Свободное падение

Он вернулся домой за полночь и выглядел так, что Кира прикусила язык, не стала, в кои-то веки, качать права. Только после того, как он поел и выпил виски, она осмелилась заговорить. — Что-то случилось? — зачем она спрашивала? Но она ждала ответа — любого, а лучше того, который позволит снова смежить веки и не замечать очевидного. — Кое-что, да, но я пока не хочу говорить. Разрулю сам. — Разве меня не касается то, что происходит в «Зималетто»? — не удержалась она. Как тяжело ей дался последний месяц! Как тяжело, невозможно. Она ощущала себя древней старухой. Приходила домой, падала на кровать. Она перестала улыбаться, совсем. Ее больше не интересовали модные премьеры и приемы. Глядя на себя в зеркало, она ужасалась — насколько она подурнела. Черты лица остались те же, но что-то неуловимо изменилось, а она не могла понять — что. И никакими процедурами в салонах прежнюю красавицу Киру было не вернуть. Ложь разрушала ее брак, ложь, которую она так старательно игнорировала, разрушала ее саму. Он посмотрел на нее недоуменно, будто хотел спросить: «С какой стати?». — Может быть… — ей пришлось сглотнуть комок в горле, — я смогу тебе помочь? — Не сможешь. Я должен сам, — он встал и вышел из комнаты, оставив стакан с недопитым виски. Полилась вода в душе. Он снова сбегал от нее, а она ничего не могла сделать. Кира допила виски, закрыла глаза, запрокинула голову. Огненный шарик виски, обжигающий, но слишком маленький, чтобы согреть, застрял в том самом противном комке обиды, стоявшем в горле. Что бы она посоветовала другой женщине, окажись та на ее месте? Открыть глаза? Не врать себе? Уйти? Уехать? Отомстить? Вести себя достойно, как королева, чей муж вне подозрений по правилам игры? Что? И слабым утешением то, что она не первая и не последняя, кто сидит вот так и думает, как жить дальше. Открыть глаза. Не врать себе. Да, пожалуй, тем более, все сложнее было делать вид, что она не замечает, и совсем невозможно — не замечать. Она слишком хорошо выучила все его повадки, привычки. Она знала, как загорались его глаза, когда на горизонте появлялась очередная кандидатура для необременительного флирта. Но никогда он не выглядел таким… умиротворенным. Кто-то завладевал им, постепенно, по миллиметру крал его душу, и, как бы ни хотелось Кире верить, это был далеко не просто флирт, далеко не интрижка. «Подожди, — сказала Кира себе, — он же приходит домой вечером, даже не поздно. Он даже на нужные мероприятия старается посылать Малиновского. Остепенился». «Он приходит, — ответила сама себе, — но его нет. Он все равно где-то далеко. На работе он более раскованный, чем дома. Отрабатывает барщину, отдает долг. И секс. Когда они были вместе последний раз? И не вспомнишь…» Стих шум воды. Кира вытерла выступившие слезы, встала и плеснула в бокал виски, выпила, протолкнув чертов комок куда-то вглубь души, шумно выдохнула и улыбнулась. *** Вот и все. Коля открыл ей двери и, увидев, подумал: «Вот и все». Принял из рук сумку, пакет с яблоками, и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спросил: — Как дела? — Что-то тяжелый день выдался. — Как обычно… — проворчал он, Катя тут же вскинула голову: — Что-то не так? Последнее время это стало для них нормальным — стоило Кольке сказать что-то невпопад, Катя устремляла на него пристальный взгляд и спрашивала: «Что-то не так?» и в этом вопросе он слышал готовность не только поссориться. Он слышал готовность никогда больше не мириться. И каждый раз он отступал, чувствую себя хуже некуда. А сегодня она выглядела, как человек, перешедший какую-то невидимую для других черту. Ужин шел своим чередом, но напряженность витала в воздухе, и Данька не выдержал первым, стал капризничать и ненароком разлил чай. Катя так глянула на сына, что тот скривился и захныкал, в надежде вызвать жалость, но Катерина только кинула столовые приборы и ушла в комнату. Данька разрыдался. — Что с тобой происходит? — Елена тяжело дыша стояла в дверях ее комнаты, скрестив руки на груди. — Что? Катя не ответила, стояла, сжимая в руках занавеску и глядя за окно. — Катя! — Елена не находила слов. Да и что тут скажешь? Все чувствовали, что с Катериной что-то происходит, что-то темное, нехорошее, но предпочитали не говорить об этом даже между собой. Да и что скажешь? Какими подозрениями поделишься? Разве возможно представить, что Катя, например, завела любовника? Завела — тьфу, выражение-то