Взглядом и касанием

Когда единственное, что у тебя получается хорошо — это рукоделие, то стараешься использовать свой талант во всю, лишь бы семья тобой гордилась, лишь бы они тебя увидели. Мирабель шьет рубашки для отца и tío Феликса, поначалу перешучиваясь с ними, чтобы сгладить первую неловкость, Камило то и дело пытается превратиться в кого-то другого, когда она снимает мерки — в отместку Мирабель шьет ему кривую рубашку с рукавами разной длины, и Камило, под громкий хохот окружающих, торжественно надевает ее и ходит таким шутом весь вечер. Поэтому для Мирабель нет ничего странного в том, чтобы предложить tío Бруно сделать новую одежду. Странное начинается позже, когда она оборачивается к нему с портновским метром в руках. Tío Бруно стоит чуть ссутулившись, явно чувствуя себя неуютно без своей безразмерной руаны. — Tío, рубашку тоже надо снять, — с улыбкой напоминает Мирабель, и заворожено следит за тем, как он расстегивает пуговицы. У него красивые руки — изящные даже, и двигаются они тоже красиво. Она заметила это еще в тот раз, когда он собирал осколки пророчества — аккуратные, точные движения, от которых низ живота наливается тягучим огнем. Мирабель понимает, что задержала дыхание, только когда в груди начинает колоть. Tío Бруно сбрасывает рубашку, слегка поводя плечами, и с сомнением смотрит на нее. — Куда положить? — Давай, я сейчас… — Мирабель поспешно хватает еще теплую ткань и аккуратно вешает на спинку стула. Она не понимает, почему ей так трудно дышать, и почему руки так быстро вспотели — на самом деле Мирабель ведь уже давно привыкла к виду полуобнаженных людей. Он ведь…ее tío. Такой же, как tío Феликс, вот только… Он чужой. Она не помнит, не знает его, и сейчас в собственной спальне, она наедине с полураздетым мужчиной. Не с дядей. Мирабель силой возвращает себя к реальности, но взгляд то и дело задерживается на дорожке темных волос, идущих вниз. — Так, ну, давай начнем! — она пытается скрыть за жизнерадостностью неловкость, которая буквально висит в воздухе. Мирабель касается его плеч, чтобы приложить метр и тут же роняет его. Ей жарко и холодно, а во рту сухо, как в жаркий полдень. — Я могу одеться, ты знаешь… — торопливо говорит Бруно, но Мирабель перебивает его: — Все в порядке. Стой смирно. Что-то меняется в его глазах от этих слов, но Мирабель слишком занята тем, чтобы справиться с собственным неясным, темным чувством внутри, чтобы обращать на это внимание. Она измеряет длину рубашки, длину рукавов, и все хорошо ровно до момента, когда она охватывает лентой его запястье. Мирабель чувствует как частит его пульс, но и у нее самой сейчас сердце готово выскочить, пробив ребра. То, как белая лента выглядит на смуглой коже, отдается набатом в голове. — Вторую, — говорит она не своим голосом, и Бруно послушно протягивает руку. У него странные, темные глаза, а грудь вздымается слишком часто — Мирабель медленно ведет взглядом вверх и вниз. — Стой смирно. Бруно замирает, запрокинув голову, когда она охватывает метром его грудь. Мирабель так близко, что может его лизнуть, и сейчас ее больше занимает вопрос — какой он на вкус, чем почему она вообще об этом думает. Мирабель переступает с ноги на ногу, на секунду сжимая бедра и вздрагивает, когда от низа живота расходятся колючие мурашки. — Спасибо, tío, — говорит она. — С тобой очень легко. Ты не вертишься, как некоторые. Мирабель надеется разрушить этот купол неловкости, но ничего не выходит: она чувствует легкую дрожь в его теле и испытывает жгучее, почти непреодолимое желание зарыться пальцами в его волосы, шепча ему на ухо, какой он хороший, какой он прекрасный, какой он послушный… — Сейчас измерим горловину и готово! Скажи, когда будет туго, — Мирабель уже почти ничего не видит, перед глазами только лицо ее tío Бруно, и она почему-то думает о лентах — красивых, зеленых лентах, которые можно завязать у него на запястьях, охватить ими торс, пропустить ниже… Между ног все почти болит от напряжения, и она забрасывает метр ему на шею. Бруно опускает голову, смотрит на нее мутным, словно пьяным, взглядом, и Мирабель видит искусанные, сухие губы. Сглатывает, слегка затягивая метр у него на шее. — Не туго?.. — Еще, — он впервые нарушает молчание, и Мирабель изнутри пробирает дрожью от его голоса. Она медленно пропускает метр через пальцы, затягивая его сильнее. — Еще. Мирабель стоит почти вплотную к нему, не отводя взгляда от темных, голодных глаз. Он смотрит на нее, он видит ее, и от этого шумит в голове. Мирабель чувствует его тело своим, и понимает, что они идеально совпадут, если обнимутся — не так, как родственники, а как… — Еще, — повторяет Бруно, и теперь его голос кажется странным, слишком непривычным, слишком сильным… Мирабель пытается заставить себя дышать, но словно это ее горло охватывает тугая лента — не может даже вздохнуть, только чувствует под пальцами чужую, обжигающе горячую кожу, и слышит тихое, пробирающее до самого нутра: «Ты такая талантливая, Мирабель. У тебя золотые руки». Ноги у нее подкашиваются, низ живота словно режет тупым ножом, тело бьет дрожью, как при лихорадке. Она сжимает его плечо, и видит, как его веки распахиваются шире, и он смотрит-смотрит-видит-видит ее… За окном гремит гром tía Пепы, и это отрезвляет так же быстро, как и ведро ледяной воды. Мирабель отшатывается в сторону, выронив метр — лицо у нее горит, а руки трясутся, как у запойного пьяницы. Бруно, словно очнувшись, смотрит на нее испуганными, широко распахнутыми глазами, а потом срывается с места, подхватив руану — и совсем забыв про рубашку. Но Мирабель помнит про нее — и ночью немного неумело и неуклюже ласкает себя, закусив губу почти до крови и прижимаясь лицом к старой ткани, вдыхая его запах и вспоминая его взгляд, его руки, его голос… и то, как портновский метр сдавил его горло. Мирабель вернет старую рубашку через пару дней — тщательно выстиранную, выглаженную и пахнущую исключительно свежим ветром, и они оба не будут смотреть в глаза друг другу.