Особенности дрессуры немецких пород собак

Данный текст не является пропагандой. Все упоминания являются частью художественного повествования, не призывают к действиям и поддержке запрещенных действий и движений. Только для лиц старше 18 лет.

— Эй, дружок, ко мне!       Рейх хотел было разогнуться на две ноги, но вспомнил, что в прошлый раз поплатился за это. Перебирая руками и коленями, пришлось плестись с верхнего этажа в гостиную. Как он докатился до такого?       Как поётся: начиналось всё так красиво. В конце войны, ему удалось сбежать с сыновьями в США (или к США, если точнее). Американец, как свойственно английской породе, быстро понял, что от живого воплощения диктаторского режима можно поиметь много пользы. И просто поиметь. Можно сказать эти десять лет прошли в «семейной идиллии»: днём США получал от Рейха полезную информацию, ночью — физическую разрядку. Нацисткая Германия так свыкся с таким положением, что потерял бдительность.       За что и поплатился.       США просто продал его. Да, как вещь. Усыпил и отправил первым классом в руки кровному врагу — Советскому Союзу.       Очнувшись на заднем сидении монструозной железной машины, Рейх подумал — это его конец.       Но это было только начало.       У Союза не смотря на свой грозный вид было отменное чувство юмора. «Раз из тебя не получился достойный человек, может получиться достойная псина», — так сказал он, надевая на шею брыкающемуся немцу ошейник с электродами. Убивать и пытать было слишком скучно. Слишком маленькая расплата за прегрешения воплощения зла. Он решил сломать его. И делал это очень умеючи.       В начале ещё удавалось отбивать своё право на честь и достоинство. За что получал серьезные травмы от тока, удушения и менее изящного рукоприкладства. СССР был непреклонен в своём стремлении. Настолько, что не видел границ.       Однажды, Рейх отказался принести ему тапки в зубах — Советы с пугающим спокойствием принял его позицию. Только потом последовала жестокая расплата — в туалет неделю немец должен был ходить на улицу. Дачный участок был огорожен сетчатым забором, любой мог увидеть его в таком унизительном положении. Хорошо хоть ногу задирать не заставил, на том спасибо. Воспоминания жглись в горделивом сердце хуже касания крапивы к обнаженным ягодицам. Союзу не захотелось потом убирать двор, наказание быстро закончилось. Только в сердце Рейха поселился ужас, что тот придумает на следующий раз. Играть с судьбой больше не хотелось.       Наконец-то Рейх добрался до дивана, на котором расслаблено восседал враг. Немец старался не смотреть в его глаза, послушно усевшись, как подобает: руки, обтянутые перчатками, в пол, ноги в полуприсяде. Кожаный костюм больно натянулся на ягодицах. Это было лучшем, чем голышом, так хоть какие-то капли достоинства сохранялись. Союз как-то обещал, что если тот будет себя плохо вести — в жопу веник засунет. Проверять не хотелось, хватало дурацких плюшевых ушей, которые тот заказал на игрушечной фабрике. Удивительно, как на своё глумливое извращение он денег не жалел — ушки идеально напоминали овчарочьи, почти сливаясь с густыми темными прядями на голове. — Разве так радуются приходу хозяина? — светло-голубые глаза опасно сверкнули.       Соберись. Пару минут унижений и может оставит в покое. Обычно Союз наигравшись, даже позволял в закрытой комнате с решеткой на окнах вести себя по-человечески. Только Рейх в эти моменты одиночества сворачивался несчастным калачиком и старался лишний раз не шевелиться.       Немец вновь встал на четвереньки. Если бы не наколенники и плотные «подушечки» на перчатках, давно бы наработал себе кровавые мозоли. Порой хотелось всё это сорвать — боль отрезвила бы воющее сознание. Издав плаксиво-восторженно поскуливание, он завилял задом. Прыгать он не будет, перебьётся. Для собственного спокойствия, Рейх прогнулся, ещё пару раз вильнув. — Хороший мальчик, — довольно мурлыкнул мучитель, взяв со столика миску с печеньем.       Не дожидаясь приказа, немец сам подошёл на четвереньках. Замерев, задрал голову. Жёсткое, узкое печенье легло на нос. Теперь главное не уронить — иначе вечность так этот глупый трюк повторять. — Нельзя.       