Взглядом и касанием

Мирабель не обманывает себя — то, что происходит между ней и tío Бруно ненормально и странно. Они оба искалечены, изранены, словно два зверя, попавших в один и тот же капкан и оставившие там одинаковые куски плоти. Когда они рядом, их рваные раны притягиваются друг другу, и лишь тогда они оба чувствуют себя нормальными. Живыми. Целыми. Воздушная, бледно-золотая ткань шатра его спальни не пропускает песчинки, струится вокруг них словно солнечный свет — хотя над Энканто царит ночь. И Мирабель здесь — Шахерезада, плетущая бесконечные сказки, пока один час длится тысячу и одну ночь. Темно-зеленая лента туго стягивает его запястья над головой, пропущенная через металлический прут изголовья кровати. Мирабель сидит рядом с ним, голодным взглядом лаская вытянутое, словно струна, тело. Она водит ладонями по его животу, по груди, плечам, истово желая, чтобы одежда растворилась под ее прикосновением, чтобы ощутить его кожу вместо ткани, но этого никогда не произойдет. Потому что это станет шагом в бездну. — Ты такой хороший, — говорит она, следя за тем, как расширяются зрачки tío Бруно. — Такой красивый. Послушный. Мышцы напрягаются под ее ладонью, и Мирабель улыбается. — Мне нравится, что ты смотришь на меня, — говорит она, наклонившись к его уху и, опустив ладонь ему на живот, чувствует, как он вздрагивает. — Что ты видишь меня. Его губы маняще близко, она видит скользнувший по ним кончик языка, видит, как пальцы сжались, цепляясь за натянутую ленту, и не может отвести глаз от его напряженных мышц. Ее ведет, впервые ведет так сильно, и она наклоняется, проводя языком по его шее. Бруно дергается так, словно она его ударила, его дыхание становится рваным, взгляд плывет, когда он оборачивается к ней, и Мирабель продолжает вести. Она задирает юбку выше колен и садится на него верхом. Бруно вздрагивает, выгибается, словно пытаясь ее сбросить и металлический прут издает еле слышный скрип. Мирабель упирается одной рукой в его плечо и наклоняется, прижимая палец к его губам. — Лежи смирно, tío. Она непроизвольно дергает бедрами, вжимаясь в его пах, когда tío Бруно касается ее пальца языком. В ушах шумит, и Мирабель знает, что они в крохотном шаге от беды, но пытается убедить себя, что пока одежда остается на них — все в порядке. Она трется щекой о его грудь, словно кошка, и разве что не мурлычет. Она слышит его сбитое дыхание, а бросив взгляд снизу вверх, замечает прикушенную губу, но он неподвижен, и лишь собственной промежностью Мирабель чувствует, как пульсирует его член. — Послушный, — шепчет она и Бруно тихо стонет. — Хороший. Мой. Его стон громче, а зубы впиваются в губу так сильно, что Мирабель морщится. В его жизни и так достаточно боли, и ему не нужно делать себе еще больнее. Она поднимается выше, языком касается его губы, зализывая след, и ответный стон ловит своим ртом. Ее собственное возбуждение уже похоже на болезненную судорогу, стянувшую низ живота, и Мирабель покачивает бедрами. — Девочка моя, — слышит она его голос и теперь уже ее очередь закусить губу, потому что этот жаркий шепот только усиливает режущее ощущение между ног. — Ты прекрасна. Твой голос слаще, чем мед. Твоя кожа нежнее шелка. Твой запах пьянит сильнее вина и рома. Мирабель вздрагивает, с силой вжимаясь в него, чувствует, как он пульсирует, как его собственные бедра подаются вверх, ей навстречу, и ее утаскивает волной наслаждения. Она чувствует, как Бруно кончает, выгибаясь под ней, видит, как впивается в смуглую кожу запястий зеленый шелк ленты, и