Свободное падение

Он все же нашел в себе силы выйти из ее каморки. В кабинете его поджидал Малиновский. — А я решил, что ты там решил навеки поселиться, — сказал Рома мрачно. — Давно ждешь? — Думал, еще пара минут, и пойду тебя спасать. — Поздно меня спасать, — Андрей включил компьютер. — Будешь письмо Онегина писать или заявление об уходе? — Еще не решил. — Так может, стоит отложить решение? — Уже дооткладывался, Малина. — Не торопись с выводами. Посмотри сам: акции при тебе — раз. Кира, ну что Кира? Ни в чем ты не признался, успокоишь, наплетешь что-нибудь, и опять все будет, как прежде. А Катя… это ж была интрижка, так? И прекрасно, что она закончилась. Андрей посмотрел на Малиновского так, словно впервые увидел. Тот невинно захлопал глазами: — Ты мне сам говорил: «Малина, это всего-навсего интрижка!» Это твои слова, не мои. Или? — Мне кажется… Я не знаю, Ромка. Это вот будто ты решал, решал задачу, а потом оказалось, что ты перепутал все исходники. — Ты хочешь поговорить об этом? — Ромка вытащил взятые неизвестно где бутафорские очки с прикрепленным к ним огромным пластмассовым носом и усами. — Не хочу, — буркнул Андрей. — И к Кире я не пойду. По крайней мере, сейчас. — И правильно! — воскликнул Ромка. — А чего? Сейчас самое время надраться с горя, устроить драку, потом… — Я не собираюсь надираться, — вздохнул Андрей. — Я выжат. Я хочу побыть один. Совсем один, — сказал с нажимом. — Я понял, — Ромка поднял руки вверх. — Если что — ты знаешь, как меня найти. Когда он ушел, Андрей встал, прошелся по кабинету, посмотрел в окно, засунув руки в карманы, снова прошелся от стены до стены, и вдруг внезапно схватил красное несуразное кресло и с размаху бросил его в другой конец кабинета, пнул диван, раз, другой, с рыком снес со стола все, что на нем стояло. — Мило, как мило, — с кривой усмешкой в кабинет вошел Александр. — Что тебе еще надо? — тяжело дыша, спросил Андрей. — Мне нужны акции. Или ты думаешь, я откажусь от них? — Акции? Акции?! А не пошел ли ты на… — Ты дурак, Жданов. Мне даже как-то уже не интересно с тобой… — Воропаев перешагнул крылатого коня, поднял кресло и уселся в него. — Но я привык доводить дела до конца. Акции. Ты их перепишешь на меня, как мы и договорились. — С чего вдруг? — Андрей перебрался через устроенный им беспорядок и сел напротив Александра на диван. — С того. С того, что я думаю, ты, как это ни забавно, к Пушкаревой что-то все-таки испытываешь. А она, после всего этого, вряд ли мечтает быть с тобой. Если ошибаюсь — поправь меня: ты же не захочешь, чтобы ее муж, ее ребенок, ее родители узнали о ее… похождениях? Конечно же, если я не прав и тебе наплевать… Тогда только скажи и я оставлю тебя в покое, — и он довольно улыбнулся. Да, Воропаев мог ошибаться, и тогда все было бы проще. Он не знал, что чувствует Андрей, но почему было не попробовать пойти ва-банк? Господи, когда же этот день кончится? — Если я перепишу акции, то ты… — Если ты перепишешь акции, то я передам тебе фотографии. — И оставишь нас в покое? — Нас? Как интересно. Кого это — вас? Андрей с тоской посмотрел на разгромленный кабинет и подумал, как жаль, что Воропаев припозднился — пришел бы на пять минут раньше, нарвался бы на драку, и ничто бы его не спасло. — Ты оставишь в покое меня. Ты оставишь в покое Катю. — Оставлю, — не сказал, выплюнул Воропаев, вставая, — но совет все же дам: не стоит мешать бизнес и развлечения. — Иди ты со своими советами! — Завтра жду тебя в 12, у Николая Ивановича. И да, — Александр остановился у двери, — твои вещи я тебе передам там же. Не суйся к Кире, ясно? Андрей ничего не ответил, только усмехнулся. *** Хорошо, что поезд был ночной, и можно было, отвернувшись к стенке, под храп соседа по купе, думать о своем, и не следить при этом за своим выражением лица, не растягивать рот в притворной улыбке, не делать вид, что все отлично. Как мало, оказывается, ей надо теперь для счастья. Катя старалась, очень старалась оптимистично смотреть в будущее, не вспоминать прошлого. Не вспоминать, как просветлело лицо матери, как разгладилась морщинка на переносице отца, когда она сообщила о своем увольнении и об отъезде, не вспоминать — как сильно почему-то ее задела реакция родителей. Она старалась не вспоминать, как сперва погрустнел Данька, когда ему сказали, что мама и папа уедут в другой город, и как он обрадовался, когда ему наобещали кучу путешествий между городами и на поезде, и на самолете. Если она только позволяла себе думать об этом, память неизбежно распутывала клубок и все время, как бы Катя не старалась, возвращала ее к одному и тому же: к Андрею. Как же это было больно. В сто, в тысячу раз больнее, чем тогда, когда он увольнял ее, чем тогда, когда они сидели в его квартире и планировали его предательство, чем… Она наделась, что со временем научится его ненавидеть, потому что просто перестать думать о нем, забыть, стать равнодушной у нее не получалось. Поезд трясло на стыках, Колька ворочался во сне, сосед на верхней полке храпел. На столике в пустом стакане позвякивала ложка. От печки шел удушливый жар. Катя встала и тихонько вышла в коридор. Как она будет жить теперь? В чужом городе, с нелюбимым, но таким преданным и родным, Колькой? Нет, не стоит взращивать в себе ненависть, нельзя. Потому что нельзя вот тут — быть доброй, а вот тут — ненавидеть. Тогда уж лучше — равнодушие ко всему, тотальное, полное равнодушие. Катя в окне рассматривала нечеткое, смазанное проносящимися мимо огнями фонарей свое отражение. Кто она теперь? Какая? Той Кати, которая четко знала — кто она, как надо жить, где черное, а где белое — давно уже не стало, в тот самый момент, когда она увидела Андрея. И Катерина влюбленная, готовая на все: врать, изменять, тоже осталась в прошлом. — Я справлюсь. Я справлюсь. Я справлюсь, — повторяла Катя под стук колес и впервые не верила в это. *** Катя вернулась в Москву на следующих выходных. Коля остался в Питере. Другой город был и правда — совсем другой: тут время текло немного иначе, в другом ритме говорили, кажется, даже дышали. Какие-то вопросы решались на удивление легко, какие-то наоборот, не решались, тонули в болоте. Им быстро удалось снять квартиру, Катя занялась обустройством нового жилья и изучением города. Коля пропадал на работе, приходил домой и засыпать начинал над тарелкой. Катя была рада