Улыбается. Рейх порой представлял, как одним броском сорвётся и перегрызет ему горло. Будет смаковать на зубах его кровь и предсмертный хрип. Секунда тянулась как вечность. Союз убрал угощение, протянув руку. — Можно, умница.       Рейха внутри передёрнуло до тошноты. Сдерживая мышцы лица от презрительной гримасы, покладисто взял зубами. Наскоро сжевав безвкусную галету, замер. Может всё? Выглядел Союз в хорошем расположении духа. Вечные мешки под светлыми глазами виднелись не так ярко, глубокие морщины на лбу разгладились.       Забавно, Рейх как идеология арийской нации совершенно не походил на образы пропагандиских плакатов: вороний нос с горбинкой, тонкие раскосые брови и темные волосы. Глаза у него не голубые, больше болотно-зеленные, которые в плохую погоду становились тёмными, наполняясь густотой цвета моха на северных деревьях. Да, он был не красавец, но в нём была, как любили говорить в народе «истинно немецкая печаль».       Союз напротив, был светловолосым, чертами напоминавший нордических воинов. Волевой подбородок, прямой нос и абсолютная симметрия черт. Неаккуратная щетина только придавала шарм северных путешественников.       И характер под стать — безжалостный и изобретательно кровожадный.       Союз запустил руку в тёмные волосы, коротко потрепав. Тонкая синяя венка от ладони к кисти выглядела соблазнительно для зудящих от злости клыков. Сжав челюсть, Рейх опустил взгляд терпеливо снося ласку. — Свободен, — Союз откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. — Выкинешь что-нибудь — пожалеешь.       Мог бы и не напоминать. Рейх поднялся на ноги, слыша как хрустит каждая косточка в теле. Жалко, что с выпрямленной спиной не разогнулось чувство собственного достоинства. С человеческого роста, Советы не выглядел таким угрожающим. Обычный мужик в свитере ещё и в уютных клетчатых тапках. Интересно, а догадываются ли люди чем их идеал занимается в дали от любопытных глаз, в глухом подмосковном дачном кооперативе?       Заперевшись в комнате, немец яростно стянул с себя комбинезон. Кожа покраснела и была мокрой от недышащего материала. В угол полетели перчатки, наколенники и уши. Ошейник он снять не мог: какой-то гений радио и электронной техники поставил хитрый замок. Стоит попытаться снять самостоятельно — шибанет током будь здоров. В первый раз Рейху показалось что он всех своих праотцов увидел. Сам ошейник был слишком толстым и крепким, чтобы разодрать руками или иными предметами.       Завалившись на узкую сетчатую кровать, Рейх вжался лицом в подушку. Постыдный вой боли утонул в тяжелом пуховом наполнении.       За окном расцветали краски вечера: небо затянула синева, которую разрезало насыщенное золото уходящего солнца. Крохотную комнатку расчертила тень решетки. Рейх не мигая смотрел в одну точку, надеясь что на сегодня день окончен.       Вселенная всегда всё слышит. И особенно любит подслушивать плохое: — Рейх! — гаркнуло откуда-то снизу. — Ко мне.       Немец секунду полежал недвижимо. В порыве бессильной ярости, сжал зубами ткань подушки.       Советы встретил его с нехорошим блеском в глазах. Так сверкали глаза сыновей, когда Рейх приносил новую игрушку. Азарт и предвкушение новой игры. — К ноге, — коммунист встал в центре гостиной.       Жёлтый свет люстры наполнял комнату атмосферой психбольницы. Тяжелая мебель, ковёр с грубым ворсистым покрытием и окно из которого открывался вид на яблоневый сад не уменьшали тревожность атмосферы. Рейх послушно проковылял на четвереньках, пытаясь унять дрожь в конечностях. Глаза щипало от поступающих слёз.       Он уже был на грани. Сколько это продолжалось? Год? Два? Его личный круг Ада, который не прекращался. — Чего морда такая невесёлая, а? — Союз грубо потрепал ошейник. Рейх пугливо визгнул. — Хороший хозяин знает, как совмещать кнут и пряник! Сегодня ты показал, что с тебя кнутов хватит. Настало время пряников…       «Господи, даруй мне уже сердечный приступ!» — взмолил в голове немец, выжидая. Советы не спешил, как-то нарочито медленно обошёл по кругу, кивая своим мыслям. Наконец, замер над ним. — Сидеть.       Рейх исполнил, даже слишком ретиво. — Лежать.       Немец вытянулся на полу, покрытие ковра неприятно коснулось подбородка. — Не так. На спину.       