самхейнский син'дорай

и пусть озарится алым преддверие каждого святого. и пусть восстанут из гробниц забытые, вытянув руки свои к ларам тех, кто увядших сроду не погребал. и быть посему. на скомканных ресницах, 00:19, crescent 5 illum.

ВВЕДЕНИЕ: Реакция «Бей или беги».

Выделяют два вида реакции на стресс: гиперкинетическую и гипокинетическую. Гиперкинетическая реакция на стресс, также известная как «бей или беги», представляет собой активное физиологическое состояние организма, возникающее в ответ на воспринимаемую угрозу или опасность. В таких ситуациях, мозг мобилизует организм, вызывая повышение сердечного ритма, учащенное дыхание, повышенное мышечное напряжение и выделение адреналина. Эти изменения готовят организм к действию, чтобы либо сражаться с опасностью, либо быстро убежать от нее. БЕЙ – активное противодействие угрозе. Организм мобилизует свои ресурсы и готовится к физической конфронтации с опасностью. БЕГИ – ускоренное перемещение или уход от опасности. Организм активирует свои механизмы для быстрого перемещения и побега в безопасное место.

Но суть у всего этого одна: ДЕЙСТВУЙ. Двигайся, иначе погибнешь.

***

он бледен был и мал, но рвался к небесам

Первый – ошеломляюще и самую малость вдохновляюще – снег выпал в октябре. Раскрошился блестящий стружкой, провалился сквозь крыши домов, прилип к асфальту и закрасил расписанные маркерами стены. Вцепился клешнями, не собираясь отпускать. Так безнадёжно стойко. Розоватая краска скатилась по холодному бетону, растеклась и подтёрлась, напоминая смазанную полуулыбку. От выцарапанного красным напоминания «никто не убивал» осталось праздничное «но не бил». Воодушевляюще. Феликс оскалился, хлопнув пыльным сборником стихотворений. Страницы разлетелись, застилая деревянный пол начитанно-буквенным ковром. Стрелка часов натужно сдвинулась, цокнула и выпустила своего бессильного посланника. Мёртвая сипуха с громким воплем объявила о начале нового дня. Полночь. Истинная героиня – единственная, кто отсекла пощёчину, приводя в чувства. Невоспитанная стужа ввалилась без приглашения. Заползла сквозь оконные рамы, протолкнулась в витиеватые трещины, подтаяла и трансформировалась. Молочная вода капала с потолка, разрушаясь о покоящиеся страницы опустелой книги. Стены тихо всхлипывали. — Никто не убивал, — мелодично повторял Феликс, свесив голову с пружинистого дивана. Пересчитал свисающие с гирлянды звёзды, церковные свечи в обшарпанных бутылках, соединил в гербарий коллекцию вышитых на полупрозрачной-полумазанной тюли цветов и осторожно выдохнул – лишь бы не посыпалась штукатурка. — Он тихо умер сам. Лишь бы не обсыпаться самому. Белая мумия осела на лицо, пощекотала нос, въелась в щёки. Феликс чихнул и сильно вздрогнул, испугавшись крушения письменного стола. Огляделся. Раскидистый фикус, мозаичные (сшитые из отдельных кусков ткани) покрывала, светильник-солнце и лампа-луна в розетках. Перегорелые. Шторы из миндалевидных бусин зазвенели, перешёптываясь. Заострённые ушки насторожились, прислушались, заключили явственное: вещали тайны. Не делились. Феликс не успел расстроиться – насторожился. Сверху что-то громко рявкнуло, ахнуло, обрушилось. Огневой раствор залился в голову, озаряя бесцветную кожу. Свисающее с края матраса существо рывком приняло позу непонятливой кувшинки. Удивлённо прикоснулось к лицу. Изумилось. Из носа хлынула кровь. Совсем как по-настоящему. — Летучие мыши, — вслух загадал Феликс. Шатающаяся на ржавом гвозде книжка-календарь зашелестела, оголяя внезапные истины. Одиннадцатое сентября. Восемнадцатое, двадцать девятое, тридцатое октября. Листы вскружились в воздухе, затерялись в корнях вытянутых растений. Остановились. Тридцать первое октября. Вторник. И вдруг – неожиданно для самого себя – Феликс совсем по-настоящему обрадовался. Отскочил от пружин, в два шага оказавшись рядом с разбитым оконным стеклом. Высунул голову сквозь сколотое отверстие, вдохнул осенний воздух, скрутил мотыльков во впалом животе. Разволновался, не