Оксюморон чувств

 — Согласись, ты бы солгал, если бы сказал, что любишь меня.  Скарамучча склонил голову вбок, прожигая штиль лазурных глаз неживыми зрачками. Снежные хлопья сыпались на широкую шляпу, не задевая колючих сумеречных волос, в отличие от Крайдепринца, который даже не удосужился накрыть макушку капюшоном. Тишина расползалась по протоптанной тропинке, заливая собой отчетливые следы подошв.  Ты бы солгал, если бы сказал, что любишь меня.  О, правда? Какое огорчение. Скарамучче никогда не было дела до того, что другие думают о его чувствах. У людей слишком вольная фантазия, и они любят этим пользоваться, воображая такие причудливые вещи, что даже у архонта бы не повернулся язык такое сказать.  Но этот заносчивый алхимик по какой-то причине имел невообразимо отточенную способность к подбору правильных слов. Как бы скучающе размыкая рот, он заставлял Скарамуччу внимательно следить за каждым движением бледных уст; вслушиваться в тончайшие звуки, будто это могло бы кардинально поменять суть.  Альбедо даже не приходилось напрягаться. Предложения сами по себе переползали через губы, сваливаясь на рыхлый снег, пока он занимался привычным изготовлением алхимических компонентов или заполнял отчетности для Ордо Фавониус, словно на самом деле все его мысли были лишь заученными формулами.  Секрет был в том, что он говорил не то, что чувствовал.  То, что думал.  После затянувшейся паузы Скарамучча все же нехотя промолвил:  — Может быть, — едва двигая челюстью, он безо всякого интереса во взгляде наблюдал за элегантными движениями кисти в чужих пальцах, — Но это работает в обе стороны.  — Хм? И почему же ты так считаешь?  Если бы вопрос Крайдепринца написали на холсте, то он действительно мог бы выглядеть заинтересованно. Однако в утонченных, почти аристократических чертах лица Альбедо нельзя было заметить даже малейшего намека на увлеченность в диалоге. Это Скарамуччу не раздражало уже давно. Наоборот — он сам делал точно так же, порой удивляясь, как стойко держится его собеседник.  Но Альбедо и не держался.  Он просто таким был.  Загадочный алхимик, цели и мотивы которого никому доселе не были известны. Ему все время удавалось обводить свое окружение вокруг пальца таким образом, чтобы ни у кого даже не возникли вопросы. Будь вежлив, остроумен и ответственен — и весь мир будет в твоих руках, если только не у пят.  Так почему же он каждый раз не только соглашается на разговор, но и сам продолжает его, если они оба заходят в тупик? Почему спрашивает, когда Скарамучча нанесет визит в следующий раз? Для чего дает ему все эти ощущения? Зачем… зачем, зачем, зачем?  — Наверняка ты сказал это из-за того, что я неживой.  — И ты будешь прав, — уголок губ Альбедо задела улыбка, и он мягко повел кончик кисти вверх, чтобы сделать новый мазок.  — Ты тоже не очень-то на человека похож, — ядовито-насмешливым тоном бросил Скарамучча, — Но зачем-то ведь говоришь, что любишь.  — Это интересная тема для дискуссии.  — К черту твои дискуссии.  Крайдепринц с нотой задумчивости в глазах отложил палитру и кисть на стул, а затем сделал несколько шагов назад, чтобы рассмотреть композицию. В этот раз молчание повисло из-за него, но они оба прекрасно знали, что это лишь минутная слабость. Казалось, обильно сыпавшийся снег звенел от любого колыхания воздуха.  Скарамучча позволил себе шумно фыркнуть и понуро склониться всем телом в другую сторону. Он мог часами находиться в одном и том же положении, но в ожидании чужого ответа двигаться хотелось гораздо больше. Если бы это не было так унизительно, кукла бы шагала кругами, растаптывая под собой глубокое кольцо, чтобы позже попытаться погребсти Альбедо здесь же. Ах, было бы замечательно.  — Пожалуй, возьму перерыв, — кивнув самому себе, промолвил алхимик; сию секунду он повернулся к Скарамучче и сделал несколько кратких шагов, — У меня есть горький шоколад. Угостишься?  — Воздержусь.  — Угостишься, — повторил свой жест Альбедо.  — Воз-дер-жусь.  — Я не заставляю.  Крайдепринц подержал свой взор на чужом лице еще с несколько мгновений, чтобы убедиться в твердом решении Скарамуччи, и только хмыкнул себе под нос, будто от большого желания спел какую-то минорную нотку. Спустя мгновение он заметил, как шляпа куклы опустилась еще ниже обычного. Неужто решил полакомиться снегом вместо сладости? Ему настолько не нравятся подачки от Альбедо?  Однако, решив не задавать вопросов, алхимик плавным движением подошел к мольберту и присел на корточки. Погрузил обе ладони во внутренности небольшой сумки, где обычно хранятся художественные инструменты — и вскоре достал брусочек, завернутый в бумагу. Разогнув колени, со стороны Альбедо походил на пингвина, которого нарядили в костюм ученого, и оттого он выглядел гораздо забавнее обычного.  Упаковка зашелестела в бархате перчаток; алхимику пришлось стянуть с себя одну из них, чтобы не испачкать ткань. Его одежда переживала очень и очень многое, но настолько небрежно замарать собственный инвентарь было бы верхом неблагоразумия.  Крайдепринц вновь развернулся к Скарамучче. Тот выглядел так, будто все это время пытался придумать какую-нибудь язвительную фразу, чтобы подавить чужой аппетит. Есть прямо на глазах у голодной — голодной? — куклы было бы не совсем вежливо, но и стоять к той спиной вовсе не хотелось.  Альбедо аккуратным движением надломил темную плитку, и в его мраморных пальцах оказались две десертные дольки. Повторив методичный жест, он получил один порционный кусочек шоколада.  — У меня как раз есть еще один для тебя. Ты точно не хочешь? — в очередной раз попробовал настоять он, но получил практически агрессивное мотание головой.  Скарамуччу словно что-то терзало изнутри, и он едва сдерживался. Крайдепринц опустил дольку на спинку языка и прикрыл глаза. Горький шоколад настраивал алхимика на работу немногим больше молочного; распробовав его, можно уловить гораздо больше необыкновенных ощущений, чем от приевшегося приторного вкуса. Дав десерту подтаять, Альбедо прижал его к твердому нёбу.  Тогда-то, пожалуй, Скарамучча и взорвался. Размашистыми шагами он грозно прошел к фигуре; поднял голову, гордо смотря в океан чужих глаз. Точно искра, высеченная кремнем, проскочила в глазах куклы, и холодные пальцы сжали подбородок Крайдепринца, утянув его к себе.  Они всегда целовались по-разному. Зажатые обилием книжных стопок у стеллажей, обвитые руками друг друга, зорко подмечая изменения в ощущениях. Теперь же Скарамучча был слишком откровенен; кончиком языка уткнувшись в дольку шоколада, кукла подтянула ее к себе. Все тело мгновенно начало разъедать отвратительное чувство, похожее на только-только подступившую тошноту.  Приторно. Как же противно.  Но Скарамучча стискивает лицо Крайдепринца сильнее, отчего тот робко отвечает. Признаться честно, на миг кукле даже удалось его смутить, ведь это действительно было очень… неожиданно. Вкус, застрявший между горечью и сладостью, разделился между теплыми языками, будто на самом деле они все же поделили этот несчастный шоколад.  Ресницы, похожие на рожь, медленно упали, закрыв туманные глаза. Альбедо прикусил нижнюю губу Скарамуччи, напоследок проведя по ней собственными устами, и отстранился. Мерзлая ладонь не ослабила хватку, а сама кукла едва не презренным тоном прошептала:  — Я ненавижу сладкое, — но про тебя я такое сказать не могу, — Запомни это.  Разжав пальцы, Скарамучча стряхнул пясть, как если бы он коснулся чего-то грязного и липкого. На губах Альбедо же появилась нежная улыбка.

Я тебя люблю. Ни за что не смей мне в этом перечить.