Что за ужас тот выдумал? Может сейчас с размаха ногой по лицу заедет? Или в более уязвимое место. Может не стараться, тестостерон давно покинул это сломленное тело.       Рейх улегся на спину. Вот так Советы выглядел угрожающе: возвышался над ним, уложив руки на груди. Долгого зрительного контакта Рейх не мог выдержать, поспешил отвести взгляд к люстре. Свет из цветочных плафонов жёг сетчатку. Все равно терпимее взора пропасти Преисподней.       Союз присел на колено. Немец задержал дыхание, тяжело сглотнув. Ощущение неизвестности давило на нервы раскаленным прутом. Звякнула молния комбинезона, по коже прошёлся холодок.       Рейх вскрикнул, когда горячая шершавая ладонь прошлась по груди. — Тихо.       Сжав зубы до металлического привкуса, немец зажмурился. Пальцы грубо очертили линию от шее к животу. Вверх, вниз, по кругу. Короткие ногти царапнули кожу. Ещё, с нажимом. Почесывание по шерсти, может было бы приятно, но не по более нежной человеческой коже. Крепкий пресс Рейха рассосался до впалости, питание у него было скудное: кормили его из миски кашей, сдобренной обрезками мяса. В первые дни за вредность приходилось грызть кости. На десятый день голодовки, говяжья берцовая кость разгрызалась до крошек, когда попадался костный мозг желудок сводило от мучительного удовольствия. Жалко отварные давал, а не сырые. Лучше бы подхватил какую болячку и издох уже.       Советы продолжал свою грубую, унизительную ласку. Кажется, останутся ровные красные следы. — Разве так реагируют на почесывание пузика, а, дружок? — в его голосе сквозила издевательская нежность.       Да почему нельзя просто делать, что делаешь? Нет, от этого не такое удовольствие. Рейх слабо поизвивался из стороны в сторону. Связки камнем затвердели, не желая выдавать нужные звуки. Поджав руки к груди, он попытался выдать щенячий восторг. Вместо этого вырвался хриплый всхлип. Союз убрал руку, грубо схватив его за волосы. — Псине положено радоваться, — прошипел он ему в лицо, больно тряхнув. — Ты даже как животное — говно. Как такое ничтожество может жить на этой земле, а? Отвечай!       Рейх сжал зубы, сохраняя молчание. Не дождётся. У него есть ещё силы бороться. — Что, под америкосом удобнее ноги было раздвигать? — коммунист обхватил его челюсть, надавив пальцами на кость. — Или этими блядскими губами всё делал? С таким узким пищеприёмником маловато удовольствия получишь.       Он задумчиво провёл большим пальцем по потрескавшимся губам. Рейх разомкнул веки, вложив во взгляд всю злость. Оскалился, показывая: не всю спесь с него сбил. Даже беззубая собака может больно кусаться. — Огрызаешься? — Союз довольно ухмыльнулся. — Хорошо. Очень хорошо… нет радости для дрессировщика, чем строптивая скотина. Что же такого с тобой сделать? Побоев ты уже не боишься. На улицу, к будке приковать цепью, чтобы все смотрели, как величие немецкой нации морозит задницу? Нет, мне потом про себя гадости слушать неохота… а, придумал.       Он выпрямился. Звякнула молния домашних брюк.       Только не это.       Советы будто читая его мысли, самодовольно ухмыльнулся. Достав из белья своё увесистое достоинство, лениво наминая, бросил сквозь зубы: — Сидеть.       Рейх не мог. Тело отказалось слушаться. Взгляд не удавалось отвести от этого монстра в его руке. Чем его в детстве кормили?! Не может у человека быть такой толстый и внушительный агрегат. — Я сказал — сидеть.       Немец на слабых руках приподнялся, усаживаясь. Союз приблизился, схватив снова за волосы. Так больно, кажется клок волос в пальцах остался. От него пахло мылом и мускатом. Нет, это Рейх в рот не возьмёт. Пускай зубы выбьет, током до комы бьёт — нет!       Демонстрируя свою непокорность, немец отвернулся, плотно сжав челюсть. Рука жестко намотав пряди, с силой развернула обратно. Шею заломило, но сдаваться он не собирался.       Союз размашисто влепил ему пощёчину. В голове даже звякнуло от силы удара. Рейх упал бы лицом в ковёр, если бы не фиксировал его на месте. В глазах задрожало, к горлу подкатил ком. — Рот открыл. Живо.       Немец зажмурился, крепче сцепив зубы. Ещё удар. Рот наполнился кровью. Удар, крепче, злее.       Выдохнул, отняв руку от головы немца. В лицо ударило чем-то склизким и мокрым. — Пошёл вон.       