Взглядом и касанием

Она заканчивает шить новую рубашку и заглядывает к tío Бруно, чтобы ее отдать. Мирабель чувствует себя странно, заходя в его комнату, столько лет бывшую запретной территорией. Ей здесь неуютно — это слишком мертвое, слишком жуткое место, так непохожее на крохотное и уютное убежище tío Бруно в стенах. Tío Бруно здесь, кажется, теряется на фоне высокой скалы, бесконечных лестниц и все время текущего, как вода, песка. То, что можно назвать личной частью комнаты выглядит как шатер из воздушной ткани, и когда Мирабель проходит внутрь, то видит напряженную фигуру tío Бруно. Он ежится под своей руаной, избегая смотреть на нее, и Мирабель протягивает рубашку. — Примерь, может, надо перешить, — сбивчиво говорит она, и tío Бруно кивает. Мирабель отворачивается, но ее слух, неожиданно ставший не менее острым, чем у Долорес, словно рисует картинку перед глазами — как tío Бруно снимает руану с мягким шорохом, как расстегивает пуговицы. Она слышит шелест ткани о кожу, когда он снимает рубашку, и облизывает губы. Спустя еще несколько минут шуршания и шелеста, которое скрывает падающий за пределами шатра песок, она слышит голос tío Бруно. — Это прекрасно. Мирабель, спасибо, ты настоящая мастерица. К глазам подкатывают слезы, и Мирабель, обернувшись, смотрит на tío Бруно — жадно и прямо. Он красив. Рубашка фиолетовая, и почему-то этот цвет ему действительно подходит. Она смотрит на запястья, обтянутые манжетами, на ряд ровных и блестящих пуговок, и, наконец, упирается взглядом в воротник, и даже с расстояния видит, что он слишком сильно обхватывает горло. — Tío, надо перешить, — расстроено говорит Мирабель, подходя ближе и протягивая руки. — Воротник слишком тугой… — Не надо. Так… нужно, — голос у tío Бруно становится очень тихим, он не поднимает на нее глаз, и Мирабель хочется закричать: «Пожалуйста, посмотри на меня!» — Почему? — спрашивает она, не дотрагиваясь до него, и Бруно мотает головой — черные с проседью волосы колышутся, словно диковинные травы под ветром. Мирабель вспоминает, как он вздрагивал от ее просьб, и повторяет вопрос, но уже гораздо тверже: — Расскажи мне, tío. — Это глупо. — Расскажи. Мне, — она не знает, откуда в ее голосе проскальзывают повелительные нотки — она Мирабель, она выполняет чужие просьбы, но ее голос никто не слышит. Но tío Бруно, подняв голову, смотрит ей в глаза и тихо говорит: — Когда я… предсказываю будущее, я словно рассыпаюсь. Меня не существует. Мне нужно что-то, что меня удержит. Мирабель несколько мгновений осмысляет услышанное, а затем вздрагивает. Когда она нашла своего tío Бруно в стенах, в его одежде не было ничего «удерживающего». Полурасстегнутый ворот, закатанные рукава, свободная руана, мягкие штаны, растоптанные эспадрильи. Словно уйдя в стены он действительно хотел перестать существовать. Мирабель часто моргает, а затем подается вперед и обнимает его, крепко стискивая, и tío Бруно дышит надрывно, его трясет, как в лихорадке. — Я тебя удержу, tío Бруно, — обещает Мирабель, скрещивая руки на его спине, и он шепчет ее имя, словно молясь в церкви. Она учится постепенно, день за днем — tío Бруно боится не всех прикосновений, а лишь слабых, нежных. Его передергивает от невесомых касаний, и она учится брать его за руку, сжимая запястье всей ладонью, и наградой ей становится обожание в его взгляде. Она обнимает его крепко, так, что в семье подшучивают, что если бы у Мирабель — нашей бездарной Мирабель — была сила Луизы, то она бы его сломала, но, возможно, она не ломает, а чинит его такими крепким объятиями. Иначе, почему у него в глазах столько признательности и благоговения? Мирабель пользуется любой возможностью, чтобы прикоснуться к нему, и Бруно отдается в ее руки легко и доверчиво, словно новорожденный ягненок. Она запускает пальцы в его волосы, выдерживая грань между лаской и болью, и он замирает, не сводя с нее затуманенного взгляда, и только грудь у него вздымается часто, словно он не может надышаться. Однажды она на пробу обхватывает его горло ладонями — не душит, нет. Мирабель бы никогда не причинила боли своему tío Бруно, потому что он — ее семья, а она любит свою семью. Она просто держит его за горло, пока Бруно смотрит на нее, не отводя глаз, и шепчет ласковые слова, которых ей всегда