ее накрывает второй волной. Но ей все еще мало, ей нужно больше, ей нужен tío Бруно — его губы, его руки, тело и душа, он нужен ей всецело… Мирабель прижимается к его губам, даже не задумываясь над тем, что делает, и чувствует, как его язык входит в ее рот, лаская зубы, сплетаясь с ее собственным языком, потирая его. Она глухо стонет ему в губы, обхватывая руками голову, впиваясь голодными пальцами в волнистые пряди, пытаясь вернуть ему ласку. Посасывает нижнюю губу, прежде чем оторваться от рта tío Бруно, и лишь тогда осознание того, что они только сделали, бьет их обоих. Мирабель отшатывается в сторону, чувствуя, как неприятно липнет к коже влажная ткань панталон, и против воли ее глаза опускаются ниже по его телу, к темному пятну на штанах. Стыд и отвращение к самой себе расползаются внутри липким, вязким холодом, и Мирабель неловкими, ломкими движениями развязывает ленту. Руки tío Бруно падают на кровать и она молча сидит, опустив голову, боясь взглянуть на него, боясь, что в его глазах будет отражение ее собственного отвращения. Она — тварь, грязная, порочная, мерзкая тварь… Tío Бруно садится на кровати и, обняв за плечи, привлекает к себе. — Больше этого не будет, — говорит он, и Мирабель кивает, так и не глядя на него. В своих попытках починить его, она чуть не сломала их обоих окончательно. — Не… не злись на меня, — наконец, выдавливает она, и tío Бруно качает головой — она этого не видит, но ощущает всей кожей, которая горит от его близости. — Никогда, малышка. Это моя вина. Прости меня. Мирабель вздрагивает, чувствуя, как из глаз начинают течь слезы, и лишь тогда поднимает голову — его лицо так близко, что она видит его без очков. И то, что в глазах tío Бруно до сих пор видна нежность, убивает ее. Он все еще считает ее лучше, чем она есть на самом деле, и Мирабель с отчаянием шепчет, не отводя от него взгляда: — Это не твоя вина. Это моя. Я тебя хочу. Я мечтаю о тебе. Когда я себя трогаю, то представляю твои пальцы. Твои губы на моем теле. Она надеется, что его взгляд станет пустым и брезгливым, но tío Бруно касается ее виска губами — до смешного целомудренный жест для них в этой ситуации. — Ты ни в чем не виновата, — повторяет он. — Я должен был это остановить еще раньше, но… Он сглатывает, а затем, словно прыгая с обрыва, шепчет, и от жаркой, болезненной искренности, Мирабель замирает. — Когда ты прикасаешься ко мне — это как лучи солнца. Тепло и сияние. Ты сама — как солнце, согреваешь, делишься своим светом, даешь жизнь. Это моя вина, Мирабель. Потому что нельзя желать солнца. Оно — там, высоко, в небе, оно светит для всех. А я захотел забрать его себе. Мирабель закрывает глаза и плачет, пока tío Бруно молча держит ее в своих объятиях. Дни идут дальше, похожие друг на друга, вязкие и липкие. Холод из ее тела так никуда и не уходит, она чувствует как он колышется внутри с каждым ее вздохом. Мирабель пытается казаться беззаботной, выстраивает вокруг себя стену из улыбок, но все ломается, когда tía Пепа однажды раздраженно бросает ей: — Мирабель, не лезь под руку! И прошлое возвращается, разбивая хлипкую стену лжи. Мирабель убеждает себя, что это случайность, что будь на ее месте Камило или Долорес, tía Пепа сказала бы то же самое, но подлый шепоток в ее голове твердит, что это не так. Мама с улыбкой отказывается от ее помощи на кухне, предлагая ей отдохнуть, но Мирабель слышит другое: «Твоя еда не может исцелять, ты — бесполезна для нашей семьи, для всего города». Это ложь, это не так, но вся беда в том, что слишком