Детективное агентство "Анна и её духи" - 2. История девятая. Итальянская канитель.

Рождество 1905 года получилось мрачным. Утром, увидев Якова и выслушав его рассказ, Флориана окончательно расклеилась. Человек – существо странное и противоречивое, и не зря люди говорят, что надежда умирает последней. Несмотря на полугодичное отсутствие, несмотря на то, что Аня никак не могла узнать подробности, которыми делилась с мужем, просто так, несмотря на то, что сама Флориана слышала от Анны, когда она говорила от имени Аурелио, женщина хранила в самом дальнем уголке своей души искорку веры в то, что этому есть какое-то другое объяснение. Лио мог был жив, мог, просто… просто… просто что-то случилось. А теперь пути назад не было. Слез не осталось. Возможно, они могли бы выкорчевать из сердца пульсирующую с каждым ударом боль, которая ни на секунду не переставала с тех самых пор, как Флори увидела своего мужа. Аня отговаривала её сначала, но сдалась в конце концов, потому что ничто не могло переменить её решения, да и Штольман сказал, что так, возможно, станет немного легче. Странным образом так и случилось. Окончательный гвоздь в крышку гроба, так сказать. Ничего не изменить, но и тягучее ожидание, с каждым вздохом делавшееся все невыносимее, ушло. Боль, заменившая его, была сильнее, но правильнее, что ли. Теперь было понятно, по крайней мере, что делать дальше. Дела были сложные, долгие, требующие усилий, но это было сейчас Флориане необходимо. Внешнее заменит внутреннее, на немного, но это поможет продержаться первое время. Штольман и Аня не оставляли новообретенную родственницу ни на секунду. Яков, стоя рядом с Флорианой у тела брата, засунул руку в карман и достал оттуда кольцо. - Это было в одном из его сапог, - сказал он, протягивая украшение женщине. Флори, в которую Аня влила двойную дозу успокоительного, оторвала взгляд от мужа и посмотрела на Штольмана. - Это его обручальное кольцо, - произнесла жена Аурелио. Дрожащими пальцами, она взяла кольцо и прижала к губам. Голова была как в тумане, спасибо Аниным каплям, но на сердце на секунду стало тепло. Лио дорожил ей, раз хоть и снял кольцо, но не оставил его, а взял с собой. Золотой ободок примостился рядом с её собственным, он был ей велик, но Флори сжала кулак, чтобы не потерять его. – Что будет с ними? – спросила она, вопросительно глядя на Штольмана. - Казнь. - Я хочу это увидеть, - проговорила Флориана, сжимая кулак еще сильнее. Кольцо впилось в кожу, причиняя боль. Это отвлекло женщину от ярости, которую не могли заглушить никакие успокоительные. Она должна убедиться, что виновные будут страдать не меньше, чем Лио, что они заплатят, что больше не будут ходить по земле. Пусть не её руками, но они будут уничтожены. Штольман кивнул. Он начал привыкать к характеру Флорианы. Ей нужно было получать несомненное материальное подтверждение всем важным событиям, чтобы идти дальше, потому он и привез Аурелио сюда. Без этого шага ей было бы гораздо хуже. Другое дело – Карл. Ему напротив стоило сказать все гораздо мягче. И совершенно точно не показывать тело. Хорошо, что дети и Аня не оставляли его одного, не давая погружаться в мысли. - Мы должны уехать, - сказала Флориана, снова переводя взгляд на мужа. Столько всего нужно сделать! Надо перевести Лио в Италию, нужно оформить документы, нужно получить разрешение и сопровождение. Голова шла кругом. – Сразу после Рождества приедут мои родители. - Не говори глупостей, - покачал головой Штольман. – Пусть родители едут к нам. Дом большой, найдем, где разместиться. Да и не нужно вам сейчас одним быть. Флориана ничего не сказала, но она была благодарна. Благодарна за помощь, за то, что её ни о чем не спрашивают, за то, что приняли сразу и как-то по-родному, что ли. Благодарна за Карла. Как бы она справилась, она и представить не могла! И сейчас Штольманы были готовы принять её родителей. Как же она хотела увидеть маму! Возможно, тогда она сможет поплакать. Пока на сердце была ледяная пустыня. Флориана взяла у Анны черное платье и, казалось, замерла, механически выполняя какие-то действия, совершенно не осознавая, что делает. Дети