осмеливаясь взвизгнуть – боялся спугнуть нахлынувшее осознание. Вгляделся в серость и совсем не заметил, как вспорол горло. Кожа запылала, словно к ней прикоснулись раскалённые губы. Оголили зубы. Вгрызлись, пробуя на вкус. Капилляры – будто бы впервые – полопались, запузырились багровым, вздулись и застыли озорными бисеринами. Шею обрамило янтарное ожерелье. Феликс забыл о том, чего ждал больше всего. Феликс забыл о Хэллоуине. Были зажжённые окна в туманных многоэтажных домах. Была тишина и толика меланхолии, тонущей в спутниковых тарелках-антеннах. Был невежливо посвистывающий ветер, сметающий разлагающиеся в мириадах листья. Тянулись затянутые молочными волокнами дырки в разорванных джинсах и лестничные клетки, украшенные тайными предзнаменованиями; босые деревья, среди ночи леденящие души детей сумрачными тенями; сгорбленные силуэты птиц, раскаивающиеся на жилистых проводах-качелях. Как же много было вокруг. А снега не было. В канун дня всех Святых снега не было. Сдавшись, Феликс солнечно пискнул, вихрем пронёсшись по комнате-клетке. Взвились выпавшие книжные страницы, заискрились свисающие гранатовые стёклышки, воскресли звёзды в поскучневших гирляндах. Феликс остановился у треснувшего зеркала, навлёк семеро бед на потерянную в зазеркалье душу и заледенел. Надо же. Сапфировые пряди волос болтались у блёклого лица неподъёмным грузом, скручиваясь в ракушковые спирали. Заколки-булавки вкоренились, заржавели и размножились, удерживая редкие проступающие косички. В мышиных глазах застыли хрустальные беды – так и не выпавшие слёзы – и поодиночке скопились по уголкам, играя с лунными отблесками. Губы посинели, потрескались, посыпались. Дубовая наждачная бумага. Поцелуешь – искрошатся зубы. Феликс закусил щёку, проводя рукой по подвескам-крестам на атласных лентах. Рукав растянутого до дыр свитера сполз с кисти, оголяя выступающие вены. Отвратительно. Просто чудесно. К чему ужасающий грим, если ты и сам неплохо справляешься? Феликс озарился; мало сказать, что он был просто счастлив. Счастье набивало его брюхо, раздувалось и осыпалось праздничным конфети. Словно ударили алюминиевой битой с шипами. Тошнота медленно подступала к горлу, резко притормаживая. Образумливала: не время. Не то. Не сейчас. Не этой ночью. Ноги сами понеслись к выходу. Размылись потёртые лестницы и сомкнутые в цепи библиотеки, щёлкнула лопнувшая лампочка, потухли раскинутые у краёв стен свечи. Феликс споткнулся, задев складку ворсистого ковра, перекатился через ступеньки и столкнулся со стеной. Рассмеялся гипотетический смерти, поклонился поперечной пробоине и перепрыгнул через перила, сокращая путь. Улица, затаившись, ждала его прихода. И День иссяк смертоносным вихрем. И Ночь выскользнула из-под каждого дерева, простеревшись по всему городу. Она была холодной. Резала щёки сквозным ветром, прожигала конвульсивными фонарями, отбрасывала рыскающие хозяев тени. Где-то зашелестел хитрый ветер, ещё дальше – пронеслась машина, сверкнув фарами. Подмигнула. Феликс слышал каждый шорох. Спотыкался о развязанные ленты вместо шнурков, путался в неизменных бетонных коробках, задыхался и грел руки в светящемся тумане – без малого перегретый пар. Тёплой одежды у него не осталось. Он слишком спешил, чтобы дрожать от холода, скрипеть зубами и мечтать свернуться в одеяла. Он слишком спешил, чтобы теряться. Но он потерялся. Обступившие монолитные ящики глядели со всех сторон, обжигая случайными искрами. Такие одинаковые. Однообразно тоскливые. К панельным плитам даже не нужно было прикасаться щекой, чтобы окостенеть. Выпуклая Селена подглядывала с поднебесья, касалась вытянутых тросов и расширялась. Преследовала. Вздувалась шаг за шагом, обращаясь в вероломную душегубку. Феликс спрятал взгляд, пересчитал количество пройденных шагов, пока не осознал, что топчется на месте. Вскинул голову, вглядываясь в очертания колесницы Ночи. Поиграл в гляделки – проиграл. Не моргнув на прощанье, Луна скрылась в безлико-серых тучах. Чертовщина.