долго она жила с этими мыслями в голове, чтобы так быстро и просто от них избавиться, и теперь прошлое затягивает ее в болото. Мирабель лежит в кровати, свернувшись в клубочек, и очень сильно хочет не-быть. Если бы можно было рассыпаться, если бы можно было сгореть, исчезнуть, раствориться… Холод растекается у нее в груди. Холод облепляет ее снаружи — в открытые окна врываются капли дождя, долетая до ее спины. Мирабель тонет в холоде, почти радуясь — наверное, скоро она замерзнет и растает, как льдинка, когда вдруг кровать прогибается под чужим весом, а раскаленные, как песок под солнцем, руки крепко обнимают ее со спины. Tío Бруно угловатый и острый, и сейчас он сворачивается вокруг нее, словно колючая раковина, пряча ее мягкость. Мирабель замирает в его руках, чувствует замерзшей шеей теплое дыхание, и ее начинает трясти. — Ш-ш-ш. Все пройдет, — шепчет tío Бруно ей в затылок, и из уголков ее глаз скатываются слезы. — Все будет лучше. Она неловко разворачивается к нему лицом, прячется на его груди, вдыхает знакомый запах прогретого на солнце песка и соли, обхватывает за спину, пытаясь прижаться еще теснее, и tío Бруно позволяет ей это. Мирабель трется носом о колючий подбородок, пока он гладит ее спину, прогоняя холод. Она действительно чувствует себя цельной в его ладонях, словно tío Бруно собрал все перепутанные кусочки ее души и сложил их правильно. Мирабель находит в себе достаточно сил, чтобы перекатиться на спину, отрываясь от тела своего tío Бруно, и смотрит ему в глаза. Они оба видят друга полностью: сколы и шрамы, раны и уродливые обрубки там, где у остальной семьи ровное сияние совершенно-идеальных звезд. Tío Бруно наклоняется к ее губам и Мирабель отвечает на поцелуй. Они сбивчиво, неуверенно ласкают друг друга, не раздеваясь — тем, кто увидел душу, тела уже не так важны. Tío Бруно позволяет ей положить его руку себе на грудь, и Мирабель выгибается, чувствуя тепло, пробирающее до самого нутра. Она может потребовать, попросить, умолять, чтобы он ее приласкал — бесстыдно, чувственно, но понимает, что если tío Бруно ответит отказом (а он может это сделать, Мирабель не питает никаких иллюзий) — она окончательно сломается. И потому с губ срывается тихий вздох, когда его пальцы медленно обводят затвердевший сосок, ощутимый даже через слои одежды. Он осторожно сжимает ее грудь в ладони, лаская подушечкой большого пальца чувствительную кожу, и Мирабель ерзает, сжимая бедра. От одной мысли, как бы эта ласка ощущалась без одежды, ей хочется кричать, но она молчит, кусая губы почти до крови, и лишь перебирает пряди его волосы второй рукой, проходясь кончиками ногтей по коже головы. Его ладонь опускается на ее бедро, и tío Бруно мягко разводит ее ноги, просовывая колено между ними. Мирабель вздрагивает от первых касаний — ткань ее панталон настолько влажная, что почти не ощущается, и обхватывает его за шею, снова и снова целуя, сталкиваясь языками. Она накрывает его член ладонью, и tío Бруно, на мгновение замерев, тихо просит: «Сильнее». Мирабель кончает первой, безмолвно, лишь задержав дыхание и до боли выгнувшись под его рукой. Tío Бруно переплетает их пальцы, помогая ей довести его до пика, и Мирабель его обнимает, пока tío Бруно рвано дышит, прижимаясь лицом к ее груди. Мирабель не обманывает себя — это не нормально. И это не любовь, а лишь болезненная зависимость друг от друга. Она надеется, что однажды она и tío Бруно исцелятся достаточно, чтобы их связь и правда растворилась. Она боится, что однажды они и правда исцелятся.