Рейх поднялся на дрожащих ногах. Всё поблекло: комната, Союз. Он сам. Капля чужой слюны скатилась на грудь. А он стоял не в силах сделать шаг. Обжигающая капля скатилась по щеке. Да разве так много? Нет, по щекам катилась другая жидкость. Ещё более позорная, его собственная, которая дала понять мучителю, что Рейх больше не может.       Советы смотрел на него не мигая. Не мигал немец, позволяя слёзам просто скатываться из глаз горячим потоком. — А знаешь, как плакали дети? — СССР подошёл к нему. Рейх не шевельнулся, смотря в одну точку. — Там, в концлагерях? Сухо, без слёз. Потому что в маленьких телах не было сил на это. Знаешь, как плачет женщина, не дождавшаяся сына, мужа, брата с фронта? Громко, надрывно, как животное. У тебя есть право на слёзы, а?       Немец поднял взгляд. Связки в горле расслабились, собственный голос за несколько месяцев молчания казался чужим: — Но ты же решил, что у тебя есть право поступать так же, как люди из Аненербе.       Советы хмыкнул. Закрыл глаза. Вдохнул.       На утро Рейх чувствовал как каждая кость в теле болит. Советы бил его со всей силы, ни капли не жалея. Кажется, сломал ребро и кость в руке. Бросил избитым в центре гостиной, в луже собственной крови и рвоты.       Ушёл, даже не оттащив в запертую комнату. Знал, что после таких побоев, он к вечеру не очухается. Немец просто лежал на боку, стараясь дышать тише, чтобы боль в груди не резала. Сейчас Рейх чувствовал себя живым. Он чувствовал себя. Собой, человеком. Ещё не сломан. Засмеялся, тут же пожалев об этом. Огненные обручи боли плотнее сжали отбитые органы.       Так сдохнуть казалось достойнее, чем ещё хоть день прожить в собачьей шкуре.       Но вселенная не слышала просьбы о чём-то хорошем.       Вечером Советы вернулся. У Рейха к тому времени хватило сил только отползти на более сухой участок ковра. Он хрипло дышал, обливаясь ледяным потом. Его знобило, боль из острой стала раздражающе ноющей.       Услышав шаги рядом с собой, попытался перевернуться. Но лишь горько вскрикнул, бессильно уткнувшись лбом в руку. Ожидая, новые побои и унижения.       Советы ушёл. Щёлкнул выключатель в другой комнате. Зашумело радио. Рейх остался наедине с собой и своей болью. Ночь прошла в горячке. Его то бросало в бредовые сны, то в смазанную реальность. Всё пульсировало, билось, как укусившая сама себя змея. Желудок сводило от мучительных спазмов, боль то утихала, то накатывала новой оглушающей волной.       Пить хотелось ужасно.       Утреннее солнце наполнило комнату теплым светом. Рейх ощущал, как силы покидали его.       Вот и конец. В дурацком костюме, побитый и брошенный.       А начиналось всё так красиво.       Боль резанула по позвонкам. Его подняли? Или это дух покидал тело? Нет вот диван, вот его рука безвольной плетью повисшая над полом. Очередная стадия бредового сна?       Собственная койка показалась невероятно мягкой. Рейх очнулся на мгновение, когда с него стягивали костюм, придерживая поврежденную руку. Испуганно повернул голову. Советы не смотрел на него, сосредоточенно стягивая упрямый материал.       На лоб легло что-то холодное, пахнущее кислотой. Стало так легко и хорошо. Сознание загнанным рысаком взбрыкнулось и отключилось.       Рейх очнулся, судорожно вздохнув. Оглядевшись, он увидел только знакомую тень решётки на бумажных обоях. Тело все ещё ныло, голова налилась чугунном.       Опустил взгляд: рука перемотанная в шине, грудь тоже покрыли бинты. Сглотнув, повернул голову: рядом на стуле спал Советы. Откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу. Даже во сне он выглядел напряженным и задумчивым. Рейх облизнул сухие губы, попытался усесться.       Коммунист открыл глаза пугающе резко. Немец замер. Они смотрели друг на друга, словно просто неловкая встреча. — Пить хочешь? — хмуро спросил Советы.       Рейх моргнул. Осторожно кивнул. Тот похрустев шеей, поднялся уходя из комнаты.       Первый глоток воды, чуть не встал поперёк горла. Закашляв, немец старался удержать влагу во рту. — Куда спешишь, не отберу, — СССР отнял стакан и снова осторожно наклонил. — Захлебнешься ещё.       Рейх послушно начал пить спокойнее, холодная вода царапала глотку. Но стало полегче. Кивнув, улегся на подушку, бросая тревожный взгляд на коммуниста. Союз постояв, ушёл, закрыв дверь за собой. Снова остался наедине с собой.       