но небо далеко, и даже – неба нет

Феликс завернул за угол, прошёл через бетонную арку, освещённую красным, – лампочку раскрасили акварелью – и героично не вздрогнул. Любовные признания на холодных стенах внушали ужас не меньше крутящегося по вечным пятни́цам хоррор-шоу. Феликс забивался в угол, вырывал шнуры из розеток, рассекал и выворачивал многоцветные внутренности. Но телеящик одинаково включался. Закипал. Мерцал синим ровно три секунды, шебуршал стальным ровно пять. Оживлялся и разглашал страшные басни. Перевал Дятлова, тайны исчезновения колонии Роанок, запрещённые техники коммуникации с сознанием, как убить Бога, как лечат детей-садистов, загадка Бермудского треугольника, кукольный домик Роберта, Балдуин Прокажённый, переговоры с самоубийцами, дом мёртвых в Сан-Хосе, Айзексвилльский призрак… Безотчётно – против своей воли, – но Феликс выучил биографии серийных убийц, различал психологические заболевания по радужке глаза, предугадывал кровавые сцены и наизусть пересказывал легенду о Летучей мыши-вампире. Сухие листья под ногами журчали покалеченной кофемашинкой. Они распадались, крошились и исчезали, соприкасаясь с рифлёной подошвой. Дроблёные кофейные зёрна. Такие же горькие. Такие же рыхлые – несравнимые со снегом. Феликс подобрал кленовый лист, покрутил костлявый стебель в руках и вытянул руку. Задал путь. И увидел Дом. Безотчётно – выдрессировано, – но даже теряясь, Феликс всегда находил этот Дом. Дом не был похож на другие – и вместе с тем был таким же. Его потрёпанных пейзажами стен не касались лучи фонарных столбов, сторонилась Луна и шарахалось Солнце, обволакиваясь в хмурые облака. Он всегда был в тени – и неустанно горел. Известковой побелкой, цветными репродукциями и заводными карикатурами. Иероглифы проглядывали сквозь ледниковые покровы, пробивались – не подчинялись, перечерчивались поверх. Ярко, свирепо и безнадёжно. Краска легко отколупывалась пальцем, лупилась и отпадала. Как шершавые листья с выступающими прожилками. Как сама Осень. С выпирающих чугунных балконов свисали ковры. Шерстяные нити вцеплялись в шаткие перила, перевязывались намертво, тянулись к другим домам – и увядали в темноте. Никто не знал, где они иссякали, насколько продолжительны были, – и были ли вовсе – но непременно вывешивал бельё. До утра. Пока вздутые жилы не взрывались, сбрасывая цветастые ткани. Феликс вскинул голову, сощурил глаза и вкогтился в единственное слепящее окно. Оно заливало светом всю улицу. В нём бурлила, клокотала и щебетала жизнь. Воззывала к себе, протягивая руки. Шаг вперёд. Запах сырости, воскресных газет и плетёной циновки, пропитанной ягодным кондиционером для белья. Рисунки на серых стенах. Отвисающая паутина, неморгающие – смотрящие сквозь – глаза, ажурные кресты, бредущие здесь и там жемчужные бусы. Сердца, пускающие разлапистые ветви. Вдоль, вширь, вскользь. Внутри всё тянулось и пялилось: приходилось смотреть под ноги, вскакивая по ступенькам. Где-то заботливо восседали картонные коробки, дожидаясь своих пушистых владельцев. Гнёзда в гнезде. Избушки в избушке. Лежбища в лежбище. Феликс остановился у двустворчатой двери, изучая памятные надписи. «Занимательная верёвка, сэр», — «Спасибо. Я повешусь на ней, сэр».