этому, как была рада тому, что в Москву ей пришлось ехать одной. Она боялась, что в любой момент Колька вспомнит, что они все-таки муж и жена, и ей придется сделать над собой усилие — нельзя же жить так, словно им уже по сто лет? Но сейчас она была не готова, она не могла, и когда Коля с сожалением сообщил, что ему придется остаться в Питере — строить карьеру, так строить, Катя испытала облегчение. — Может, ты не поедешь? — Я по Даньке скучаю, да и трудовую надо забрать. Не сидеть же мне все время дома. Я присмотрела несколько вакансий, хочу на следующей неделе позвонить… — Ну и ладно, — легко согласился Коля, — тогда я высплюсь. Данька тоже соскучился по маме и не хотел ее отпускать на какую-то скучную встречу, и пришлось брать его с собой: Катя позвонила Пончевой и договорилась попить кофе, а заодно забрать свои документы и подписать необходимые бумаги в кафе, недалеко от дома Тани. — Ой, Катя, уф, прости, опоздала. Привет, Данька! Ой, мороженое? Я тоже закажу! Девушка! Да, порцию крем-брюле, и еще кофе, и штрудель. Катя улыбнулась: — Привет, Танюша. Как дела? — этого вопроса хватило, чтобы Таня начала рассказывать. — Ой, у нас такое творится! — Пончева прижала руки к пышной груди. — Ты как ушла, что было! Андрей Павлович поругался с Кирой Юрьевной, да так, что потом он весь кабинет разнес! Уборщица потом рассказывала, что просто не знала — что делать: вся мебель раскурочена, представляешь? А потом они ругались с Александром Юрьевичем, а потом… а потом Кира Юрьевна уехала! И все! Работают только Жданов и Малиновский! Такой бардак! Так плохо, что тебя нет. Андрей Павлович ходит мрачнее тучи наверное, из-за Киры, да ведь? Ой, в общем ужас… — Таня говорила и говорила, а Катя старалась «держать лицо», непринужденно улыбалась, словно весь этот рассказ — только сплетни, только возможность поддержать разговор за неимением других тем. Она вытерла Даньке щеки, перемазанные мороженным, кивнула рассеяно Тане, когда поток красноречия иссяк, спросила про документы, быстро проставила подписи, забрала уже проштампованную трудовую, встала. — Ты-то как? Почему так резко сорвалась? — допивая кофе, поинтересовалась Пончева. — У меня все тихо. Мужу хорошую должность предложили, ну и мы… Вот скоро и Даню заберем, правда, Данька? Так что… и рассказывать нечего. Ты передавай девочкам привет. Если я приеду, может… встретимся? — предложила Катя, заранее зная, что не будет встречаться, не будет, даже если будут звать, не пойдет, потому что даже видеть людей, просто знавших Андрея, оказалось невыносимой мукой. Потому что хотелось, наплевав на все приличия, начать выспрашивать о нем, да просто — говорить о нем, воскрешая в памяти его прикосновения, его голос… Все то, что она была обязана забыть. — Мы пойдем? А то родители… тоже скучают. Мы пойдем, — и, оставив деньги, Катя быстро ушла. *** Весть о том, что Таня на выходных видела Катю, застала Андрея, когда он выходил из лифта: женсовет обсуждал скоропалительный отъезд Пушкаревой, строил догадки — никто не верил, что дело могло быть в работе мужа. — Татьяна, зайдите ко мне, — кинул на ходу Андрей, — прямо сейчас. Пончева поспешила за ним. — Вы передали Екатерине Валерьевне документы? — Да-а, — неуверенно сказала Таня, — вы же сами велели, все приготовить, и если… И рекомендации тоже. — Все правильно, Таня, вы все сделали правильно. Пончева смотрела на начальника, который что-то искал в ящиках стола, выдвигая и задвигая их, и недоумевала — что ему от нее нужно? Она все сделала, как он велел — заранее подготовила документы, подписала, проштамповала, оставалось только получить подписи Кати, а он… недоволен что ли? Или надеялся, что Катя обратно попросится — вон как они все зашиваются, Катина помощь пригодилась бы, только все равно — что ж так волноваться? — Так Катерина Валерьевна… у нее все в порядке? — Ну да, уехала с мужем в Питер, там ему должность хорошую предложили а, Катя тоже что-то себе подыскала, иначе зачем ей трудовая? — Это хорошо, что хорошо. Спасибо, Таня, идите, — и он, как был, в пальто, сел за стол, закрыв лицо руками. *** — Как у вас дела? — Все хорошо, мама. Работу вот нашла. Банк. Так тихо, спокойно… — Вот и хорошо, вот и правильно! Вы там… о втором мальце не думаете? А то ты приезжала такая… Ты не беременная, часом? — Нет, мама, нет… У нее и правда была задержка, и несколько дней она напряженно думала: что делать, если… Повесить на Колю еще одного чужого ребенка? Пересилить себя, провести с мужем одну ночь по-настоящему вместе, а потом всю жизнь скрываться и врать, делая вид, что это действительно ребенок Коли? Или — одним махом взять разрушить все старое, пройти через боль — свою и чужую, рассказать всем и всё, а там — как получится? Все разрешилось само, и Катя, вперемешку с облегчением, испытала горькое разочарование, и сама испугалась, насколько сильным было оно. Данька появился в тот момент, когда она о детях не только не мечтала, а даже представить не могла, что когда-то станет мамой. Узнав, она испугалась до такой степени, что не могла ничего решить, просто не представляла — что делать, и согласилась на предложение Коли. Она смирилась с появлением ребенком, и только потом — полюбила. Теперь все было иначе — она заглядывалась на чужих малышей и представляла, что могла держать на руках сына или дочку Андрея, и от этой мысли хотелось рыдать в голос. «Держись, Пушкарева, держись! Не позволяй себе думать об этом! Нельзя! Не будет общих детей, и старости общей — не будет. Разные у вас дороги, миры — разные. Случайно соприкоснулись, высекли искры и дальше — по разным орбитам. Так бывает. Держись, Пушкарева, зато у тебя была любовь, такая, о которой и мечтать было смелостью. Все будет хорошо, Пушкарева, ты только держись…» *** Коля уставал на работе так, что на размышления не оставалось сил. Он брал на себя все, даже то, что в его прямые обязанности не входило. За спиной шептались: «Хочет выслужиться», — Кольке было наплевать. Главное, не помнить, не вспоминать Катины глаза. Этот ее взгляд… Она теперь все время смотрела так отрешенно, так, будто ее нет сейчас, будто она все время где-то далеко. Он думал, уедут — и все изменится, она опять станет такой, какой была — Катькой Пушкаревой, его другом, его женой, его любимой, но стало только хуже. Он ни в чем не мог ее заподозрить — с работы она ехала домой, прилежно