И своими тревожными мыслями.       Через неделю переломы срослись (спасибо ускоренной регенерации). Когда Советы снял с него бинты, Рейх морально готовился к новому кругу унижений.       Но это не произошло. Ни на следующий день.       Ни через неделю.       Немец свободно ходил по его дому. Ему давали нормальную еду, дали человеческую одежду. Советы перед уходом даже дверь не запирал. Рейх понимал, что у него карт-бланш на побег. Сорваться и бежать, бежать, пока ноги не откажут. Но он не уходил. Мог часами стоять на крылечке, вглядываясь в сосновый массив вдалеке и широкую пыльную дорогу.       Молчание Советов убивало. Он уходил и приходил без слов. В такой же тишине делил с немцем обед и ужин. Хмуро глядя в свою тарелку, думая только о ведомых ему вещах.       Рейх старался не шуметь. Для чего-то убирался в доме, готовил что умел. Спрашивая себя: «Какого чёрта ты творишь?».       Ответ не находился.       Однажды Союз вернулся почти за полночь. От него пахло алкоголем и сигаретами. На белоснежном воротнике виднелся след тёмно-бурой помады, мазок остался и на щеке. Только выглядел он потасканно, обессиленно. Пройдя мимо притихшего у секретера немца, грузно уселся на диван. — Что ты со мной, собака сделал, а?       Рейх не сразу понял, что обращались к нему. Даже огляделся, ища невидимого собеседника. — Вот сегодня Людка наконец-то на мои ухаживания ответила, — продолжил говорить сам с собой коммунист, смотря в потолок. — Думал, сейчас с ней наконец-то у меня мозги на место встанут. А у меня не встал, как у ебанного старпёра. Лежит передо мной красивая, молодая. Нежная. Невинная. А я только о твоей морде думаю.       Немец заторможено соображал, как на такое реагировать. Рассмеяться? Попросить прощения? Что тот от него ждал?       А Союз ничего не ждал. Просто поделился своей головной болью.       Рейх закусил губу. Осторожно поднялся. Так же тихой поступью подошёл к дивану. Сев рядом, сделал то, что казалось нужным.       Уложил голову ему на колени, застыв.       На этот раз пальцы Союза коснулись его волос деликатнее. Без нежности, механически больше. Гладил задумчиво, иногда перебирая пряди на затылке. Рейх прикрыл глаза, найдя ответ на свой вопрос:       Всё же сломался.       Рейх не заметил, как заснул на коленях того, кто ему всю жизнь испортил. Спокойно так было. С США у него не было близости. Телесная, да. Американец брал его где и когда хотел, зная, что тот ради детей всё стерпит. Даже если те в соседней комнате игрались с дорогими западными игрушками.       Наверное, тогда у него уже произошёл слом. Им пользовались, а он принимая роль дёшевого мастурбатора, терпел. США было плевать, болит у того, что задница, что душа. Трахал, как кролик, быстро изливаясь внутрь. И уходил, бросая снова наедине со всем.       Правду говорил один философ: чем выше взлетишь, тем больнее падать. А он подлетел к самому солнцу. Ощущал, как его пьянит людская восторженность и религиозный трепет перед ним.       А потом всё сгорело. И день за днём на задворках разума была слышна воющая боль погибающей страны.       США просто пользовался им.       Союз мстил. В этом было больше личного, больше человеческого.       Наутро немец проснулся на пустом диване. Поведя плечами, ощутил, как с плеч соскользнул плед. Усевшись, выглянул в окно: листья яблонь посерели. На тяжелом свинцовом небе собирался дождь.       Вот и осень.       Вечером Советы вернулся так же безмолвно. Они переглянулись. Он сел на диван. Рейх уложил голову ему на колени.       Кажется это становилось их маленьким ритуалом.       Когда двор покрыл первый тонкий снег, СССР вернулся домой с плотным пакетом продуктов. На стол громко встала большая бутылка водки, рядом возвысилась горка фруктов. Он выжидающе посмотрел на Рейха, поставив две стопки.       Кажется, настало время разговора.       Они говорили. Долго. С спокойной, даже нейтральной беседы, разговор набирал эмоции. Громкие, злые, надрывные. Ближе к утру, Рейх обнаружил себя голым на столе, перемазанным раздавленным виноградом. Его член казался унизительно крохотным на фоне здоровенной дубины Союза. Они терлись друг о друга, перемазавшись смесью предъэякулята. Советы сжимал одной рукой, второй до боли сжимая чужую шею.       