Грязные страницы

Арсений подошёл в упор и, забавы ради, толкнул мимолетным тычком в грудь. Но вместо мягкого ковра или тёплых рук под спиной Антон ощутил лишь холодную воду. Ледяную воду, что была даже не по горло. Он тонул в ней. — Что с ним? — ошарашенные друзья все как один собрались над недышащим телом, и только он осмелился присесть и прислушаться к его дыханию заметив, что что-то не даёт сделать вздох. Его шершавые, но тёплые руки коснулись грудной клетки. — Раз, два, три… — шепотом, почти неуловимо, через призму ледяной воды, считает Арсений делая непрямой массаж сердца. И с каждым натиском его рук Антон тонет все глубже. 11 декабря 2011 год Три дня как вечность. Три дня как вопрошаемая им самим изоляция от общества. Ни звонков, ни встреч. Пары, аудитории, толпы одногруппников, нескончаемые конспекты, голова покоящаяся в изгибе локтя во время лекции, недосып. Противоречащие друг другу мысли, тягуче сладкие сновидение длиною в три часа. Потная футболка, пальцы охватившие замок вокруг шеи и слипшиеся ото сна глаза.  К чему было все это отрешение от близких и не очень? В тот пьяный вечер Оксана выдвинула одно предложение, которое даже таковым назвать нельзя, ведь она поставила строго перед фактом. Глупое, для стороны Антона, но в целом, разумное со взглядов общества. И пускай будет так. Он ей доверяет.  12 декабря 2011 год Безмолвные молитвы так громко отбивались от подъездных стен, оставаясь эхом где то внутри. Ладони зудели, на них проступали кровяные потеки — слишком неаккуратно Антон справлялся с елкой. Рядом, переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо стояли девушки, из открытой двери пал луч света осветив мокрую, от растаявшего снега на подошвах, бетонную плитку, и показался ОН.  — Вы умалишенные? — без приветствий, благодарностей и распростертых объятий встретил их Арсений, кидая осужденные взгляды в сторону хвойного дерева в высоту с Антона. Казалось, что ель дня него сейчас единственное убежище, в котором можно укрыться от теплого взгляда ледяных глаз.  — Арсений Сергеевич, как так можно, — обратилась к нему замерзшая Лия. Ее волосы были влажны, шапка натянута по самые брови. То, как они выбирали елку, мотались по всему городу в поисках лучшей, а позже в три пары рук тащили ее — нужно было видеть. Тыльные стороны ладоней были красны, как новогодний шар, и шершавые как наждачная бумага. Ну, а если мы используем праздничные сравнения, то как ствол ели.  — Мы тебе и так, и сяк, и об косяк. Новый год в квартиру несем, а в ответ слышим, что умалишенные, — безобидно парировала подруга, ткнула Арсения в бок, и по хозяйски завалилась за порог, за ней прошла и Оксана. Один Антон, и в правду, как умалишенный, остался стоять в подъезде.  — Привет, — поприветствовал мужчина, и Шаст готов поклясться, взгляд Арсения переменился от негодовавшего до трепетного, хоть он его и не видел. — проходи, не стой, сейчас будем тебя отогревать. — Спасибо, — смущенно ответил он и медленно перешагнул порог квартиры, в которой был лишь единожды, и вспоминать это совсем не хотелось. А еще больше не хотелось покидать свой «домик», но Арсений протянул руки, дабы перехватить ель, и Антон смирился со своей участью.  Стянув новые Мартинсы, что кажется протерли в ногах сквозную дыру, он двинулся вглубь квартиры. Девушки шарили по кухонным шкафчикам в поисках чего то, Арсений вернулся из какой то комнаты с подставкой для елки в руках, и только сейчас Антон смог осмотреть его не через колючие ветви.  