вела хозяйство. Пусть и не вырезала из морковок звездочки и не делала фигурные блинчики, как теща, но готовила вкусно, дома было чисто и уютно, только вот… Только вот чего-то, самого важного, не хватало. А он не решался, не мог спросить — что происходит. Он боялся к ней прикасаться, помня, как один раз, когда он обнял и поцеловал ее, Катя сжалась в его руках, и он так отчетливо почувствовал, как ей неприятен его поцелуй. Но что-то надо было делать, только что? Он уговаривал себя, что это кризис, который бывает у всех, и Катя это сама понимает, ведь недаром они приняли решение уехать в Питер. Просто… просто иногда надо что-то менять. И они должны преодолеть это чертов кризис, потому что, если нет, то тогда… Что будет тогда? *** Жизнь, вроде бы, вошла в свою колею: он уволил Клочкову, на пару с Малиновским провел чуть ли не сотню собеседований и взял себе вполне сносную секретаршу, не красавицу, не умницу, но исполнительную и серьезную Лену. По рекомендации отца посмотрел несколько кандидатур и нашел на должность финансового директора бывшего однокурсника, единственным недостатком которого было излишнее трудовое рвение. Малиновский был готов поспорить, что это скоро пройдет, и предложил скрепить пари в одном близлежащем баре. Первая бутылка виски опустела за разговорами, вторую Жданов помнил смутно, была, по словам Ромы, третья, и, судя по тому, как болела голова на следующий день, Малиновский не врал. Виски ничего не изменило — былая жизнерадостность не вернулась. Воропаев, как и обещал, привез к нотариусу его вещи — всего пару чемоданов, и, передавая их, не мог сдержать злорадной ухмылки. Вместе с чемоданами он отдал пакет, в котором были снимки и флешка. Теперь Андрей получил возможность в любой момент снова возвращаться к тем дням, когда они с Катей были вместе. Какие-то снимки были четкие, и он увеличивал их, рассматривал пристально. Что он пытался увидеть? Что хотел рассмотреть? Он сам не знал. Еще больше ему нравились чуть смазанные снимки, казалось, что чуть-чуть и снимок оживет, еще мгновение — и Катя повернет голову и посмотрит прямо на него, в упор. С каждым днем, с каждым просмотренным снимком, ему все больше и больше хотелось увидеть Катю. Просто поговорить, всего лишь, но он снова и снова убеждал себя, что не вправе этого делать: она хотела собрать свою жизнь воедино, разве он имел право ей мешать. Но однажды, в который раз глядя на особенно удачный их снимок (они вышли из подъезда, он поддерживал ее за локоть и улыбался, она повернула немного голову и смотрела на него), Андрей взял трубку и набрал ее номер. *** Катя быстро, почти бегом, шла по Невскому проспекту. Она ругала себя: за то, что ответила на его звонок, за то, что согласилась прийти… — Всего пятнадцать минут. Я не хочу, чтобы ты на меня обижалась всю жизнь. — Я давно тебя простила, Андрей. — Я буду всего один день в Питере, переговоры… остановлюсь в «Сас», на углу Невского и Владимирского, если надумаешь, то… И вот она бежит, сорвавшись с обеда, как когда-то давно, наврав начальству… Она опять врет… Она опять бежит… Какую власть он имеет над ней, и ничего не изменилось… Она может еще остановиться, может… Вот и дверь… *** Он все равно поехал, хотя она сказала, что не придет. Никаких переговоров, конечно же, не планировалось, ну и что? Он заслужил один день отдыха, всего один, так почему не провести его в Питере, а с учетом того, что работает он без выходных, то почему бы не устроить себе отгул в среду? Самолет доставил его в Питер быстрее, чем он добирался до аэропорта в Москве. Он доехал до центра, прошелся по Невскому, сжимая в кармане телефон и ожидая звонка. Она не звонила. В номере он растянулся на огромной кровати, подумал и заказал обед. Невеселый получался выходной. В номер постучали, он крикнул, чтобы входили — дверь не заперта, но вместо официанта дверь открыла Катя. — Я решила… — она запыхалась, волосы растрепались, на щеках горел румянец. — Ты? Я не… — он тут же подлетел к ней, взял за руки. — … на секунду, только сказать… — … ты проходи, не стой, вот… — …нет, это плохая идея, я пойду… — …стой, что ж… сейчас принесут еду, ты же не ела? да? подо… — …все это время я думала о тебе, то есть, я хочу сказать… — …я ни на секунду не забывал… — …я тоже, только, Андрей… — …ты знаешь, какая ты сейчас красивая? Ты знаешь… — …замолчи, пожалуйста! не говори ничего, Андрей… — …Катя… я виноват… — … я понимаю, все так случилось… я тоже виновата… — …ты? нет, ты нет… *** Это было так, словно через нее пропустили электрический ток. Мысли путались и голос дрожал. Она не понимала, что говорит, и не могла разобрать его слов. Он был таким чужим, другим, не таким, каким она его помнила, усталым и словно повзрослевшим, и он был в сто раз лучше, чем Андрей из воспоминаний, он был живой. И она оживала рядом с ним, стремительно, неотвратимо. Все то, что она так долго пыталась задавать в себе, рвалось наружу, разрушая все ее хлипкие баррикады. Его запах, его дыхание, его голос, его руки, его взгляд… — Катя, прости, ты… — … это ты меня прости, я тоже… — … эти дни… Он провел рукой по ее щеке и она охнула, закрывая глаза и полностью признавая свое поражение, обвила его шею руками. Он целовал ее щеки, губы, шею, плечи, стаскивая с нее пальто, шарф, пиджак. Она пыталась справиться с его пуговицами, но руки дрожали, и ничего не получалось. Хлопнула дверь — официант, сунувшись в номер, счел за лучшее сделать вид, что его не было. Катя замерла. — Я уезжаю вечером, я не потревожу тебя больше, если ты не захочешь. Я помню, ты… семья… — Не сейчас, не сейчас, не сейчас, — она прижалась к нему, — не напоминай, что есть еще что-то кроме… Не сейчас. Только один раз, всего один только раз, снова испытать головокружительное счастье. Еще раз подняться так высоко, что и падать уже не страшно… Всего один раз. *** — У меня есть 10 минут… — она лежала, уткнувшись лицом в его руку, и не могла поднять глаза, но и бежать, как когда-то, не хотела. Сегодня все было иначе, совсем иначе. Они оба стали другими: Катя вспоминала себя, словно думала о чужом человека, об актрисе в фильме, только отдаленно похожей на нее. — Я приеду еще, ты придешь? — он провел рукой по ее волосам, коснулся спины. — Да, — она нашла в себе силы повернуться к нему лицом, — Да, приду, я сама в Москву собираюсь, но там времени в обрез — с