пойми — и жить легко, — ведь тут же, с нами, свет

Дверного звонка поблизости не находилось. Феликс пожал плечами, подобрал покоящуюся в углу бутылку соджу и разбил о стену. Голосистое эхо отскочило от расколотого стекла, содрогнулось и пискнуло. Взвыло, разлившись по водосточным трубам. Растормошило жителей каждой квартиры. Феликс услышал свирепое рычание, прежде чем дверь отворилась. Едва ли не прихлопнула к полу. — …и с тем же треском разлетятся ваши головы, стоит мне ещё раз только услышать… Его кофейные волосы, мотающиеся у лица тёмной канвой, касались плеч. Платочный галстук с замшевой брошью выпирал из-под жилета с расстёгнутыми пуговицами. Разодранными. Сетчатая блузка перепачкана янтарными органами – селезёнка надоедливо прилипала к рукаву. С шеи свисали нефритовые бусы, стеклянные иконы, ржавые цепи-сердца, животворящие кресты и медные ключи, интенсивно побрякивая. Феликс молча изумился, как его тонкая шея не сгибалась пополам. Он был похож на вампира. Он сжимал замазанное остриё гидравлических ножниц в ладони, прижимая к груди. Не дышал. И не моргал. — Феликс, — без утайки опешил он. Так доверительно. — Джинни, — неприкрыто расстроился Феликс. — Ты забыл, — проницательно. — Не поверишь, но я тоже. Так странно. Ждал этого весь год и – ты только представь! – забыл, — он толкнул парня в плечо, заходя в квартиру. Зазвучали втянутые в карманы листья. — Не цепеней. Если в руках орудие убийства, то спрячь. Оно тебе ни к чему. Джинни мотнул головой, огляделся и со скрипом захлопнул дверь. Не запирал. Знал, зачем Феликс здесь. — Я чуть не умер, пока шёл сюда, — разоткровенничался Феликс, неторопливо шагая по длинному коридору. Бесконечному. Кремовые обои расписаны дивными картинами, шпионящими из-под углов. — Дважды. Сначала поцеловал стену, а потом пропал в темноте. Нелепые смерти, правда? Раскрошить голову о блоки, покрыться слоем льда. Так глупо. Ведь ещё даже не зима. — А зимой? — не сдержался Джинни. — А зимой замёрзнуть было бы лучше? «Правильнее», — хотел было поправить Феликс. Вместо этого раскрутился на пятках и выдал: — А зимой бы я пришёл к тебе. Пронёсся сдавленный смешок. Джинни посмотрел снизу вверх, зацепил пальцами лазурную косичку и заскрипел вплетёнными булавками. Феликс постарался натянуться тугой струной, выпрямившись. Бросал вызов. — Ты ведь даже сейчас пришёл не ко мне, — отгадал Джинни. Знал, за чем Феликс здесь. На ухо. Словно неизречённая тайна. Шёпот захлестнул жаром так, что стало трудно дышать. В секунду. В мгновенье. В побуждение. Вместо тугой, Феликс, сердясь, натянулся мучительно чувствительной струной. Громко выдохнул, отвернулся и зашагал на кухню. — Верно, — признал он. — Я опечален, но не слишком. Привык. И ты тоже. — Не слишком, — передразнил. — Я уверен, что ты притворяешься, — возразил Феликс. — Очень-очень скверно. Он всегда говорил, что вы один человек. — А я – что разные. — Лжец. — Нет, — вымученно. — Да, — сердито. Феликс вытянулся к ручке закрытой двери, забренчал серёжками и всеми силами постарался остыть, как вдруг вспыхнул. Спина срослась с нагромождёнными друг на друге слоями краски, проронила разряд и выпрямилась. Подалась вперёд. Так бессознательно. Так всежеланно. Феликс прикрыл веки и ощутил пламя на губах. Оно беспощадно кололо кожу, расщепляло и жалило. Останутся ожоги, если не поглотить целиком. Распалённый язык очертил нижнюю губу, скользнул вниз и выжег шею. Дотла. — Ну? — спросил Джинни, съедая острые ключицы. — Он так умеет? Волосы – воронье крыло. Жестокие, колющие, нетерпеливые. Феликс оттащил ненасытную голову за затылок, скрутил локоны и заставил взглянуть на себя. Выплевал: — Может и лучше. Солгал. И даже не поверил в собственную ложь. Джинни прыснул, закатал глаза и расправил плечи. Испарился, отворил кухонную дверь и окончательно исчез. Феликс с несколько секунд вростал в стену, прежде чем собрал себя по обломкам и направился следом. Безрассудность. Кухня ударила по лицу. Прошлась по палящему зною на губах, вспорола синяки на шее и вынудила закровоточить. Феликс окоченел, вцепившись в широкую раму. Всюду разбросаны тыквы. Улыбающиеся, сердящиеся, лучащиеся. Так не хлыстало с самой... — Ты забыл не о Хэллоуине, — разгадал он. Приклонился перед затейливым косяком. Ослаб, но устоял на ногах. — Ты забыл обо мне. Так не было больно с самой смерти. — А ты разочаровался, увидев меня, — напомнил Джинни. Подкрался к столешнице, развернувшись спиной. Заскрежетал трухлявыми ножницами, истерзанными тыквенными потрохами. Феликс даже нашёл в себе силы фыркнуть. Тухло – ни толики вампиризма, помимо фрака. — Так что мы квиты. — Он бы не забыл. Он обещал. — Но я – не он. — Враньё, — не унимался Феликс. — Ты всегда врёшь. Вы оба. Зачем ты это делаешь? Почему нельзя просто признать правду? Джинни растёл вдавленную переносицу, откинул домашний скальпель и вгляделся в лицо Джека-О-Лантерна, поедающего своего меньшего брата. Оскалился и вжал язык в нёбо, не шевелясь. — Убьёшь меня – убьёшь и его, — предупредил он, двигая одними губами. К горлу придавливали что-то холодное и грязное. Осколок от разбитой бутылки соджу. Феликс еле унимал безмолвные слёзы, свободной рукой пересчитывая лихорадочный пульс на сонной артерии. Кровь лилась полноводной рекой, затекала за пальцы и сносила течением. Капала на пол, расщепляясь о дерево. Нет, Феликса никогда не целовали так. И никогда Феликс – ни при жизни, ни при смерти – не был настолько зол. — Но ты уверен, что вы разные. — А ты убеждён, что одни, — насмешливо. Издевательски – ведь почти что на смертном одре. — Осмелишься проверить? Кровь вспенилась, забурлила и зашипела. Пустила пар. По коже брызнул раззадоренный яд, доставая костей. Перебирал. Обшаривал. Феликс даже не пискнул – придавил к коже цветастый осколок и слизал рельефную полосу выступающего пурпура. Джинни взвыл от разжирающей боли. — Осмелюсь, — подтвердил Феликс. Смягчил давление, кропотливо смазал остатки крови. — У тебя, Джинни, был выбор, — стекло скользнуло вдоль кадыка, обогнуло вздутость и остановилось. — А теперь осталось два знакомых варианта. Так что, будь милостив, ты либо бей, — он прокрутил инструмент возмездия в пальцах, исследуя узористые разводы. Тыквенный аромат воткнулся в ноздри, впитался в одежду и просверлил череп, — либо беги. Страх маскировался в пёстрых стенах, рябил в глазах и дырявил шею. Исчезал, появлялся, проваливался сквозь доски, воскресал и натекал вдоль крови. Она бесновалась, желая большего. Феликс показательно игнорировал раскупорившуюся прорезь. Дважды не умрёшь. — Позволь хотя бы забинтовать тебе шею, — хрипло взмолился Джинни. Тошнота накатила к горлу. Феликс аж скривился. — Не притворяйся им, раз играешь себя, — взверел он. — У тебя пять секунд для принятия решения. — Десять. И отойди от меня. — Семь, — Феликс сделал шаг назад, туда-сюда рыская зрачками. Столешница. Дубовый веник в углу комнаты. Свисающее – всё в этом доме оттягивалось, спадало и моталось – бельё. Растения на стенах. Заметки на обоях – он даже вычитал своё имя. Лучи в стекле. Суета всех сует. Крест подле выцарапанного «береги себя для финала». Чёрные кошки, прохаживающиеся по балюстраде. Полуночные замки. Бритые черепа-удобрения, помогающие всходящим растениям. Каждый сантиметр прокурен нещадным праздником. Феликс готов был зарезать от обиды. — Шесть... Забренчали металлические утяжелители, соприкасаясь друг с другом. Джинни рванул с места, угасая во мраке. Входная дверь громко хлопнула, роняя висячие замки́. Верное решение. Мёртвого не выпотрошишь.