Белая растянутая футболка выигрышно оголяла ключицы, чёрные пижамные штаны из лайкры были слишком длинны, потому внизу собирались гармошкой и доходили до самых пят. Из под них виднелись белые носки с какими то рисунками, лишь присмотревшись Антон заметил, что на них изображены коты. К слову о котах, Маргарита уже принялась изучать новый незнакомый ей предмет, и намеревалась свалить ель. Арсений заприметив это набросился на неё, и уже через пару секунд стоял с кошкой под боком и все той же подставкой в другой руке. С какой же нежностью он объяснял ей, что это трогать нельзя. Антон умилительно смотрел на него, и незаметно для себя, склонил голову в бок. Подруги гремели кастрюлями и оживленно болтали, прекрасный Арсений отчитывал кошку, слабый тёплый свет согревал. «Я дома», — не без глупой улыбки подумал он и растворившись в сладких минутах покоя отдался забытию.  — Антош, что у тебя с ладонями? — парень и не заметил, что мужчина уже давно отпустил плюшевое создание и установил ель, а он до сих пор, как дурачок, стоял у входа в гостиную выставив ладони к верху, ведь они все еще неприятно жги. — Все в порядке, — спрятав руки за спину смущенно ответил он, и проследовал на поиски ванной комнаты. Столь ласковое обращение к своей персоне заставило что-то всполохнуть обжигающим огнем внутри, а глаза, окутаны дымкой, предательски заблестели.  — Покажи, — Арсений перехватил на пол пути, завел руки за спину в поисках чужих ладоней. — чёрта с два! Это ты об елку? — Антон лишь нелепо моргал глядя на то, как руки Попова осторожно обхватили его собственные.  Выдавить из себя путного слова, от смущения и разыгравшихся чувств, не получилась. Он сейчас так робок и трепетен, что дрожь в голосе выдаст его с потрохами. Антон не двигался. Казалось, он не осознает, что ОН тут, рядом. — Антон? — Арсений смотрел прямо в глаза, будто они ему нравились и он хотел изучить их, задержать на них взгляд. — Да, об ель, — ответил он, а мужчина, кажется, и не собирался отпускать его раненых хвоей рук. — Пойдем промоем ранки и залепим их пластырями, хорошо? — в эти слова было вложенно столько ласки, будто он говорил с ребёнком. После, кивком головы, указал на одну из дверей — ванную комнату, и скрылся на кухне.  Над плитой развивался пар, закручивался в спирали и непонятные узлы, а позже растворялся оставляя после себя лишь приятный пряный аромат, что смешивался с резким запахом недавно нарезанных цитрусов. Девушки, что стояли у плиты, задорно что-то обсуждали, похоже, и не заметили появления хозяина. В нос ударил дурманящий разум запах вина, похоже, девушки варили глинтвейн.  Антон оглядел себя в зеркало: взъерошенные золотые волосы, глубокие синяки под глазами и застывшая на губах кровь — все никак не избавиться от привычки терзать свои губы. Видок был жалок, совсем не хотелось, чтобы ОН видел его таким. Но в конце концов, Шаст ведь не глупая семиклассница, что просыпается в 5 утра, дабы сделать макияж и укладку, а часами позже, пройти мимо своего возлюбленного, который, если повезет, кинет на нее мимолетный взгляд. Потому открыв кран и немного намочив ладони, он принялся приводить себя в божеский вид. Оставлены раны открылись еще больше и вместо приличной укладки он получил перепачканные кровью пряди.  — Что ты делаешь? — спросил, неожиданно тихо подкравшийся, Арсений. Облокотившись о дверной косяк он пристально наблюдал за нервными движениями парня, его губ коснулась невесомая улыбка, а внутри разбушевались теплые чувства.  — Ты видишь как я выгляжу? — вопросом на вопрос ответил Антон, что за юмором пытался скрыть свою нахлынувшую неловкость.  — Умопомрачительно, — одними губами проговорил Арсений. Он этого не заметил и тем более не услышал, в этот момент упорно отмывал руки от свежей крови.  