меня Даня не слезает, скучает, надо бы его забрать, но… Она знала, в этот раз им не сделать вид, что это всего-навсего интрижка, ей-то уж точно. Жить на два города и так-то не очень легко, а если прибавить к этому тайную связь. Она не справится и тогда… — Я развожусь с Кирой, — он прервал ее размышления. — Да? — Ну, или она со мной, а если быть честным — то нас разводит Сашка и упивается процессом. — Ты… ты сожалеешь? — О разводе? — он усмехнулся, — нет, о чем я жалею, так это о том, что повелся и женился. Глупая затея, которая все равно ничем иным бы не кончилась. — Вы… любили? — она впервые позволила себе заговорить об этом, потому что боялась, что он задаст ей такой же вопрос. — Не знаю, не помню, — он закрыл глаза, — не помню. Просто Кира была всегда, всегда все знали, что однажды мы поженимся. Нет, у нас были классные времена, но я никогда не боялся ее потерять. Ревновал, но по-настоящему — не боялся. — Мне пора, не смотри, — она дождалась, пока он закрыл глаза, и стала собираться. Это раздеться еще можно красиво, или быстро, а вот одеться элегантно… — Ты до сих пор меня стесняешься, это так… здорово, — сказал Андрей, — прерывая паузу. — Не уходи… — Я должна вернуться. — На работу? — И на работу тоже. — Ты… — он встал, завернулся в простыню, — я не хочу быть причиной того… — он смешно потер лоб, — я не знаю, что делать, я не могу не видеть тебя. — Мы не должны… — начала Катя, но Андрей уже тянулся к ней, целовал в шею и она не нашла слов, чтобы объяснить ему — почему они не должны встречаться. Да, не должны, но она знала, что будут… *** Их встречи были скоротечными, рваными, приносящими поровну боли и радости, но Катя не могла отказаться от них. И он не мог. Его раздражала необходимость таиться, бесило, что Катерина срывалась, бежала — скорее, скорее, отвечала на звонки родных, даже если те были совсем не вовремя. Он сжимал зубы и терпел. Только один раз спросил, старательно маскируя раздражение иронией: «Когда же ты разведешься?», и сам же перевел тему на другое, потому что она побледнела и стала что-то объяснять. Слушать ее оправдания он не хотел. Оставшись в одиночестве, он обдумывал, что скажет ей в следующий раз, но снова молчал. Потому что он не имел права разрушать ее жизнь, она должна была все решить сама. Потому что у нее был сын, а ребенок — это всегда самое важное, ведь так? Потому что он, черт подери, не знал, что она чувствует к этому Коле! Жалость? Только ли? — Не ревнуй меня, нет повода, — говорила она ему, и Андрей верил, но стоило ей уйти… Какая разница, что она не делила с мужем постель? Она делила с ним жизнь — всю жизнь, кроме маленькой части, принадлежавшей другому. Слабое утешение. Он впервые оказался в подобной ситуации: раньше все было легко и просто — с другими, даже с Кирой правила игры были хоть и трудны, но понятны: он бегает, она ждет, он изворачивается, она верит. Он настолько привык жить, не задумываясь об этом, что только сейчас, вспоминая Киру, недоуменно спрашивал сам себя: «Зачем?» Господи, да неужели б он не нашел другой способ занять место президента? Нашел бы! Если бы искал, но зачем, зачем было напрягаться, если можно было всего-навсего жениться на той, которую не любишь? От этих мыслей у Андрея становилось тоскливо и муторно на душе — тот Андрей ему был неприятен: инфантильный и безответственный, который привык только брать, брать то, что хотел… Теперь, конечно, все по-иному: он первый готов был посмеяться над иронией судьбы — теперь все зависит от Кати, а от него? Может ли он что-то сделать? Имеет ли право? *** Он измучился. Он начал курить и орать на подчиненных. Это резко повысило его авторитет, отчего он переживал еще больше. Он словно попал в чужую жизнь — Колька Зорькин не мог так жить. Возвращаясь домой, он высматривал пары и думал — они такие на самом деле или только кажется, что они счастливы? А Катя? Что она думает? Чем живет? Шли дни, а они не становились ближе, и это было так страшно — понимать, что между ними все растет и растет трещина, и что вдвоем, если бы только Катя захотела, они смогли бы ее преодолеть, а один он не справится — он не знает как! У него не получится… Это было горько, это было страшно, и он старался об этом не думать, старался изо всех сил быть самым лучшим мужем, самым лучшим зятем и самым-самым лучшим папой. Данька — вот кто мог стать его союзником, даже не подозревая об этом. И Коля старался — звонил, приезжал вместе с Катей в Москву, хотя уставал смертельно, да и Катя с трудом скрывала, что с удовольствием поехала бы одна. Но он не давал ей шанса — «шерстил» сеть, искал самое интересное: для Даньки, для Кати и занимал их досуг, он учился дарить подарки и цветы, он даже втихаря начал читать книгу «Стать мачо за десять дней», но… Но он видел по-настоящему счастливые пары и понимал, что никаких уловок не надо, не требуется сверхусилий, если… А дальше он себе думать не позволял. Просто — у каждой пары свой путь, им придется преодолеть тяжелый участок, но ведь не может же он быть нескончаемым? *** Он все же не сдержался. В один из ее визитов. Она с порога предупредила — времени в обрез, муж снова купил билеты на какой–то бестолковый спектакль, а до этого они с Данькой… Оскоминой свело зубы и хотелось гаркнуть, чтобы она хотя бы не рассказывала о том, что у нее есть другая жизнь, в которой есть муж и сын — он и так об этом помнит и думает постоянно. Но когда она в сотый раз ответила на бестолковый звонок и повернулась, словно отгораживаясь, он вскипел, встал из-за стола — они пили кофе — пнул стул так, что он отлетел к противоположной стене. Катя быстро закончила разговор. — Когда это все кончится? — спросил он. Он видел, как она бледнеет, кровь отлила от лица и глаза потемнели и стали глубже. — Катя… — он не могу найти подходящих слов, хотя сто раз, тысячу проигрывал в уме этот разговор, — ты думаешь, мы сможет вот так… — он обвел взглядом свою холостяцкую кухню, — вот так жить? Она вскочила, подошла к нему, обняла, прижалась и прошептала: — Прости, прости меня, пожалуйста. Ты прав, так нельзя. Что я делаю? Но мне так страшно, ты себе не представляешь — как мне страшно. Я… я думаю об этом и пытаюсь представить… Но Коля. он всегда был рядом, он никогда не предавал, он… он так выручил меня, что я чувствую… — Себя обязанной? Кать, я тебя понимаю, как никто. Я себя тоже