П я т ь

Феликс запрыгнул на столешницу, глядя в полукруглое окно. Качнул ногами, измождённо зевнув. Уличные светила затихли, потускнели и померкли. Беспросветная тьма; не к чему даже отколупывать стекляшки битым осколком. В ней душно и противоестественно тесно. Она сворачивает, обвивает и завёртывает в язвительные ковры с выступающими иглами. И знает только один – как ни противься, силясь скривить, – путь. Феликс упёрся ладонью в подбородок, считая прошмыгивающие секунды.

Ч е т ы р е

У сумрака одна тропа. Она повлечёт за собой, даже если обмануться, скрывшись в свету. Кухня никогда не менялась – и всякий раз Феликс находил в ней что-то новое. Отвисающий с трубы кардиган. Прогулочная трость – придавала старости – и фетровая шляпа неподалёку. Порхающие в воздухе фотографии без крыльев (с крыльями – те, на каких был он сам). Люстра-свечник и шаткая лестница, ведущая в никуда. Книжный шкаф с недостающими книгами. Феликс возликовал, подсчитывая пробоины. Потешился, перехватывая осознание: точно в цель.

Т р и

Со скрепляющих ящики проволок спадали перевёрнутые летучие мыши. Феликс притаил дыхание и внезапно окаменел, проворачивая тормознутую пластинку грёз.

Д в а

Свалившийся табурет. Отвисающие шнуры. Летающие мыши.

