Детективное агентство "Анна и её духи" - 2. История девятая. Итальянская канитель.

— Я не слышала о Димарко много лет, — сказала Агата, вытряхивая пепел из трубки и тут же набивая её заново. Гастон поморщился. Столько курить — никаких легких не хватит, но покашливания или искаженного голоса он не заметил, как ни странно. У заядлых курильщиком обычно всё это присутствует. — Я делала свою работу, и год за годом список тех, кто мог быть мне полезен, рос. Мне уже было достаточно отправить пару посланий, чтобы моим людям выправили документы или дали работу, это значительно облегчало жизнь. Мне не нужно было лично заниматься текущими вопросами, на меня работал целый штат. Вам, молодой человек, это ведь знакомо? Гастон вскинул брови. Старуха хитро улыбалась, поглядывая на него. — Согласитесь, когда у вас глаза и уши там, где ваши интересы могу быть ущемлены, жить становится не в пример проще. Агентурная сеть не служила его личным интересам, но в общем и целом с утверждением итальянки Потье был согласен, поэтому кивнул. Агата довольно улыбнулась. Ей нравилось, что её лидерские качества и прозорливость в организации работы признавала не только она сама и те, кто от неё зависят. Всё же она была несколько тщеславной. — Однажды ко мне пришла Флориана. Она была уже взрослой и красивой женщиной, я бы не узнала её, хотя знала, что и она вслед за своими родными стала выступать на сцене, только никому из Димарко уже не было нужды переезжать из города в город в своей кибитке. Им уже малы были самые известные театры и площадки, такое имя они сделали себе. Флориана привезла с собой письма от деда, который еще был жив, и от родителей, чтобы у меня не было сомнений в том, что она — это она. По тому, что было указано в посланиях, я уверилась, что всё в порядке. Тут женщина тяжело вздохнула и отложила трубку, с сожалением глядя в окно, за которым маячила макушка одного из её людей. — Я так надеялась, что у Маттео и Франчески хватит ума сделать так, чтобы их дитя не оказалось в том же положении, что и они сами. Я полагала, что их собственная история научила их чему-то. Но нет, все тщетно. Хотя в этот раз не благодаря родителям, а благодаря своему ухажеру. Агата досадливо поднялась с места и принялась ожесточенно рыться на одной из полок шкафа. — Женщина ради мужчины, которого любит, может рискнуть многим, даже жизнью, а я сразу поняла, что Флори влюблена. Любовь делает женщин глупыми. И жертвенными. Я ведь поняла, что она не совсем понимает, о чём просит, а её родители не стали бы действовать через неё, если бы она играла вслепую. Штольман вдруг обозлился на своего брата. Рисковать так своей женой — что за безрассудство? Даже если она уверяет его, что она готова и желает этого всей душой — ну как так можно? Можно ведь по-другому! — Я даже не знаю, что лучше, — остановилась на мгновение Агата, — знать в полной мере, во что ввязываешься, или действовать наощупь. Это ведь мнимая иллюзия безопасности: попади она в руки тех, против кого играла, её не спасет то, что она сунула в их дела лишь кончик носа. Она посмотрела на Штольмана. — Так ведь и вышло, да? Раз она не вернулась. Не дождавшись ответа, Агата махнула рукой и покачала головой, спрятав от собеседников лицо. — За эти пять лет мы виделись всего два раза, — проговорила она глухо, перейдя на другую полку, вороша бумаги и роняя часть из них на пол. — В тот первый день, когда она пришла ко мне с письмами, и пять дней назад, когда она привела ко мне мальчика. Всё это время мы общались не лично. Отследить нас не могли, я вас уверяю. Когда я попыталась выполнить первую просьбу Флори, я сразу поняла, что проще засунуть руку в улей диких пчёл, чем искать нужных людей и не попасться. Никакого личного контакта, это было моё обязательное условие. Она наконец нашла перевязанную стопку желтоватых листов и повернулась к Штольману. — Мне больше нечего вам сказать, — протянула Агата листы Штольману. — Здесь есть что-то, что может вас заинтересовать, и если вы умный человек, а это так, я уже успела в этом убедиться, вы все поймете без моих объяснений. Это наша последняя с вами беседа. Завтра вы уже не найдёте меня здесь и вблизи Берси, даже если очень постараетесь. Слишком многое за последние несколько дней мне перестало нравиться. Штольман молча взял листы, надел шляпу и, положив шкатулку и листы под пальто, сжал набалдашник трости, готовясь уходить. Он понимал, когда следует считать разговор оконченным. Гастон, собравшийся уже возмущаться, промолчал, видя лицо своего опекуна. Он явно обдумывал следующий шаг и этот шаг должен был быть сделан не здесь. — Я лишь об одном жалею, — проговорила Агата, вновь берясь за трубку. Глаз на Якова и Потье она уже не подняла, — что привела мальчика к вам. У меня не было другого выхода. Он оказался Штольманом, а все здесь знают Штольманов. Мне не тридцать, не сорок и даже не пятьдесят лет. Я не могу дать ему безопасность, как когда-то его бабушке и дедушке, я не могу играть против тех, кто мог прийти за ним, с той же легкостью, что прежде. Мои зубы истерлись, а мои связи… мои связи уже готовы сами подтолкнуть меня в спину, чтобы все забыли наконец про их секреты, ведь что взять со старухи. Я ведь думала, что он и в самом деле ваш, вы ведь видели его фотографию. — Видел, — кивнул Штольман. — Я надеюсь, он теперь безопасности. — Да. — Хорошо, — сказала Агата и откинулась на спинку стула. — Тогда я не буду сожалеть так сильно. Она вновь раскурила трубку, смотря в потолок и давая понять, что разговор окончен. Штольман молча поклонился, прощаясь, и они с Гастоном вышли из комнаты. Первая часть их планов увенчалась успехом: у них появились не исследованные пока документы и шкатулка.