считал обязанным, и вот что из этого вышло, — он поцеловал ее в лоб. — У нас не все так просто, — Катя вернулась, уставилась в чашку, избегая его взгляда. Андрей отчетливо вспомнил свой разговор с Воропаевым и ощущение, что тебе загнали в угол. Почему? Почему сейчас возникло это гадостное ощущение? — Понимаешь, — Катя замялась, — мы с Колей знакомы сто лет, мы с ним многое вместе пережили и мы… мы были друзьями пока… пока кое что не случилось. Мы и женились, ни разу до этого не поцеловавшись, это уже потом… — Погоди, но Данька… — Данька не его сын, — Катя подняла голову и посмотрела прямо на него, — там была история, я не хочу сейчас об этом, не могу. Меня… не важно, а Колька предложил пожениться, ну чтобы… Андрей опустился на стул напротив. — Он любит Даньку, как родного, понимаешь? Он меня спас, а я сейчас должна… — Ты обманываешь его сейчас. Он может узнать, — он сказал и чуть не рассмеялся — кто бы мог подумать, что он, он — Андрей Жданов, скажет подобное. Честным заделался… Малиновский над этим шутил, не переставая, и Андрей с интересом ждал — когда друг исчерпает эту тему. Он не хотел ему объяснять, что жизнь без крупной лжи и без мелкого вранья, как ни странно становится легче и проще, а сколько энергии высвобождается, когда ты не озабочен тем, как скрыть мелкие грешки. Да и сами «грешки», как теперь он понимал, забирали столько драгоценного времени, столько нужной энергии. Но Малиновский считал иначе, и что толку его переубеждать, пока этот оптимист сам не пройдется по всем своим граблям? — И еще, — Катя прервала паузу, — я Кольке верю абсолютно, а наши отношения… — Ты меня не простила? То есть… ты мне не веришь? — Верю. Я не это хотела сказать, — она накрыла его руку своей ладошкой, — просто еще когда я пришла устраиваться на работу, к тебе, я подумала, что я тут — чужая, что это все волшебство, сон, что это… это праздник, а праздники не бывают вечными, что… — Я тебя люблю, — сказал он спокойно. И она замолчала, уронив голову на их руки. — Я тоже тебя люблю, очень. И я очень боюсь наломать дров. Я не знаю, что делать. — Иди сюда… Она перебралась к нему на колени, и они просидели так — молча, обнявшись, пока ей не пришла пора уходить. Он остался один, смотрел из окна, как она бежит по тропинке между домами. *** Он был прав, сто раз прав, и Катя это понимала, она должна все решить сама. Слишком высокие риски, слишком большие ставки… Как решить? Как выбрать? И все-таки придется, слишком шаткое равновесие. Она боялась, что с губ слетит «Андрей», вместо «Коля», она забывала, что Коля есть, пока он не звонил ей, и эти «провалы» пугали — она бы не поверила раньше, что такое возможно. Это было так, словно она уже вычеркнула его из жизни и только боится себе в этом признаться. И было стыдно, так стыдно — перед всеми, за свою ложь, за нерешительность, за тщетные попытки соединить в своей жизни то, что не может соединиться никогда. И перед Данькой, которому — как ни крути, предстоит пережить нелегкое время, и что у нее за выбор: напряженность между родителями, постоянная, поначалу, может быть, не заметная, а потом явная, или развод… Развод — она боялась об этом думать, знала, что каждый шаг, который придется сделать, будет шаг босым ступнями по раскаленным камням. А родители — поддержат или нет? И если поддержат, то как переживут, перенесут? Будут скрывать свою боль и страх? На чью сторону встанут? Смогут ли простить ее, смогут ли принять Андрея? И только воспоминания о том, как он сказал сегодня: «Я люблю тебя», успокаивало и грело. Когда он признался в любви в первый раз, это было так, словно океанская волна сбивает с ног: восторг и страх, и что-то еще, что описать невозможно. Потом было много признаний — жарких, в темноте спальни, будничных, когда они расставались, настойчивых, как зов, когда они не могли по каким-то причинам увидеться, а сегодня… сегодня это было признание-обещание. Я буду с тобой, я все равно буду с тобой. Теперь она должна сделать свой шаг, решить что-то и сказать об этом Андрею. И быть готовой действовать и расхлебывать последствия — так или иначе. — Так или иначе, — повторила Катя вслух, достала ключи и открыла дверь в подъезд, старательно прилаживая к губам улыбку. С каждым днем она все больше утверждалась в мысли, что жить так, как живет она — нельзя. Но стоило представить, как она будет говорить Коле: «У меня есть другой…», как он будет смотреть на нее в этот момент, и становилось так тошно и страшно, что хотелось убежать от самой себя. У родителей, в один из своих приездов, она увидела фильм: мама смотрела, не хотела отрываться, и Катя села рядом, положила голову на мамино плечо, смотрела на экран одним глазом, а потом вдруг увлеклась. Хороший, милый фильм, из тех, которые смотришь и завидуешь героям: как правильно и вовремя все у них складывается! Даже неприятности приносят благо, и у опостылевшего мужа так удачно завязывается роман с коллегой… Почему же в жизни все не так? В глубине души Катя наделась, что Коля, вдруг, неожиданно, заведет роман на стороне или влюбится нечаянно в какую-нибудь девицу наподобие Клочковой, но Коля с каждым днем становился все внимательнее и серьезнее, все лучше и надежнее, взрослел, даже в плечах, кажется, стал шире. Лучше бы он остался тем недотепистым Колей Зорькиным! А так Катя смотрела на него и не понимала, что она делает рядом с этим чужим, незнакомым мужчиной? Все чаще и чаще эта мысль — о том, что она занимает чужое место, живет чужой жизнью мучила ее, и все острее она понимала: разрубать этот узел ей, больше некому. И все же она выжидала, сама не зная чего, и не представляя, как долго она сможет еще ждать. *** В это день Коле не везло с самого утра. На работе проблемы росли как снежный ком: техника отказывалась работать в самый неподходящий момент, сотрудник, обязанный сдать основные расчеты, позвонил и умирающим голосом сообщил, что заболел, но постарается до завтра воскреснуть, остальные подчиненные были вялыми и сонными, и Коля добиться желаемого от них не мог. Дорога добавила неприятных впечатлений, и домой он входил, с трудом сдерживая раздражение. Он успокаивал себя, что сейчас поест, потом они с Катей посмотрят хороший фильм, и все пойдет своим чередом. Но все вышло совсем иначе. Катя тоже была на взводе и на любую его фразу реагировала колкостью. Он терпел, он старался