О д и н

огнём горит эфир, и ярки наши дни, — для ночи знает мир внезапные огни

Резко спрыгнув со столешницы, Феликс рванулся в бег. Чернота застилала рваной пеленой, вдавливалась в зеницы и щекотала горло. Ноги переплетались, оступались о зеркальную гладь и мчались вперёд. Пулемётно. Феликс никогда – ни при жизни, ни при смерти – так быстро не бегал. У Ночи на 31-е прорезались зубы. Отточенные. Некрасивые. Залитые кровью. В их пробоинах пестрели капканы с раздавленными конечностями, скрошенные пули и мотыльки с белыми крыльями. Она шипела, изливаясь вязкой слюной. У неё было две пары глаз, две головы и два туловища, растягивающихся кривой дугой. Её зрачки блистали повсюду; не моргали и не улыбались. Таращились. Пожирали взглядом. Стоило лишь поднять голову, прекратив смотреть под ноги, как... Феликс вклинился в потёртый дорожный знак, громко ойкнув. Ударился лбом. Бесстрашно обернулся, потёр место потрясения и бессильно выдохнул. За спиной шушукались листья и звездились керосиновые лампочки. Благословение. Никто не схватил за руку, не выскочил втихомолку и не выклевал глаза, расплатившись за выпотрошенную тыкву. Почка за почку. Жизнь за жизнь. Его Дом ничем не отличался от всех остальных; образцовая копия блочных копий. Стены не раскрашивали выцарапанными исповедями, дети не забрасывали камни в окна, а взрослые обходили стороной. К нему не прикасались, Его боялись и слагали безмозглые легенды – Феликс обижался лишь украдкой, не подавая виду. Его Дом всегда – и при жизни, и при смерти – был в тени. А светился впервые. Феликс скрипнул дверью, миновал четверть оборота, окрестился, попомнив про святость, трижды плюнул через плечо, завернул за угол и замер. Ведь светился не Дом. У него были прозрачные, как лунное сияние, волосы, перекрученные в хвост – на всякий случай – марлевыми бинтами. Шёлковые пряди укладывались вдоль скул перламутровыми ракушками, занятно кудрявясь. Шею стягивал кашемировый шарф, с краёв которого болтались художественные кисти. Контурные. Веерные. Ретушные. Усечённые. Малярные. Он был похож на искусство – и являлся им. Очевидное воплощение. На смятой джинсовке виднелись пришитые сушёные цветы, пластыри и заколки-звёзды. Прислонившись к раме откупоренного окна, он стоял на подоконнике, выкуривая сигарету. И нечистых духов. Светился тот, кто был в Доме. Феликс прирос к первой ступеньке лестничной площадки, не сводя внимательного взгляда. Вдохновлённого. Безмерно живого – стекольца нечестно пропитались влагой. — Привет, — первым подал голос он. Так уветливо. Нежность коснулась феликсовых щёк, впитавшись багряно-розовым. — Искал? Он был тихим и ничем не звенел. Слова – чудотворная песня, отлетающая от зеленоватых стен океанскими волнами. Ему было здесь не место; он не вписывался в тоску и умирание. Феликс ужаснулся, проносясь по тёмной лестнице. — Хёнджин, — откровенно мягко. Звучало как признание в любви. Хёнджин это прочувствовал, заглянул за глаза – в самую душу – и по-доброму улыбнулся. Потушил окурок о обшарпанную краску и выбросил в окно. Погибнет в потёмках быстрее, чем успеет коснуться земли. — Нет. Нет-нет. Скажи, что я сошёл с ума, и ты мне видишься. — Тогда придётся солгать, — Хёнджин сдавил плечи и спрыгнул с подоконника, втолкнув руки в карманы. Воздушно. Как призрачное облачко. Не источал ни звука, за исключением изливающихся слов. — Неужели не хотел меня видеть? Насмешливо. В точности так же. — Не здесь, — Феликс помотал головой, теша самого себя. — Ты не можешь быть здесь. — Тем не менее, — запротестовал. Примитивно. Играючи. — Где он? Он должен быть здесь. Не ты. Иначе быть не может... — Феликс. — Я видел его. Он был передо мной. Прямо как ты сейчас. Но ведь ты мне чудишься, а он – прямо как реальный. Разве не должно быть наоборот? И вновь он всё отрицал, и всё забыл, и я практически... — Посмотри на меня, — Хёнджин опоясал колотящиеся плечи, прикрывая собой. Терпеливо. Феликс безгласно распахнул рот, ощутив лёгкое касание. Слёзы быстро-быстро залились за веки, осушая кожу. Выкрашенные в чёрный ногти подцепили обереги, пригладили шею и обрисовали лиловые синяки. Утешали. — Я здесь.

но он любил мечтать о пресвятой звезде, какой не отыскать нигде, — увы! — нигде!