Когда задыхаешься, оргазм раскрывается выбивающей громкой вспышкой.       Убирая беспорядок, они не смотрели друг на друга. Словно до того, унизительные игры в собачку было лишь шуткой. А вот что случилось — постыдная оплошность. Не осознанная, импульсивная. Рейх вскользь подумал, что попытайся в него Советы вставить свою «боеголовку» разорвал бы тылы к чёртовой матери. Удивительно, что он проявил такую деликатность к тому, кого всем сердцем ненавидел.       Немец вздрогнул, когда талию обхватили. Прижавшись спиной к широкой груди, успокоился: это просто такой же спонтанный акт тактильности.       Бросив что-то неразборчивое, Советы ушёл в свою спальню. Рейх закончив с уборкой, ушёл в свою каморку.       На следующий день, между ними вновь было безмолвие. Глядя как за окном падают крупные хлопья снега, Рейх думал о сыновьях: не обижает их США? Нет, мало вероятно. К детям американец был учтив и заботлив, видимо не хотел походить на отца-тирана. — Твои дети, — немец сам не знал, для чего тревожит эту тему. — Где они? — Старший в Москве самостоятельно живёт, — Советы отложил газету, подняв очки с носа на лоб. — Младший университет заканчивает, думает в Мурманск переехать. — Остальные? — У меня только двое. Остальные — не мои. Хотя их матери и пытаются ко мне примазать.       Рейх хмыкнул. Вот тебе и сказка о орде маленьких коммунистических ублюдков. На секунду немец представил как тот в розовом фартучке устало сидит в окружении оравы орущих и капризничающих детей. Засмеялся, слишком уж была абсурдная картина. — Для такой мрази, — Советы вернул очки и тряхнул газетой. — У тебя поразительно красивый смех.       Немец спокойно принял такой комплимент, кутаясь в пуховый платок. К зимам в России ему ещё долго привыкать.       Когда на ветвях яблонь появились нежные зеленые почки, немец впервые оказался где-то за пределами дачи. Советы привёз ему неплохой костюм (обычная двойка с кипейно-белой рубашкой) и сказал: хочешь, надевай и поедем в театр. Рейх хотел, не в сам театр, а куда-то за пределы ветвей яблонь и стены соснового леса.       Он уже не помнил, что происходило на сцене. Там разворачивалась семейная драма с делёжкой сада. Актёры играли хорошо, но всё внимание немца было приковано к Советам. Тот так живо реагировал на все: будь то веселая сцена или трагичная. Под конец у него даже слеза соскользнула.       Рейх подумал, что человек с железным сердцем не может так реагировать на выдуманные истории.       Вечером Советы снова молча ушёл в спальню. Рейх зашёл в свою комнату. Постояв, скинул с себя одежду. И так абсолютно нагой телом и сердцем, зашёл к нему.       Союз его не выгнал. Но дальше молчаливого объятия ничего не произошло.       Яблони покрылись цветами, лепестки падали на ярко-зеленную траву, залетали в открытое окно, оседая на подоконнике. Рейх научился готовить что-то из русской кухни. Советы иногда вывозил в город. Помог написать письмо детям. И забрав маленький конверт, отправился в командировку в Соединённые Штаты.       Удивительно, как отличалась тишина с кем-то и глухое безмолвие пустого дома. У Рейха было много времени на свои мысли. На решения, от которых зависела судьба в этом доме.       Он сидел на диване, посматривая на календарь. Союз возвращался ночью следующего дня. Рейх перевёл взгляд на секретер: давно ненужный, обесточенный ошейник молчаливым напоминанием лежал на полочке. — Я дома, — Советы отворив дверь прихожей, скинул лёгкое пальто.       Его лицо удивлённо вытянулось. Рейх соскочил с дивана, весело бросившись к нему. Мокрый язык прошёлся по щеке, обтянутые кожей бёдра ходили ходуном. Даже профессионально тявкнул.       Лицо Советов просветлело, на губах вытянулась улыбка. — Хороший мальчик, — мурлыкнул он, нежно потрепав загривок.       Рейх фыркнул, ещё раз лизнув щеку. Губы. Союз перехватил его шею, мягко отстранив: — Давай-ка сначала я разденусь. И вспомним команды.       Немец послушно отошёл, но позволил себе обиженно скульнуть. СССР хмыкнул, неспешно разувшись. Пройдя в гостиную, обернулся: — Ко мне.       