не хватало. Tío Бруно смотрит в будущее, и Мирабель сидит за его спиной, крепко обняв и обхватив руками худую грудь. Она чувствует, как tío Бруно дрожит, пока его разум скользит в песке, раскрывая чужую судьбу, и сжимает руки чуть сильнее, выполняя обещание — она его удержит. Она не даст ему раствориться в песке и рассыпаться. Зеленая табличка падает на пол, но не разбивается, ведь повсюду — мягкий, шелестящий песок, в котором так легко потеряться. Tío Бруно все еще бьет дрожь, и Мирабель, набравшись решимости, вытаскивает из своей сумочки ленту для волос. Оборачивает вокруг его горла, и слышит тихое: «Еще». Она осторожна, деликатна, она не хочет, чтобы tío стало хуже, но это мгновение, когда его жизнь действительно в ее руках, взрывается у нее под кожей. — Смотри на меня, — говорит Мирабель, и он послушно поворачивает голову, глядя на нее — в его глазах все еще слабо светится отголосок дара. Она затягивает ленту чуть сильнее, и он отзывается слабым вздохом. Мирабель горячо и холодно одновременно, она кусает губы, ерзает, пытаясь унять мучительную боль внизу живота, которая становится только сильнее под его взглядом. Но ему этого мало, она видит — Бруно все еще потерян, он все еще не может найти выход из этого бесконечного шепчущего песчаного вихря, и Мирабель мягко приказывает ему: — Ляг. Tío Бруно послушно ложится на песок — ей приходится наклониться, чтобы не затянуть ленту слишком сильно, и она нависает над ним, пойманная в ловушку потемневших глаз. Ее собственное тело бьет дрожь, и она, закусив губу, осторожно перекидывает через него ногу и ложится сверху. Бруно выдыхает, блаженно прикрыв глаза, и она резко окрикивает: «Смотри на меня!» Она чувствует его тело своим, и это гораздо острее и резче, чем простое объятие. Она мягче, она обволакивает его, острого и угловатого, словно вода, прячущая камень. Мирабель с силой обхватывает его запястья, прижимая их к полу, их лица до странности близко, но в глазах tío Бруно нет ни капли похоти. В них благоговение и восхищение — никто в семье не смотрит на нее так, словно она действительно существует. Мирабель растирает его запястья, крепко сжимает кисти рук, продавливая большим пальцем центр ладони, задевает ногтем нежную кожу между пальцев, и tío Бруно еле заметно вздрагивает под ней. Мирабель повторяет движение, стараясь игнорировать пульсирующее возбуждение между своих ног — позже. Она вернется в свою комнату, закроет глаза и избавиться от этого жара с помощью своих пальцев… Но это позже. Она массирует его пальцы, сдавливая их и растирая сверху вниз, и между ног уже не пульсирует жаром — ее словно режет раскаленный нож. Мирабель сдавлено выдыхает, ерзает на нем, пытаясь обуздать себя, но так только хуже. Она крепко сжимает его ладонь и тогда tío Бруно еле заметно сгибает ногу. Она замирает лишь на секунду, а затем позволяет изнывающей от желания промежности прижаться к его бедру. Он крепкий и жилистый, и от ощущения чего-то настолько твердого между ног у Мирабель мутнеет в глазах. Она обводит его лицо ладонью, задевая губы большим пальцем и запускает пальцы в пряди его волос, сжимая их до тех пор, пока Бруно не стонет. — Твои руки… они делают так много работы, — говорит он, не сводя с нее глаз, и Мирабель судорожно двигается по его бедру в рваном, неустойчивом ритме. — Ты делаешь столько чудесных, действительно волшебных вещей. Вышивка, одежда, игрушки… Мирабель задыхается — от его слов наслаждение прошивает ее тело, словно золотые иголочки. — Ты пыталась уберечь свечу в своих ладонях… Ты сшила нашу семью воедино. Ты — истинный дар, малышка, — tío Бруно берет ее за запястье, и кладет ладонь себе на горло, и в этот миг Мирабель кончает. Ярче, сильнее, чем от собственной руки в уединении бывшей детской комнаты — это новое ощущение бьет ее наотмашь, и она почти плачет, чувствуя как tío Бруно выгибается под ней, ловя воздух, как он стонет ее имя хриплым голосом. Сила вытекает из ее тела, рука, на локоть которой она опиралась, подкашивается и Мирабель бессильно падает на tío Бруно, пытаясь отдышаться. Она чувствует, как по его телу все еще пробегает дрожь, как и по ее собственному, и, наконец, поднимает голову. Они смотрят в глаза друг другу, и еще одна общая тайна протягивается между ними, словно нить.