сдерживаться, но в какой-то момент не выдержал, вспылил, швырнул вилку: — Слушай, если тебе так тошно — разбежимся. Возвращайся в Москву! — встал, вышел из-за стола, секунду раздумывал, после чего вышел из квартиры и отправился бродить по городу. Нет, он конечно говорил несерьезно, просто так захотелось ее обидеть и показать, что он чего-то да стоит, что нельзя с ним так, как она — все время холодно и отстранено! Он хотел отвлечься, не думать о Кате, о работе, обо всем, просто идти, считая шаги, но ничего не выходило! Он снова и снова начинал воображаемый диалог с Катей, он говорил ей все то, что уже много дней мучило его, то, что он боялся озвучить. Ему даже начинало казаться, что он сможет сказать все это в лицо! Он представлял, как она будет спорить, говорить, что все — не так, даже заплачет, а он ее обнимет, поцелует и все наконец–то войдет в правильное русло, потому что — сколько можно? Это должно было случиться, и хорошо, что случилось. Он вернулся домой через пару часов и обнаружил, что Катя спокойно собирает чемоданы. Она не плакала, была бледнее обычного и более… сосредоточенной, что ли. — Что ты делаешь? — спросил он растерянно. — Ты предложил разбежаться… И я думаю, ты прав, — ответила Катя, не поднимая головы и не отвлекаясь от складывания кофточки. — Я еду в Москву. Одна. — Я… я не серьезно, ты что, Катя, погоди, — он сел рядом, выхватил из рук кофту. — Это уже не смешно! — Это совсем не смешно. Ты предложил разбежаться. Ты считаешь — такими словами можно бросаться? — Давай поговорим, брось ты этот чемодан, — он вскочил. — Ты… мы… мы просто в последнее время мало общаемся, у тебя работа, у меня, этот переезд еще! Но у нас… у нас есть то, что нас объединяет! Мы справимся, это просто кризис — это у всех бывает. Давай обсудим все спокойно… — Нет, Коля, мы не справимся, — она отбросила очередную вещь в сторону. — Ты прав, пора поговорить, но… нас уже нет. Он был оглушен, кровь в ушах стучала так громко, что он не мог понять — что говорит Катя. Он или она погружались в темную холодную воду? Это она так неразборчиво говорила или его слух отказывал? Что происходило? Он не мог понять. Коля отступил. Спиной, больно задев косяк двери плечом, он вывалился в коридор, перебирая руками по стене, с трудом развернулся, кое-как добрался до кухни и остановился там в недоумении. Открыл холодильник, захлопнул, подошел к окну, вернулся к двери, снова к окну и, словно лишившись сил, опустился на стул. Он отчаянно пытался доказать сам себе, что ничего не случилось — банальная семейная ссора! Они же помирятся, обязательно. Главное — вспомнить, вспомнить самое важное, то, что Катю остановит, то, что вернет все на круги своя. Сейчас. Вот сейчас он соберется, встанет, вернется в комнату и спокойно поговорит с Катей. Сейчас… Она пришла сама, а он еще не успел собраться с силами — все сидел и сидел, упершись взглядом стену. — Коля… — Не надо ничего говорить. Не надо. — Надо. Ты прости меня, я одна во всем виновата… ты слышишь меня? Помнишь, мы, когда поженились, пообещали друг другу… что если… — Замолчи! — он вскочил и закрыл уши руками. — Замолчи! Когда это было! Мало ли что было тогда! Я не хочу! — Коля, — она осторожно коснулась его руки, он отшатнулся, — послушай меня, пожалуйста. Он сел, хотя больше всего ему хотелось бежать отсюда сломя голову. И она стала рассказывать, голос дрожал, она то и дело замолкала, сглатывала, пила минералку. Он слушал молча, не веря ей. Разве можно было в это поверить? Можно было поверить, что она приходила домой, целовала Даньку, разговаривала, будто ничего не происходило, с родителями, ложилась в его постель, обнимала его… и думала о другом. Изменяла. Катя изменяла. Легче поверить в конец света. Любит. Влюбилась и любит. И не может врать. А его бросить — может. Даньку оставить без отца… — Я не отдам тебе Даньку, — выпалил он. — Он мой сын! Мой! — Коля… — она была удивлена, он сам не ожидал от себя такой ярости. — Ты что думала? Я сейчас заплачу и благословение тебе дам, с этим, с твоим? Как его? А сам уйду, как не было? Чтоб не мешать? Я так должен поступить? А мои чувства — не в счет? Нет, я буду сражаться за свою семью! — Не за что сражаться, Коля, — она была так спокойна, что это пугало. — Нет у нас семьи. — Если тебе так надо это… новая жизнь, то ты и уходи! Значит и Данька тебе не очень нужен! И твоему не нужен он — точно! Зачем? Уходи ты, а я останусь с ним… — Сейчас не время это обсуждать, Коль, тебе надо успокоиться. — Успокоиться? — у него дрожали руки. — Ты говоришь… Ты что думаешь, у тебя получится что-то с этим, как его? — Андрей… — Я видел его, он наиграется тобой и бросит! — Пусть. Он видел — ему удалось ее задеть, только никакой радости, даже мимолетной, это не принесло, а только новую боль. — Коля, ты пойми, я не к нему ухожу. Неважно, что там у нас будет… — Тебе все равно? — Нет, не все равно, но… Подожди, дело не в этом. Просто… Коля, нам надо было остаться друзьями, нам не надо было всего этого затевать, это было ошибкой. Так получилось, что меня… что я первая… влюбилась. Ярость ушла, оставив только слабость и тупое равнодушие. — Я пойду спать, — он снял очки — чтобы не видеть. — Завтра поговорим. Она так и осталась сидеть на кухне. *** Она сидела на кухне, ждала, когда Коля уснет. А он все бродил по квартире, хлопал дверьми, долго был в душе. Наконец он закрыл дверь в спальню. Катя хотела позвонить Андрею, но сил набрать номер не было, и голос, казалось, пропал навечно, но посылать смс… это было неправильно. — Алло, это я, — она все же нашла силы. Закрыла глаза, запрокинула голову, чтобы не разреветься. — Все… Андрей… я… — Что случилось? Ты в порядке? — Нет, я не в порядке. Я рассказала о нас Коле. И я думала, мне станет хоть немного легче, а мне стало хуже. — Хочешь, я приеду? — Хочу, — сдерживать слезы было все труднее, — но не надо. Я сама… скоро приеду. — Она хотела добавить, что ей страшно, но не стала. — Я позвоню завтра. — Ты… держись. Я люблю тебя. — Я тебя тоже. Надо было встать. Умыться. Лечь спать. Где? В комнате? Или в спальне? А завтра — что будет завтра, когда они оба встанут, и надо будет собираться на работу и завтракать. И жить — выполнять миллион привычных дел… Надо уволиться? Надо поговорить с родителями. Как, Господи — как??? Надо подготовить Даньку, ведь Коля вчера говорил, конечно