Рейх послушно замер у его ноги. Мягко боднулся в бедро, призывая не тянуть. — Сидеть.       Послушная поза. Язык для убедительности высунул, без стеснения смотря в глаза. Даже бесстыдно. — Голос. — Р-рр-аф.       Лицо Советов покраснело, он голодно облизнулся. Бугор на его штанах чётко очертил, что получилось как нужно. — Хорошо, — Союз расстегнул ширинку. — Заслужил угощение.       Рейх выжидающе смотрел, как он извлекает своё достоинство. Член коммуниста налился кровью, с края соскользнула прозрачная капля. Теперь было не страшно, не мерзко. Желанно. Широко облизнув головку, немец не торопился. Он вылизывал мокро, капли слюны скатывались по длине. Язык юрко проскользнул по выступающим венкам, к основанию. Лизнул поджавшуюся мошонку. Советы захрипел, запрокинув голову. Рано, дружок, это только начало.       Рейх обхватил губами ствол, двинувшись вверх. Вниз. Медленно обсасывая, рукой поглаживал напрягшиеся бедра. Коротко чмокнул влажную головку, огладив бархатную кожу. Его «узкий пищеприёмник» был не таким бесталанным, как подумал вначале Советы.       Отсутствие рвотного рефлекса делало его уникумом в этом деле.       Рейх с трудом заглотил наполовину, советский размер всё же был не сравним с среднестастическим американским. Когда боль в челюсти утихла, двинул голову ниже. Нет, рано. Двигая головой в почти вальсирующем такте, ловил восторженное «блять». То-то же, можно и с самого начала было получить. Попросил бы повежливее.       Когда член Советов стал достаточно влажным и рот легко скользил по длине, Рейх с каждым движением опускался ниже.       Он и сам себе удивился, когда уперся носом в чужой пах. Союз натурально взвыл от удовольствия. Член распирал глотку, пульсируя и нагреваясь. Рейх резко двинул головой назад, оставляя влажные оседающие каплями следы. Так же резко вниз, не забывая двигать языком. Он вхрапнул, глотая набегающую слюну. Жадно обсасывал, глубоко втягивая. Сейчас он был главным, мучая чужое тело.       Союз не выдержал, отстранившись. Громко дыша и весь мокрый, кивнул на диван.       Рейх хотел было улечься грудью на поверхность, но Советы отдернул его. Улегшись сам, кивнул на свой член. Немец с сомнением прикидывал, как ему оседлать такую махину. Но вместо этого Союз развернул его спиной к себе, призывая улечься «валетом».       Кожаный костюм расстегивался от шеи до крестца. Рейх нерешительно выцеловывал головку совсем побагровевшего члена, выжидая что тот вообще задумал. Губы коммуниста так неожиданно обхватили его член, что аж вскрикнул. — Больно? — СССР звучал виновато. — Извини, я в этом не мастер. — Нет, — дрожащим голосом ответил немец. — Н-неожиданно.       Тому такого ответа хватило, он снова вернулся к своей ласке. Член немца легко помещался целиком в его рот. Тому и сосать не надо было, достаточно было двигать губами. Рейх теряясь в возбуждении, сдерживался чтобы не начать резко двигать бёдрами на встречу. Сосредоточившись на требующем внимании изнывающем члене коммуниста, сразу глубоко заглотил. Пара не таких глубоких движений, в такой позе не мог уместиться в глотке, и в рот ударила тугая терпкая струя. Советы матерясь затрясся, вымазав губы и лицо немцу.       В благодарность, он помог Рейху дойти до своей точки, уложив его себе на грудь и крепко, но чувственно надрачивая. Ещё и натянул ошейник до лёгкого удушья.       Теперь ещё и грудь была в белесых следах.       Они обессиленно лежали, громко дыша. Советы гладил его размазывая следы, Рейх пытался не заснуть так. — И где ты таким фокусам научился? — пробормотал коммунист, шумно поведя носом за ухом. — Немецкие породы отличаются талантом и высокой обучаемостью, — пробормотал он в ответ.       Советы рассмеялся, мягко шлепнув его по бедру. Рейх подумал, что если бы в политике всё решалось качественным минетом — войны в мире не существовало.       Летнее солнце нагревало дом, как печку. Рейх перестал готовить, всё делал Советы. Вообще он многое начал делать, чтобы соблазнить немца на приятности. Перестал надолго пропадать в городе, стоило что-то захотеть — тут же исполнял. С какой же надеждой он ждал того дня, когда немец позволит войти в свои «тылы».       