притихли, понимая, что Рождество в этом году будет совсем не веселым. На улицах никто не пел, не устраивал рождественских спектаклей, даже ярмарок не было. Слышались только гневные крики людей и звуки разрушения. В церковь идти не решились, потому что Поль прислал записку, что восстания подходят к пику, толпе достаточно неправильно брошенного взгляда, чтобы наброситься на прохожего. Церкви не сдавались и проводили мессы, но после того, как одну из них подожгли, прихожан значительно поуменьшилось. Люди не решались выходить из дома. Рождественский ужин прошёл напряженно. Подарки не сумели перекрыть общего мрачного настроения, поэтому кусок в горло никому не лез, даже Гастон отложил вилку, съев пару кусков окорока. Мадам Агнес сходила с ума, сама, впрочем, также почти не притрагиваясь к блюдам. Единственное, что примиряло её с действительностью, - это тот факт, что бедняки в Рождество получат много вкусной еды. Продукты в этом доме не пропадали зря. После ужина, который почти полностью унесли обратно на кухню, все в доме расселись в гостиной, глядя на наряженную елку. Молчание изредка прерывалось быстро затухающими диалогами. - Христос родился сегодня, - произнесла Софья, гладя по голове заснувшую Лидочку. Ей было жаль всех вокруг. Она видела черную дымку горя вокруг Флорианы и Карла, видела серую пелену возле сердца отца, видела тревогу матери. Но это ведь Рождество! Хоть чуть-чуть надо воспрянуть духом! – Надо спеть ему приветственную песню! Она оглянулась на взрослых. Нет, никто не будет сейчас петь гимны, радость от рождения младенца Христа не могла перекрыть скорби. - Давайте споем «Тихую ночь»? – предложила Марта. Младшим надо было хоть немного отвлечься, а то не Рождество, а действительно поминки! Гастон кивнул, все немного приободрились. Вдруг чистейший хрустальный голос зазвучал в гостиной, заставляя всех взглянуть на его обладательницу. Addio fenesta, rèstate 'nzerrata ca nénna mia mo nun se pò affacciare... Io cchiù nun passarraggio pe' 'sta strata: vaco a lo camposanto a passíare! 'Nzino a lo juorno ca la morte 'ngrata, mme face nénna mia ire a trovare!*. Так пела Флориана Штольман, в песню вкладывая всю себя, напоминая присутствующим, почему её пение приходили слушать короли и королевы. Стены гостиной отражали звук, делая его накал почти невыносимым. Мадам Агнес и горничные изумленно застыли в проеме двери, прибежав с первого этажа, куда донеслась песня. Нет, не рождественская, а гимн горю, гимн смерти, гимн скорби. Все замерли, оглушенные силой звука и силой печали, которая пронизывала каждое слово. На последних нотах звук оборвался. Флориана опустила лицо, понимая, что слезы так и не пролились. Ничего не может ей помочь! Ничего. Но люди вокруг не виноваты. Они не должны скорбеть так же, как и она. Дети заслужили праздник! - Давайте споем о Рождестве! – проговорила Флори, поднимая голову. Лицо её было сухим, глаза лихорадочно блестели. Она улыбнулась Карлу и Соне. Все зашевелились, сбрасывая оцепенение. – Лучше споем о рождении! Довольно тишины! Il est né le divin Enfant**, эту песню я знаю на французском. Сначала неуверенно и нестройно, а после все более и более воодушевленно в гостиной зазвучали рождественские песни. Лидочка проснулась и терла глаза, моргая и радуясь тому, что Рождество наконец похоже на само себя. Пели на французском, на русском, на немецком и на итальянском, вспоминая детство. Анна села за пианино, к ней присоединился Алекс. Принесли горячие напитки, на душе стало теплее. Спать отправились под утро и заснули почти мгновенно, не видя снов и не болея душой. Вот такое странное Рождество вышло, но это было настоящее Рождество, когда несмотря ни на что внутри есть вера и искры надежды. Утром в Париж приехали родители Флорианы. В доме сразу стало шумно, но морозная паутина горечи рассеялась. Сразу после того, как новых гостей разместили, раздался звонок в дверь. Пришел Поль, усталый, не спавший два дня и злой. - Рождество прошло и всё – все разошлись, - говорил он, с наслаждением поедая творения мадам Агнес, которая радовалась новым голодным посетителям. – Испортили людям праздник – и в кусты! - Неужто все разошлись? - Нет, на периферии еще есть, а тут у нас как отрезало. Штольман задумчиво покачал головой. Непонятно. Что за кратковременная акция? - По поводу убийц Аурелио, - сказал Поль, промокая губы салфеткой и откладывая её в сторону. – Дело продвигаем очень быстро, там такие имена всплывают, что просто за голову берешься. Привлекли Анжа Фортье, не даем спать Сальмону и Годару. Несколько лет все это длится. Сначала не решались они так широко действовать, а сейчас ничего не стесняются. Но это неудивительно при таких покровителях. - Что же, вот так легко идет? - Только благодаря вмешательству Делькассе, - развел руками помощник префекта. – Все же не настолько он лишен влияния, как нам говорил. - И министров достанут? – скептически поднял бровь Яков. - А вот не поверишь, достанут! Вот в это верю. Жак, что-то опять грядёт! Все на ушах стоят, хотя я уже и не знаю, что может сейчас случиться такого, что будет хуже, чем есть. И если опять перевернется кабинет, представить страшно, что будет дальше с этой страной! Но и с такими субчиками у руля, плыть нам недалеко, помяни моё слово! Опием залили Францию и близлежащие страны! И не одно министерство сюда подтянули, аж зло берет! Мартен махнул рукой и сердито откинулся на спинку стула, а потом щелкнул пальцами. - Делькассе сказал, что у него, возможно, скоро будет, что тебе сказать в ближайшее время. - Что он хочет мне сказать? – удивился Штольман. Поль пожал плечами. - Кто ж его знает! Яков прищурился. Конечно, он не оставил идею разобраться в прошлом своей семьи. А Делькассе слов на ветер не бросал, вряд ли праздные разговоры с ним собрался разговаривать. Это прекрасная новость. Хоть одна за последнее время. - Но мы не сможем ничего сделать сейчас? – уточнил он у друга, хотя знал ответ на свой вопрос. - Нет, - помрачнел помощник префекта. – Это понятно всем. И беспорядки на Рождество – это только начало. Вряд ли о таком хоть и масштабном, но малоэффективном событии писали в шифровках. Яков кивнул. Да, громко, но бессмысленно. И даже отсутствием полиции на местах никто не воспользовался. Что-то не то. Не то. Всё шло своим чередом, а пять дней спустя новый скандал сотряс Францию. 29 декабря был подписан декрет, вытекающий из закона о разделении Церкви и Государства, исключив любые формы государственного патроната над религиозной деятельностью. Декрет гласил, что любые выплаты священникам государственных субсидий прекращались, ведь священнослужители утрачивали официальный статус госслужащих и больше не получали зарплату от государства. Теперь каждое религиозное сообщество должно было самостоятельно заботиться о своем существовании, формируя независимые финансовые механизмы. Все конфессии в стране были признаны равноправными и независимыми, а вся собственность религиозных учреждений изымались в пользу местных властей. Отделение церкви от государства вызывало нападки со всех сторон. Правые и клерикалы критиковали его за нарушение моральных устоев в стране, за нарушение права собственности, за отнятие у церкви привилегированного положения в государстве, за нарушение свободы совести. Социалисты и прочие левые силы, набиравшие оборот, упрекали правительство в мягкотелости и непоследовательности; указывая на то, что бывшие церковные имущества были приобретены церковью благодаря самому государству, а, следовательно, они изначально являлись общественным достоянием. Страну охватил масштабный кризис, волнения не стихали несколько месяцев во всех регионах страны, приведя к экономическим и социальным проблемам, которые никак нельзя было разрешить. Морис Рувье, глава правительства, был отправлен в отставку вместе со своими министрами, как не владеющий ситуацией и лишенный доверия. Власть сменилась в очередной раз, оставив страну в хаосе и гражданской нестабильности. Буклет, найденный среди документов пропавших кораблей, не врал. «Когда-то Рождество принесло миру Христа, возможно когда-нибудь оно заберет его обратно!» - так писали в нем. Возможно, обратно Его и не забрали, но в это Рождество Бог находился от Франции гораздо дальше, чем когда-либо до этого.