же, несерьезно. Она умылась, взяла плед и, включив телевизор, который обычно и не смотрела, забралась на диван в гостиной. Телевизор показывал ерунду, даже старый фильм, который раньше Катя посмотрела бы с удовольствием, сейчас казался бредом. Катя переключала каналы, то задремывала, то просыпалась. Во сне она снова и снова говорила с Колей, откуда ни возьмись, появлялся Андрей, Данька… Родители осуждающе качали головами. Наутро она встала совершенно разбитая. Коля уже не спал. Они столкнулись в коридоре и оба испытали неловкость. — Я на работе поем, — буркнул Коля. — Хорошо. — Вечером поговорим, да? — он уже держался за ручку двери. — Да, но только… — Вечером, — и он поспешно ушел, не желая продолжать разговор. *** День для всех выдался непростым. Все трое — Катя, Коля, Андрей, — находясь далеко друг о друга думали о друг друге беспрерывно. Андрей беспокоился о Кате, по десять раз менял мнение — ехать или не ехать в Санкт–Петербург: с одной стороны, там он может только помешать, они должны обсудить все сами. Он сам до сих пор жалел, что так и не поговорил с Кирой, расстался с ней вот так — безо всяких объяснений, не поставил точку. Но с другой стороны — как Катя там одна? И этот тюфяк Коля… от таких неизвестно, что ожидать, вдруг он решит дать волю рукам? Он позвонил Кате раз десять за день — под разными благовидными, но надуманными предлогами. Она отвечала спокойно, но голос был такой безжизненный, что ему становилось до дрожи жутко. — Пообещай, что если он попробует тебя тронуть, если… при первой же необходимости ты мне позвонишь. Пообещай. — Коля меня не тронет, ты что, — он ясно представил себе, как она улыбнулась. — Но я все равно позвоню тебе… попозже. Он даже не представлял, до чего важны были Кате его звонки. Все остальное было каким-то нереальным: работа, разговоры, все было неважным, лишним, все уже было — прошлым, а будущего еще не было. Точка ноль. — Это просто надо пережить, — повторяла себя Катя, старясь не думать о вечере, о предстоящем разговоре. Обо всем предстоящем. — Это просто надо пережить, пережить это день, — думал Коля, пытаясь погрузиться в работу, но снова и снова вспоминал все, что случилось вчера. Сознание отказывалось верить в то, что все случилось наяву, что Катя… Это какая-то ошибка, просто потому, что иначе быть не может. А если может? Если она все решила и уже ничего не изменишь? Что будет теперь? С ними, с ним, Катей и Данькой? Неужели больше никогда не будет вечеров, когда они вместе? Не будет «пельменных вечеров»? Не будет ничего, никогда? Разве в такое можно поверить. И разве такое можно допустить? Он обязан побороться, за семью, за свою семью. Что бы ни говорила Катя, он — обязан. *** Когда Катя через несколько лет вспоминала то время, ей казалось, что все дни слились в один — долгий, тяжелый, серый. Все время шел дождь, служа фоном для разговоров с Колей. Говорил в основном он, то срываясь на крик и оскорбления, то со слезами на глазах вспоминая прошлое. — Ты считаешь, вся наша жизнь, совместная жизнь, была ошибкой? — спрашивал он. — Нет, ты что, — врала она, потому что не могла сказать правду, повторить то, что сказала недавно — им надо было остаться друзьями, им не стоило жениться. Он обвинял ее, а потом винил себя. Он сам успокаивал ее, вслух планировал свою жизнь без нее, убеждая себя, что сможет. И тут же делал вид, что ничего не произошло, спрашивая Катю о том, как они проведут совместный отпуск. Катя слушала, стараясь молчать даже тогда, когда он говорил страшные, несправедливые вещи. Она кивала, не спорила, давая ему возможность выговориться, слушала, пока он сам не уставал. Уже под утро, когда сон уже валил с ног, Коля уходил спать, Катя падала на диван, стаскивая с себя одежду, и думала — насколько ее хватит? Потом вспоминала, что скоро ехать в Москву — через четыре, через три, через два дня… Накануне отъезда (поезд был ночной), Коля предупредил, что поедет с ней. И сказал так, что было понятно — все равно поедет. — Хорошо, я… — Я сам соберусь, — буркнул он, уходя на работу. Катя налила себе еще кофе. Что ей предстояло еще? Встреча с Андреем, которой она стала за эти дни бояться. Как бы часто они ни говорили по телефону, как бы нежен он ни был, ее не покидала тревога — как они встретятся теперь? Как они теперь будут? Ей казалось, что за последние дни она так изменилась, что он ее не узнает при встрече. Она чувствовала эти перемены, хотя вряд ли смогла бы сказать, в чем именно они выражаются и, случайно видя себя в зеркале, недоуменно разглядывала свое отражение. Так уже было однажды, но тогда перемены были совсем другими, а сейчас в ней что-то мучительно умирало, и она боялась, что это коснется её любви, и она не сможет простить ни себя, ни Андрея. Но она уже не могла, даже если б захотела, помириться с Колей. Он еще не смирился, но она видела, что такой мягкий и спокойный Колька не забудет этих дней, а жить, делая вид, что ничего не произошло, они уже не смогут. Она смотрела на мужа иначе, как на чужого человека, которого совсем не знала, и этот человек очень отличался от того Кольки, которого она привыкла видеть рядом. Наверное, эти перемены не были результатом одного дня, точно так же как те, что произошли с ней, но было легче не замечать их, не задумываться об этом… А еще родители. Им надо сказать, сказать твердо, уверенно, так, чтобы не было желания начать уговаривать «попробовать снова», а с другой стороны… с другой стороны надо преподнести новость таким образом, чтобы как хоть немного смягчить удар. Катя была уверена, что для родителей это будет ударом, и от этого сердце ныло еще больше. О Даньке было думать страшно. Она представляла его глазенки в тот момент, когда она возьмет его на колени и скажет: «Дань, такое дело, мы с папой решили пожить отдельно, но мы оба тебя любим все равно…» От таких мыслей и какой-то невозможной, неимоверной усталости все валилось из рук и она работала через силу. Иногда ей хотелось, чтобы как можно скорее все кончилось, иногда — забиться в уголок, сбежать в Египет или куда еще можно рвануть без визы? — оказаться в другом мире и забыть, хоть ненадолго, обо всем. Но неподкупный внутренний голос твердил прописные истины про то, что от себя не убежишь, что надо решить проблемы, а потом обязательно станет легче, когда-нибудь, да станет, и много чего еще умного. И тогда