Рейх крутил им как мог. Не в лоб, конечно, не дурак же. Аккуратно, надавливая на чувствительные точки горделивой души. И члена. Стоило дерзко облизнуться, мягко сжать член под тканью — хоть тончайшие верёвки из того вей. — Ну, когда уже? — хрипя от оргазма выпрашивал Советы. — Скоро, — сладко слизнув с пальцев белесый осадок, мурлыкал Рейх. — Я уже легко растягиваюсь под тебя. А ты придумал, как мне с сыновьями увидеться? — Работаю над этим. — Вот как сработаешь — тогда и поговорим.       Рейх хотел чтобы сыновья жили с ним. Но объективно понимал, что западная жизнь им больше пойдёт. Да и их чувства к родному отцу могли сильно охладеть. Так хоть посмотреть, убедиться что они здоровы во всех смыслах — тоже радость. Отцовская любовь не должна граничить с бессердечным тоталитаризмом.       Через неделю Советы позвонил домой: договорился. Приедут на праздник пионеров в рамках молодёжного обмена. Рейх довольно угукнул, мысленно прощаясь с ровной походкой на недели.       Союз буквально влетел в дом, выжидающе смотря на любовника. Немец не надел костюм — сегодня другие правила игры. Вертя в руке ошейник, загадочно улыбнулся: — Как насчёт маленькой игры, любимый?       Он встал с дивана, позволив пледу соскользнуть. Тело при нормальном питании вновь обрело соблазнительные изгибы, стараниями Советов на кухне, даже местами округлился. Где нужно, Рейх не забывал о многогодичных военных тренировках.       Союз быстро закивал. Что угодно, только бы поток одержимых мыслей об этом прекратил мучить его сознание.       Ошейник явно был не под размеры Советов: пришлось проделать ещё одну дырку, чтобы изделие застегнулось. Закончив, Рейх огладил ладонями раскрасневшееся лицо: — Хороший мальчик, — нежно он шепнул в ухо, дерзко куснув за кончик.       СССР поплыл, еле сдерживаясь чтобы не схватить в охапку и не вытрахать прям так, посреди гостиной. Немец изящно вильнув бедром, ускользнул в спальню.       Нет уж, трахаться они будут по-человечески.       Советы долго не мог войти. Уже и пальцами растянул, и языком поласкал стараясь. Но кольцо мышц упорно сжималось стоило прижать головку. Рейх пытался расслабиться, огурец подходящего размера до того хорошо проникал внутрь. Даже по таким искусственным ощущениям, росло предвкушение.       Израсходовав полную банку крема с весело улыбающейся коровой, наконец-то Союз проник внутрь. Рейх захрипел, ощущая как его распирает. Лежа в колено-локтевой, пошатнулся, упав лицом в подушку. Слишком много. СССР заскулил ему в плечо, коротко толкаясь. Немец завёл руку за спину, нащупав ошейник, натянул ближе к себе. — Что ты как щенок? — он изогнулся шепча в глупо приоткрытые губы. — Покажи по-взрослому. Вгони свой здоровенный член мне поглубже и оттрахай так, чтобы я имя своё забыл.       Советы послушно прохрипел, пытаясь поцеловать в губы. Рейх извернулся, нагло прогнувшись назад. Член коммуниста выскользнул с тихим хлюпом. Не заслужил ещё, надо постараться получше.       СССР набросился, двигая бёдрами, как поршень. Хватался руками за любой выпирающий участок, стараясь удержаться на дрожащих ногах. Рейх чувствовал как толчки внутри словно ударялись в голове. Ссадило какое-то время, затем только распирающее огненное удовольствие. Облизнувшись, немец дразнился как мог: то замирал, слушая жалостливое «ну-ну же», крепко сжимал мышцы впитывая звереподобный вой. Сам начинал двигаться, до будоражащих шлепков, выгибаясь на все возможности спины.       В какой-то момент кровать опасно затрещала, так Советы разошёлся. Он не прерывался ни на секунду, хрипя под ухом, пока Рейх натягивал ошейник. — Да-дааах, — шептал немец, чувствуя один оргазм за другим на ином уровне. — Послушный, кобель, вытрахай свою сучку. Напол… мммх-ни меня своим семенем!       Советы отвечал ему поскуливанием. И старался, больше, ярче.       Союз кончил последним, сжав до боли бёдра. Трясся так, что Рейх испугался, что загонял того до приступа. Но тяжелое дыхание, с вялым поглаживанием успокоило. — Молодец, — Рейх извернулся, поцеловав мокрые губы. — Умничка.       Советы доверительно уткнулся лбом в его плечо, позволяя сжимать и мять свои влажные волосы.       Рейх слушал, как рядом мерно дышит выбившийся из сил СССР. С его губ не сходила довольная улыбка.       Русские породы тоже неплохо поддаются дрессуре. Если найти правильный подход.