И Феликс только сейчас осознал, как Хёнджин вырос. Стал на целую тыковку длиннее. Приходилось задирать подбородок – совсем не гордо, – чтобы взглянуть в глаза. Я. З. Д. Е. С. Ь. Его могли раздавить, вкрапив в землю, всего два слова. Феликс не мог поверить в них, но верил ему. Неизменно. Непрерывно. Короткие пальцы выпрямились, растянулись и упёрлись в грудь. Тык-тык. Тык. Чрезвычайно бережно – боялись то ли сломать, то ли сломаться. Феликс утих, потух и охладел. Беспокойно присмотрелся к родинке под глазом, на щеке, попялился в бескровные губы. Сжался, смешавшись с горбатой тенью. На манер погашенного фонаря. И продолжал тыкать в сердце. — Дыру проковыряешь, — шепнул Хёнджин, разглаживая бирюзовые волосы. Пузатые булавки проскальзывали сквозь пальцы, карябали кожу и ударялись друг о друга. Бренчали. Хёнджин негласно подметил, как невозможно шли Феликсу тонкие косички. — У тебя гематома на лбу. — И на шее, — подсказал. — Знаю. А про ту, что на лбу, – нет. — Откуда? — Феликс нахмурился и хмыкнул носом. Уточнил: — Знаешь. — Ты в курсе. — Напомни. Хёнджин выдохнул, извлёк липучку из кармана-пропасти (Феликс не понимал, как в нём может уместиться целая аптечка), прошелестел бумагой и прицепил бессмертную панацею на кожу. У него заметно недоставало аптечки и всегда имелись при себе только пластыри, но даже это напоминало Феликсу чудо. Что-то зацепилось за лоб. Бархатное, кружевное и тёплое. Только что вытащенное –совсем как тыквенный пирог с россыпью шершавых листьев – из печи. О него не ошпаришься, добыв саднящий ожог-напоминание, не растаешь от температуры и не содрогнёшься, встретившись нос к носу. Оно источало свет, струилось, взывало к себе. Феликс приподнялся на цыпочки, сгрёб мохнатый шарф и первым поцеловал в губы. И это было лучше страха, азарта и пылкости. И среди всего мёртвого – оно было самым живым. — Ты и есть летучая мышь, — наконец признал Феликс. Испустил разогретый воздух, закрыл глаза и успокоился, но снова и снова выискивал губы. Выпрямил ладонь, смяв серую ткань джинсовки. Сунул под сердце. — Ещё тёплое. Но не бьётся. У вас обоих, — скорее для себя вспомнил он. Хёнджин посмотрел с любопытством, склонил голову и подсунул руки в карманы чужих брюк. Аккуратно кивнул. — Если бы ты только знал, сколько страшилок на ночь сочиняют о разорванном в клочья мальчике-призраке, обитающем в тёмном-тёмном доме на тёмной-тёмной улице, шебурша в стенах тёмной-тёмной квартиры №9/11 свои тёмные-тёмные дела, то также бы размножился. Поверь. Одного такого меня, — звучало почти как обвинение, — не доставало на одного такого тебя. Ветер стрельнул окнами, развил волосы и просвистел. Хёнджин дёрнулся, укрыл Феликса от суровых метелей – привычка – и насторожился. Шею продуло. Отпад. Длинные кисти с грохотом обрушились на пол, затянулись тканью и спрятались. О-т-п-а-д. Хёнджин отреагировал с замедлением: преклонил голову, слегка потупил и смирился. Осязаемо. Феликс прощупал, как охладело покойное сердце. Вокруг хёнджиновой шеи обвивались отпечатки занимательной верёвки. Феликс в поддержку уронил страховидные слёзы и заклевал подбородок. Щёки. Кончик носа. Край губы. Всё, до чего только смог дотянуться. — Это ничего, — бегло подхватил он, — пройдёт. — У меня первые дни тоже из горла лилось. Да так, что пришлось научиться плавать, чтобы не утонуть в крови, — попытался рассмеяться; закашлялся и выбил утешительные стуки по спине. — Спасибо. Так вот, всё проходит. И это тоже пройдёт. Первым временем будет сложно, но дальше – легче. Веришь? Поверь, ведь я уже пережил смерть. Только эта Ночь другая. Не страшная, честно-честно. Я предполагал и полагал, что будет тяжелее; всё-таки, можно умереть снова. Не физически, но хуже. Было холодно – от Дома и улицы – и тепло – от ещё не остывшего Хёнджина – одновременно. Летучая мышь согнулась и неторопливо сцеловала ледяные слёзы. Безотчётно, – некрепко желая – но Феликс знал, как холодно после Смерти, что нужно делать, чтобы спастись от второй погибели и как отличать стук человеческого сердца от тиканья настенных часов. Припас сшитые одеяла и коллекцию похищенных книг. «Хладнокровное убийство», «Экстаз», «Лёгкий способ бросить курить», «Луна и грош», «О дивный новый мир», «Убить пересмешника», «Истории обыкновенного безумия», «Ночь нежна». Х-Э-Л-Л-О-У-И-Н. Ровно в этом порядке. — Я понимал, что ты скучаешь... — начал Хёнджин. — По тебе, — перебил Феликс. — Но для этого тебе не нужно было умирать. — ...