какое! И ведь это — Катя, светлая, честная, милая, хорошая, не то что все эти современные девицы. Разве она может? Но она же — женщина, молодая и такая хорошенькая! И, хоть кричи, но ясно — не любит она Кольку. Как друга — любит, но для счастья этого так мало! Но есть Данька, и разве это — не самое главное. Но если так будет продолжаться… Елена тяжело опустилась на тахту. — Катя, я тебя Христом Богом прошу, расскажи мне. У тебя же никогда секретов не было от меня. — Я разберусь сама, — Катя подошла и села рядом с мамой. — Я обещаю, все наладится. Я все исправлю. Все будет как раньше. Я уволюсь. Я… — и она заплакала, так тихо и так горько, что Елена охнула и стала гладить дочь по голове. — Все будет хорошо, Катенька, все будет хорошо. Все наладится… — говорила она и сама себе не верила. *** Андрей позвонил. — Привет… — и повисла пауза. — Нам надо поговорить? — спросила она, останавливаясь. — Да, ты где? — как же глухо звучал его голос. Катю и обрадовало и испугало это. Он переживает — не это ли лучшее доказательство, что ему — не все рано? Но что ей эти доказательства сейчас? Все равно — это конец, надо быть реалисткой. — Около метро, я думала, ты не позвонишь. — Подождешь меня? — Подожду, давай встретимся… — они оговорили, кто и где кого будет ждать, и она словно со стороны наблюдала за собой и думала — почему так, происходит что-то нехорошее, а мы ведем себя обычно… Он приехал быстро, она даже не ожидала: — Куда мы? — Ко мне. — Ты расскажешь? — Да. Все, как она ожидала: Воропаев узнал про них — случайно или нарочно значения не имело. Он не просто знал. У него были фотографии — как они выходили из подъезда, вместе, как целовались, как смотрели друг на друга… Андрей замолчал. Он вспомнил, как рассматривал эти фотографии и понимал, что последнее время умело водил сам себя за нос. Ни у одного человека не возникло бы вопроса — как мужчина на снимке относится к своей спутнице. Привязанность? Тогда такая, которую невозможно разорвать так просто. — Он требует, чтобы я уволил тебя. С занесением выговора в трудовую, а значит — без рекомендаций. И мы, конечно, не должны встречаться. Он обещал следить, ты представляешь? Иначе… он расскажет не только моим, не только Кире. Он сказал, что донесет до сведения твоих родителей, мужа и сына… Я знаю Сашку, он сделает. — Зачем ему это? — Что бы я не сделал, он все равно будет в выигрыше. Или я потеряю «Зималетто», или тебя… Она задержала дыхание. Еще минуту назад она была уверена, что он никогда не поставит на одну планку «Зималетто» и ее. Каких признаний ждать еще? — Он думает, что я тебе настолько дорога? — Он нас видел… Он думает, что да. И еще… я ему должен передать достаточно большой пакет акций. За молчание. Катя встала, прошла по комнате. — Хорошо. Мне завтра приходить на работу? Или сразу… сразу в отдел кадров? Или он требует прилюдного моего унижения? Он опустил голову. — Значит, прилюдного. Со скандалом? Он кивнул, встал, обнял ее: — Должен быть выход, но я не смог его найти. Она молчала. Сколько раз она прокручивала в голове — как это произойдет? Она же всегда знала, что наступит момент, когда придется вот так прощаться. Знала, но одно дело, думать, что это произойдет когда-то, не сейчас, и совсем другое знать, что все. Все, сказка закончилась. — Я пойду, — она стала высвобождаться из объятий. — Нет, стой, — он постарался ее удержать и выглядело это так, словно они исполняют сложный танец. — Не уходи, я придумаю что-нибудь. — Что ты придумаешь? Все зашло слишком далеко, — еще одна попытка вывернуться. — Для тебя что — это все ничего не значит? — он снова притянул ее к себе. — Не надо. Ты сам знаешь, что это для меня значит. — Не знаю. Ты уходишь домой каждый день. К сыну. К мужу. У тебя нормальная семья. Тебе просто стало немного скучно, так? — Ты… ты не можешь так думать, — она сама прижалась к нему, чтобы в следующую секунду оттолкнуть. — Я тебя… — и снова прижалась, пряча лицо и всхлипывая. — Мы не должны. Катя… Катя… — расстегивая пуговицы жакета. То, о чем они не могли сказать вслух, то, что они скрывали от себя, воплощалось в объятиях, в прикосновениях: нежность, с какой он ласкал ее, страстность, с которой она отдавалась его рукам. Они говорили друг с другом, не произнося ни слова. Все было сказано. Все было понятно. Ничего не изменишь. *** Катя раскладывала документы, готовясь к внеочередному совету, когда в двери, словно уж, проскользнул