Катя выпивала очередную порцию эсспресо и набирала номер Андрея. *** Своим бодрым голосом Катя могла обмануть кого угодно, но не его. Он сам не заметил, как научился в малейшей смене интонации угадывать изменения ее настроения. Андрей точно мог сказать — на самом деле она спокойна и весела или только хочет такой казаться. Но ей он ничего не говорил, храня ее тайну. Если ей так легче — то пусть. Он ждал ее. Дни тянулись невозможно долго. Он волновался. Он опасался, что она передумает и помирится с мужем, потому что видел — их связывала дружба, давняя и прочная, а иногда дружба крепче любви. А еще были родители и самое главное — Данька. Он видел его фотографии, знал, что Данька любит мультики, но не все, а там, где про машины или про животных, любит фантазировать и придумывать и, самое главное, очень привязан к Коле. Андрей не тешил себя иллюзиями, что стоит познакомиться и подарить Дане шоколадку, а потом, словно невзначай, сказать, как он любит его мать, как ребенок тут же проникнется к незнакомому взрослому дяде нежными чувствами. Конечно, так не будет, конечно, будет трудно. Знать бы — как. Андрей в жизни не боялся трудностей, а тут представить не мог, как подступиться к этой задаче, и старался пока просто меньше думать о ней. Они все решат, обязательно, главное — чтобы она вернулась, чтобы сделала все те шаги, которые никто, кроме нее, не сделает. Главное, чтобы не передумала. Им удалось встретиться только через четыре дня после Катиного возвращения, если не считать мимолетной встречи возле ее дома, когда она выбежала якобы за хлебом, а он поджидал ее. — Все так тяжело, — она уткнулась в его плечо и всхлипнула, — так тяжело… — Я знаю, но … Любые слова казались сейчас напыщенными и пафосными, лишними, и он просто обнимал ее, тихонько целуя волосы. Она вздохнула, прошептала: — Все, надо идти, я позвоню… *** Разговор с родителями, предсказуемо, выдался тяжелый. Данька был отправлен спать, и только после этого Катя и Коля, вместе, позвали родителей на кухню. — Что это у вас лица такие, случилось чего? — спросила Елена, которая с того самого момента, как открыла детям двери, чувствовала неладное, и тревога все нарастала и нарастала. Да и Валерий хмуро косился на молодежь и даже не шутил. Данька и тот был непривычно капризен и вел себя ужасно. И как они все дотянули до вечера? — Мам, пап, мы с Колей… мы разводимся, — выдавила из себя Катя. Елена всплеснула руками, охнула, закрыла ладонями лицо, замотала головой. Валерий забарабанил пальцами по столу: — И что это вдруг? — Не вдруг, — ответила Катя, — мы все взвесили и … — Мы все взвесили! — перебил ее Валерий. — Это что ж такое должно было случиться, чтобы вы взвешивать принялись? — Это я виновата, во всем, — ответила Катя, не поднимая головы. Она давно не боялась гнева отца, давно поняла, что за криками и приказным рыком скрывается страх за нее, и этот страх делает отца беззащитным. И эта беззащитность трогала больше, чем любой окрик, и заставляла ее поступать так, как хочет папа. — В чем во всем? — не унимался отец. — Действительно, ну что это вы? — вступила в разговор Елена. — Все было хорошо. — Ничего хорошо не было, — ответила Катя. — Мы все решили, — добавила твердо. — А ты, глава семьи, чего молчишь? — обратился Валерий к Коле. — Ты тоже так думаешь? — Не силой же мне Пушкареву к себе привязывать? — буркнул Коля. — Так может, если б силой привязывал, то она б не… не ерепенилась? — вскипел Валерий. — Черте что такое! Маленький ребенок, а они разводиться надумали! Есть проблемы — решайте! А то — не сошлись характерами, понимаешь, и бежать в разные стороны, а страдает — ребенок! — Папа, мы все решили, — Катя поднялась, — мы не обсуждаем, мы… Тут разом заговорили все, спорили, то и дело срывались на крик, сразу переходили на шепот, перебивали друг друга. — Стерпится–слюбится! — Ну что за ерунда? — Ребенок ерунда? — Разбитого не склеишь! — Ну что рубить сплеча? Подумайте, поживите… — Разве можно жить во лжи! — Тише, тише… — Да что же это такое! У Кати голова шла кругом, Колька бледнел и все судорожнее сжимал кулаки, мама плакала, отец пошел красными пятнами… — Хватит! Все, хватит! — Катя выбежала из кухни и увидела Даньку, который стоял в темном коридоре, прижимая к груди любимого медведя. — Даня! — Мама… Она обняла его, он уткнулся лицом в ее плечо. — Все хорошо, все будет хорошо, — она отнесла его в комнату и положила в кровать, — я тебе обещаю, все будет хорошо. Он ничего не спрашивал, только сильнее и сильнее сжимал ее руку. Катя с трудом сдерживала слезы. Она знала, что будет тяжело, но и предположить не могла, что настолько. Не знала, что чувство вины так прочно обоснуется в душе, заслоняя собой все остальные чувства… *** Когда им, наконец, удалось остаться вдвоем, они долго сидели, обнимая друг друга. Слова казались лишними. Катя думала о том, как ей не хватало Андрея: его рук и объятий, и что ради этого счастья, вот так сидеть рядом и чувствовать его дыхание, наверное, стоило и пострадать. Он думал, что за последнее время его жизнь, вроде бы незаметно, почти без видимых серьезных потрясений, о которых стоило б снимать кино, изменилась кардинально, да и сам он стал другим, словно по дереву прошлись рубанком, очищая и высвобождая внутренний рисунок. Она вспоминала себя, пришедшую устраиваться на работу и влюбившуюся без памяти в шефа, себя, такую с виду серьезную, но такую наивную, полагающую, что эту жизнь, свои и чужие чувства можно удержать под контролем. Он вспоминал, как долго не хотел принимать изменений, как делал вид, что все идет по-прежнему. И оба не хотели, не могли думать о будущем, хоть эти мысли приходили, и не было возможности избавиться от них. — Как же мы будем? — тихо спросила Катя. — Как? Вместе… КОНЕЦ. PS. Автор отдает себе отчет, в какой момент оставляет героев, но у автора свои резоны. Мне было важно довести героев до точки «невозврата», когда каждый не только сделал выбор, но и подтвердил этот выбор действиями. Мне было важно, именно в этом фике, чтобы герои были вместе — однозначно и без вариантов. Мне было важно, чтобы они оба изменились к концу фика. Дальше героев ждем много чего разного, и хорошего и плохого — как в жизни. Но это — совсем другая история. Может быть, я вернусь к ней, может быть — нет. А может быть, ее напишет кто-то другой. А вот теперь точно — конец.