Мужчина подошел ближе, поставил на край раковины аптечку и принялся рыскать в поисках перекиси и пластырей. В несчислимых попытках спрятать взгляд, Антон наткнулся на ЕГО руки. Бледные, разрисованы узорами вен, кожа была похожа на мрамор, а серебряное кольцо на среднем пальце завораживало и дополняло. Позже он осмотрел его макушку, в которую хотелось уткнуться носом и глубоко вдохнуть аромат мятного шампуня. Темно каштановые волосы влекли. Хотелось запустить свои тонкие пальцы — почувствовать их мягкость. Его запах сводил с ума, вызывал непреодолимое желания окутаться им, как пледом.  «Какая мерзость творится у меня в голове, — подумал Антон. — если бы он только знал, наверняка проехался бы мне по лицу пару тройку раз».  — Че ж вы, суки, так далеко и глубоко, — обращаясь явно не к парню, можно предположить, что к пластырям, злобно пробурчал Арсений. — давай руку, — совершенно иным тоном, ласковым и спокойным, попросил он и протянул свою раскрытую ладонь. Антон поражался насколько быстро одни эмоции старшего сменяют другие. Без заминок протянул изрезанные иглами ладошки и замер, забыв как дышать. Мужчина осторожно, будто боялся причинить боль, почти неощутимо, провел большим пальцем вдоль ран, и покачал головой. Эти руки он готов был целовать, лишь позволь. Но здравый смысл еще покоится в его переполненной чувствами голове, и вместо желанного лишь берет баночку с перекисью и ватный диск. Проступила шипящая пена, и Антон готов был отдать все на свете, лишь бы не закричать как ребёнок от боли. Но руки инстинктивно дернулись, вокруг глаз проступили морщинки, а под силой закрытыми веками виднелись различные узоры. Арсений охладил их своим палящим дыханием.  Что ощущали оба в тот момент сложно передать словами. Один — щемящую нежность, второй — чувство вины, ведь делает больно этому мальчишке.  — Спасибо, — когда последний пластырь был приклеен сказал Антон. Благодарность вышла нелепой и смазанной. Ответный взгляд Арсения разжигает костры, которые затравят его своим терпким смогом этой ночью. 

***

Вчерашний вечер надолго останется в памяти Арсения — именно о нем он думал перед сном. Как только раны были обработаны они направились к подругам, что уже приготовили глинтвейн дабы обработать другие раны. Они находятся где то глубже. Необъятно глубоко. Их не зальешь перекисью, не перемотаешь бинтами и не заклеишь пластырем. Они зудят изнутри, куда ты хоть кожу разорви не доберешься. И если  все таки существует душа, то наверняка так громко вопит именно она. Эхом в сознании произнося строки обвинения: «Почему я его очерняю?». Задавался он этим вопросом невероятно долго, и все же оставался без внятного ответа. Образ Антона был чистым, светлым, незапятнанным. Потому наряжая елку хотелось смотреть только на НЕГО изредка смущая своими частыми взглядами. Он светил ярче любых гирлянд и софитов, он влек сильней, чем зависимых влекут препараты. Он был от НЕГО зависим. Антон и был его препаратом.  Глядя в потолок непроглядной ночью он видел лишь ЕГО невинную улыбку, неловкие телодвижения, что никак не вызывали раздражения, только кидали очередную охапку дров в костры Арсения. И он готов был гореть, отдаться обжигающему пламени, лишь пусть ОН будет с ним. Рядом.  Потому предложение Оксаны отпраздновать Новый год вчетвером, для чертей разыгравшихся внутри под действием горячего вина, сейчас казалось не такой плохой идеей.  А то как ей влетело за эти необдуманно брошенные слова от Антона необходимо прояснить.  — Я конечно понимаю, что ты хочешь сделать как лучше, — громыхая кружками на Оксанкиной кухне кричал друг. Вернулись домой они не поздно, потому было еще вдоволь временни поболтать или посмотреть фильм. Во всяком случае они планировали именно такое времяпрепровождение, но судьба решила иначе. — но блять! Я просто не вынесу его присутствия столь продолжительный отрезок ночи.  — Что значит не вынесу? — вскинув руки запротестовала подруга. — Ты хочешь, сука, хочешь быть с ним! Так в чем твоя проблема? — В том, что я, кажется, влюбился по уши, в том, что я тону в нем и мне от этого жутко. Жутко до дрожи в пальцах и глупых сновидений, — недавний разговор на повышенных тонах сошелся почти к шепоту. — жутко, что я погрязну в этом по самые уши, и не смогу выбраться. Мои чувства — грязь. Я ощущаю себя грязным. Грязь. Грязь. Грязь. — последние слова растворились в повисшей тишине.  — Тошенька, это не так. Чувства не могут быть грязными, раз они искренны. «Человек способен на любые деяния, но если при этом он не способен на великие чувства ,он для меня не существует», помнишь? — Помню, — с грустным смешком и резким покоем в голове ответил Антон. Подруга снова попала в точку, снова верно подобрала слова дав нихуевую порцию пищи для размышления.  16 декабря 2011 год Календарь чертовски быстро перелистывал цифры и вот на дворе уже была средина декабря. Коммуникации с Арсением возвратились к стабильности. Они так же непринужденно коротали время беспрерывно улыбаясь. Пряча за этими улыбками, до горячки неправильные чувства. Учеба забирала с собой все силы, не оставляя места бессоннице из-за гложущих, разъедающих, как кислота мыслей. Изредка, когда выдавался не сильно загруженный день, он приходил к Оксане и они уютно пили какао, смотрели фильмы, варили глинтвейн, пекли печенье, обсуждали всё и всех на свете. Но персона Арсения была неприкосновенной. Его имя было запретным словом все эти дни, ведь сознание и без упоминания этих семи букв было переполнено ИМ. Антон находил ЕГО во всем и везде. Арсений будто увяз за ним необъятной тенью и сопровождал везде, не отходя даже во снах. 

***

Снежные крупицы покрывали уличную и душевную грязь. Оксанка заворожено стояла у окна с приоткрытым от изумления ртом. Антон готовил им ужин, повернись он к окну или отвлекись хоть на секунду овощи на сковороде подгорят, а мясо вместе с ними, оставив после себя лишь копоть и долгие часы мыться посуды. Потому только краем глаза улавливал силуэт подруги, а нутром ее эмоции, что не составляло ни малейшего труда, ведь за столько лет вместе они научились четко чувствовать друг друга.  — Ебать меня в рот, — зачаровано тихо протянула Оксана.  — Хочешь на улицу? — трепетно вопросил парень помешивая лопаткой почти готовые овощи.  — Хочу, — глаза подруги загорелись, она резко развернулась к Антону и чуть ли не умоляющим взглядом пыталась поймать его.  — Сейчас поедим и пойдём снеговика лепить.  Порция Оксаны разлетелась на раз два, и она еще десять минут томительно ожидала пока Антон доест. Позже они выйдут во двор и будут развлекаться как дети. Снег за шиворот, лепка снеговика и традиционные снежки.  17 декабря 2011 год — Это у вас семейное? — на выдохе проговорил Арсений намекая на простуды друзей, которых он, по абсолютной случайности, стал свидетелем.  — Кара божья или родовое проклятие, — фыркнув ответил Антон и на том конце трубки послышался смех. И не важно, что они с Оксанкой не родные, он хотел развеселить Арсения, его голос казался уставшим и тихим. Когда попытка увенчалась успехом, он прижал телефон к уху так, что намеревалась треснуть либо голова от давления, либо мобильный. ЕГО смех хотелось слышать не искаженным связью. Хотелось слышать приглушенным, из-за ЕГО крепких, и в то же время трепетных объятий.  — Ну тогда по всем традициям я должен приехать тебя навестить.  — Мандарины в авоське не забудь, — ответил Антон и сбросил вызов, когда услышал по ту сторону шутливо обидчивый вздох. Подорвавшись с кровати он быстро, насколько позволяла высокая температура, ломота в теле и пульсирующая от боли голова, ринулся в ванную комнату умыться и причесаться.  «А говорил, что не влюбленная семиклассница», — с улыбкой подумал он перебирая всю одежду, что оставлял у Оксаны, дабы не встречать Арсения в перепачканной футболке, и растянутых шортах.  