Воропаев. Он остановился, склонил голову набок и даже не попытался скрыть брезгливость, с которой рассматривал ее. — Вы рано, — Катя не смотрела в его сторону. — Нет, я вовремя, — он сел во главе стола. — Я всегда вовремя, — и улыбнулся. Кате хотелось подойти и со всей силы ударить его, заорать, потребовать ответа: какое он имеет право, так поступать. — Ну что вы на меня зыркаете, Катя? — он пролистал документы. — Вам же нечего терять, но все равно — вы терпите меня, раскладываете вот это дерьмо, — он поднял и кинул папку на стол, — словно ничего не случилось, и через полчаса вас не будут раскатывать по стенке. — А с чего вы решили, что будут? — Катерина отложила документы и села за стол, почти напротив Александра. — С чего? Да с того! Вы что, действительно думаете, что можете претендовать на что-то? Что Андрюша променяет свою привычную жизнь на сомнительное счастье быть с вами? Я его терпеть не могу, он все привык получать на блюдце с золотой окантовкой, но сейчас мне это на руку, Екатерина Валерьевна. Я взял его за горло, — Воропаев сжал кулак так, что рука побелела, — и я его не выпущу. — Хорошо, я могу понять… хотя… но зачем вам этот балаган? Зачем вам мое унижение? — Зачем? — Александр, кажется, даже немного удивился. — Вы же умная девушка, Катя, ну! Неужели непонятно? — Нет. — Хорошо, я объясню, — он явно наслаждался разговором. — Предположим, что Андрей просто увольняет вас, пусть даже без рекомендаций. И что? Проходит какое-то время, и вы звоните ему, он чувствует себя виноватым, приглашает на чашку кофе, бла-бла-бла, и все начинается сначала. Мне этого не надо. Я хочу, чтобы вы оба помнили этот день, чтобы вы не смогли простить ему того, что он не защитил вас. И чтобы он чувствовал себя подонком. Вот это гарантия того, что вы исчезнете из его жизни. Потому что, как бы вы ни любили его, — он понизил голос до интимного шепота, но глаза оставались злыми и холодными, — сегодняшнего дня вы не забудете. И даже если попытаетесь что-то начать сначала, у вас после такого ничего не выйдет. Логично? — А если, если Андрей во всем признается, бросит Киру? Александр расхохотался так, что у него на глазах выступили слезы. — Я польстил вам, Катя, — наконец смог произнести он, — вы не умная, вы образованная! — и засмеялся снова. — Вы считаете… — Я знаю, — перебил он ее грубо, — я знаю Жданова не первый год, и я знаю, что он привык ни в чем себе не отказывать. Даже если на секунду допустить, что Андрюшенька в вас влюблен, он не допустит, чтобы «Зималетто» что-то угрожало. А если вы оба взбрыкнете, я сделаю все, чтобы он лишился поддержки Киры! Или вы не в курсе? Павел не в восторге от того, что фирму возглавляет Андрей. Достаточно совсем немного подтолкнуть ситуацию, чтобы сместить Андрюшу и развалить «Зималетто», все это знают. — Он не любит Киру, — сказала Катя тихо, — неужели вам не жаль сестру? — А с чего вы взяли, что он не любит? — Я… — как она могла ему объяснить? Он усмехнулся: — Он — кобель. Он трахает тебя, а до этого у него была другая, и еще и еще. И после тебя будет, увы. Ты что, считаешь, ты особенная? Чем? Не похожа на тупых манекенщиц? Так они не все тупые, поверь, я знаю, о чем говорю. Попадаются без пяти минут кандидаты самых разных наук. И почему страшненькие думаю, что все хорошенькие — дуры? — Перестаньте, — она порывисто встала и направилась к выходу, он схватил ее за руку и усадили в соседнее кресло. — Ты же хотела знать — почему? Слушай. Его любит Кира, она хочет, чтобы он был ее мужем, и он будет ее мужем, пока она сама не вышвырнет его. Моя сестра всегда имела и будет иметь то, что хочет, ясно? — и он больно сжал ее руку, чуть выше запястья. — А мне кажется, все проще, — Катя высвободила руку, — вы просто садист и все это вам доставляет удовольствие. — Пусть так, — он не стал спорить и довольно улыбнулся, — что это меняет? *** Она спряталась у себя в каморке. Андрей сидел у Малиновского. Они оба с утра избегли друг друга, и это тоже было невыносимо. Он мог бы хотя бы сейчас, хотя бы сейчас… Пришлось прикусить губу: да, прав Воропаев, как бы она не убеждала себя, что Андрей просто вынужден так поступить, обида уже пустила корни в сердце. Ничего. Ничего. Все к лучшему. Уехать. Куда угодно, хоть вот в Питер: Коле предлагают неплохую должность в филиале… Да хоть в деревню. Прийти в себя. Не забыть — забыть не получится, как ни старайся. Примириться. Справиться с болью. С