здесь. По жизни. Поэтому прихватил краски и тыквы. Прихватил. Словно на пару слов заскочил в гости. Умирая, Хёнджин уносил с собой припрятанные в карманах сигареты – для себя, – муниципальную библиотеку, непревзойденную матушку Осень, сушёные цветы, пластыри, бинты-ленты в волосах, тыквы, краски (старые, новые, масляные, люминесцентные, дивные, блёклые), задушевную ласковость и маленькую жизнь – для Феликса. — Вечный Хэллоуин, — обобщил Феликс. — При жизни я мог о таком только мечтать. И ведь дело было в том, что Феликса закололи в канун Хэллоуина, перехватив в подворотне. Ровно год тому назад. Пятеро – с ножами – против одного – с глупой улыбкой, косичками в волосах, растянутым свитером и первым снежным комом в ладонях. Они не зубоскалили, не потешались и даже не пытали. Поставили перед выбором: бей или беги. Феликс отпарировал: вспомнил о третьем варианте, который вычитал из сомнительного руководства по самозащите. ЗАМРИ – предполагает пассивное поведение и замедление движений. Организм приостанавливает активность и пытается минимизировать свою видимость или обнаружимость в надежде, что опасность пройдёт мимо. Не получилось. На него набросились, как голодная стая волков бросается на человека. Не осознавая, как именно, но Феликс дополз до Дома, размазался пластом и проткнул шею ржавым гвоздём. Кровь захлестала маленьким океаном. Снежные отголоски лились с волос, ботинок и сломанного носа. Его лишь немного помяли – заключительный удар он гордо нанёс себе сам. Убедился, что смерть – это выбор. Вычитал, что только самоубийцы застревают между миров. Попытал удачу, прокрутил металл в трахее, и – как ни парадоксально – выиграл куш. Его тело отыскали быстро. Быстрее, чем ищут ветра в поле. Зашумели, загудели, засобирали вещи и покинули, оставив Дом заброшенным. Феликс успел всего-навсего похлопать дверьми, поскрипеть половицами, пооткрывать окна, поиграться с тенями и пооткручивать дверные ручки. Не со зла – для забавы. А вот Дом обозлился, зарос тенью и покрылся слоем смерти. Хлопнул ставнями, воздвиг преграду и вобрал в себя. Никого не впускал. Не выпускал единственного, кто поселился в его стенах. Феликс был даже не против, но безмерно скучал по Хёнджину. Да так, что соорудил целую библиотеку в стенах Дома. В стенах. Вместо них на лестничной площадке ютились книги. Повсюду. — А чердачным, призраком, всё-таки, стану я, — озарился Хёнджин. — Тебя ведь даже, — ужаснулся Феликс, хватаясь за мягкую руку, — не найдут. Сюда никто не приходит и никто не выходит. Хёнджин хмыкнул. Продумал всё наперёд. Переплёл пальцы, поцеловал замок и тихо признался: — Никто не вспомнит и не заметит. Ни один человек не стал бы меня искать, за исключением тебя. Но ты уже давно здесь. Феликсу больше было нечем плакать. Хэллоуин – то, что не всегда о скалящихся тыквах, драных чёрных кошках – загробных проводниц, – пауках с верёвочными цепями, летучих мышах и ядовитых сладостях. Он о подкравшейся со спины Смерти, одержимых возмездием духах, страхе, запущенных кладбищах, на которые уже никто не придёт, утилизированные могильные плиты и висящие на верёвках... Шмыгнув раскраснелым носом-кнопкой, Феликс вытянулся, высунул первую подвернувшуюся книгу из имитированной читальни и протянул Хёнджину. — Тогда мы идём чтить память мёртвых, выворачивать внутренности тыкв и чиркать на их грустных лицах весёлые улыбки, — празднично сказал он. «Хроники странствующего кота». Хёнджин перехватил корешок и косо улыбнулся. — Ни дня тебя не забывал. Непредсказуемая откровенность. Феликс вскинул голову, приподнял брови и будто бы удивился. Понарошку, ведь в этом был весь Хёнджин. Его Хёнджин. — Иначе и быть не могло, — он подцепил ткань белеющей футболки и повёл за собой вдоль лабиринтов Дома. Раскололся в ответ: — Я тоже постоянно о тебе думал. Хёнджин треснул, разделившись на две части. Как случалось всегда. Хэллоуин – то, что не всегда о негасимом счастье. Порой он о заблудших душах, вынужденных побегах, оживотворенных Ночах с отточенными клыками и висящих на верёвках телах. Джинни – вампировидный юноша с перепачканными рудо-жёлтым руками – покачивался на запыленном чердаке с обвитой вокруг шеи верёвкой. Бессрочно бледный. Вовек мёртвый. Бездушный. И ведь дело было в том, что Хёнджин никогда не лгал, утверждая, что они один человек. Равным образом, как не врал Джинни, заверяя, что разные. И ведь дело было в том, что у одного была душа. У другого – туша. Бездыханное туловище моталось взад и вперёд, не успев сбежать от Смерти. В конечном счёте, дело было в том, что ещё ни одному живому ещё не удалось скрыться от роковой Ночи на 31-е. У неё вырастали бесчисленные – гибкие, искалеченные, трёхлапые – конечности, плодились веки, набухали рты и заострялись мясистые наросты. Она была везде. Она была всем. Стоило лишь поднять голову, прекратив смотреть под ноги, как безотчётно свалишься в её клешни. Затянешь петлю. И опомнишься только тогда, когда выломаешь последний шейный позвонок. В мёртвых глазах Джинни – невообразимый ужас. В мёртвых глазах Хёнджина – немыслимая радость.

дороги к небесам он отыскать не мог

Он всегда был один.

и тихо умер сам, но умер он как бог

Их всегда было двое.