Через 15 минут послышался лёгкий стук в дверь и Антон поплелся открывать. — Привет, Антош, — вкрадчиво поздоровался Арсений глядя в покрасневшие глаза напротив. Внешний вид Антона обескураживал. Нездоровый румянец на щеках, припухшие веки и перебирающие край футболки тонкие изящные пальцы.  — Привет, — невнятно ответил парень пропуская гостя в квартиру, и зацепившись взглядом за гостинцы был поражен смехом. — ты что правда мандарины принёс?!?! Так еще и в авоське?!? — Ну ты ведь просил, — одарив невинным взглядом, и передав цитрусы, принялся разуваться, дабы спрятать улыбку.  — Ну актёр, — послышался осипший голос Антона с кухни, а следом звук нажатия кнопки чайника. — не думал в театр пойти? — Я закончил театральное, — подойдя со спины он аккуратно изъял коробку чая из рук удивившегося Антона. — садись, болеющий, я справлюсь.  — Ты серьезно? — воскликнул он в силу своих возможностей с больным горлом. — Почему не говорил? — Да как то к слову не приходилось.  — Расскажи мне всё о театре, — попросил Антон перенимая из рук мужчины кружку чая.  Беседа длилась от силы минут пять — так твердили ощущения Антона. Но увидев, что за окном уже село солнце и когда в коридоре послышался характерный звук замка входной двери, он опешил. Чертов дофамин, сказать больше нечего.  Оксана вернулась, и заприметив знакомые ботинки кинулась на кухню.  — Арсений, дорогой, привееет, — прикрикивая протянула она, и повисла у Арсения на шее.  — Давно не виделись, — утопая в объятиях саркастически ответил он, ведь виделись они вчера.  — Сейчас буду негодовать от наглости покупателей, — сказала подруга и отстранившись принялась делать себе кофе. Но рассказ не дал начать разрезавший уютный покой звонок. Оксане позвонила Лия, и первая извинившись отошла в другую комнату.  — Что там стряслось как думаешь? — глядя в темные из-за выключенного света, но все такие же манящие и блестящие глаза спросил Арсений.   — Ума не приложу, — пожимая плечами ответил и продолжил. — ставлю косарь на дотошную бабку, — мужчина закатился смехом, что так же быстро подхватил Антон.  ОН очень красиво смеялся. Его ровные, белые зубы ослепляли и заставили бы завидовать любого, но Шаст лишь любовался. Любовался прекрасными ямочками на щеках. Любовался горящими глазами, в которых жуть как хочется утонуть и растворится, оставляя после себя лишь пустоту и память.  — А я вам тут никакую атмосферу не испортила? — как призрак возникшая в дверном проеме Оксана, отодвинув телефон от уха, окинула их вопросительным взглядом.  — Молчат, Ли, — спустя десять секунд тишины проговорила в трубку.  Молчит Арсений о странных чувствах к этому парню. Молчит Антон пытаясь утаить это даже для себя.  27 декабря 2011 год   — …главной заслугой первых философов было различение мысли и предмета мысли. Они положили начало рационализации, которая трансформировала: героическое правдоподобие в гражданское жизнеподобие; обряд в норму; традицию в закон; быт в бытие; не подвластное уму чувственно-конкретное в абстрактно-мыслительное, умопостигаемое. Философия пришла на смену мифологической картине мира и помогла рационально осмыслить мир, — выдохнув закончил свою пяти минутную тираду Антон, но все так же продолжал перебирать меж пальцами завязки на капюшоне худи.  — Отличная подготовка, Шастун, твёрдая пятерка, — отозвался удивлённый преподаватель, и протянул свою сморщенную от старости руку. — давай зачетку.  — Вы свободны, Щербаков, ваша очередь, — сказал препод и принялся выискивать глазами нужного студента. Заприметив, как тот поднявшись вяло плетётся, покачавши головой тихо добавил.  — великий мученик.  «Свободен…» — облегчающе подумал Антон и чуть ли не в припрыжку покинул дотошную аудиторию.