обидой. С любовью, которая вот прямо сейчас стучит в висках, струится по венам, притворившись кровью. Сосредоточиться на ребенке, на чем-то еще. На чем? Найти занятие. Какое угодно, только бы не думать, раз не чувствовать не получается… Ничего. Полчаса и все кончится. Все совсем и навсегда. Все. Дверь резко распахнулась, на пороге стоял Андрей. — Я не могу, — глухо сказал он, — не могу не сделать и сделать… не могу. Она глубоко вздохнула, поправила пиджак, проверила рассеяно, не выбились ли волосы из прически. — Все к лучшему. Ты сможешь. Он поймал ее в дверях, прижал к себе, задышал в шею. — Катя, ты что, не понимаешь? Все зашло слишком далеко. Она замерла в его руках, напряглась: — Зачем? Не надо. Не надо так. Перед тем как ты… Ты сейчас меня будешь увольнять, ты помнишь? Это все… это… Отпусти меня… — Ты мне веришь? — он отпустил ее. — Через час уже не смогу, а сейчас уже не хочу, — она сжала кулаки и стремительно вышла из кабинета. *** Сегодня утром продолжился вчерашний разговор. Жданов сидел напротив, свесив голову, и повторял извечный русский вопрос: «Что делать?» А что он, Малиновский, мог ему предложить? Во-первых, умный Воропаев не дал элементарно времени на размышления. Во-вторых, обложил со всех сторон, подготовился. А в-третьих, сам Роман был склонен считать, что друг несколько преувеличивает масштабы неприятностей, хотя акции — да, жаль… — Мы что-нибудь придумаем, потом, — сказал Малиновский, чтобы хоть что-то сказать. — Потом? — Ну, давай подумаем спокойно. Акции? Да, плохо, что у Сашеньки теперь будет столько акций, жизнь он нам будет отравлять регулярно, с другой стороны — может, хоть акции его успокоят? — Не успокоится он, пока не уничтожит меня… — Думаешь, он припрячет фотки и все такое? — Нет, если он пообещал уничтожить фотографии, он это сделает. И вообще, Малина, не о том речь! Катя… — А что — Катя? — Жданов одарил его таким взглядом, что Рома поежился, но, тем не менее, продолжил. — Ты же сам говорил, что это все несерьезно, что это — просто интрижка? Если это так, то ты должен радоваться — Катя после этого на тебя и не посмотрит. Все закончится, и ты вернешься к прежнему стилю жизни. В чем проблема? Если это — просто интрижка? Андрей встал, молча прошелся по кабинету, снова сел. — Я не могу так поступить с ней. Ты понимаешь? Так нельзя, интрижка-не интрижка — неважно. — Хорошо, а как можно? Варианты? Взять Катю под руку и увести за собой в светлое будущее? А она тебе спасибо за это скажет? Может, ее устраивала роль любовницы? Она же не развелась со своим мужем? Или она, как и все бабы, что обезьяна — пока за одну ветку не уцепится, другую не отпустит? — Если ты еще раз! — Жданов резко рванулся к Малиновскому, тот отпрянул: — Тише, тише, это был только вопрос. И что-то ты слишком остро на все реагируешь. Кому ты врешь, Жданов? Только честный анализ ситуации позволит принять решение! — Малиновский позволил себе улыбнуться, состроил гримасу, — расскажи мне все, мальчик мой, может быть — мы тебя спасем? Андрей покачал головой и вышел из кабинета, хлопнув напоследок дверью. — Все к лучшему, это точно, — вслед ему пробормотал Малиновский и сладко потянулся. *** Ей не хотелось идти на совет, совсем не хотелось. Андрей так и не рассказал ей ничего вчера, а сегодня утром уехал еще до того, как она проснулась. Что–то случилось, но обсуждать с ней он этого не хотел. Малиновский ему был ближе, чем жена. В дверь постучали, тут же распахнули. — Привет, сестренка, что невесела? — Александр бодрым шагом пересек кабинет, обнял, она не выдержала, хлюпнула носом и уткнулась в его плечо. — Ну-ну, все хорошо, — только ей и очень редко Крис доводилось видеть такого Сашку. — Я все улажу. — Нет, тут ты не поможешь. — Андрей? — Я думаю, может быть, мы зря поженились? Может быть, я поторопилась? — она сказала и пожалела об этом тут же, — не слушай меня. Это все глупости, — она вытерла слезы, — это нервы. Все будет хорошо? — Конечно, все будет хорошо. Вот увидишь… пойдем? И они вместе направились в конференц-зал, сели за стол и Сашка сжал ее руку. Андрей сидел напротив, пришли Милко и Урядов, следом за ними Малиновский. Не было только Кати. — А где же Екатерина Валерьевна? Что такое? Дела государственной важности? — иронично осведомился Сашка. Кира дернула его за руку: — Саш, прекрати. Андрей, действительно, почему мы должны ее ждать? — Простите, — Катя вошла в конференц-зал и села немного в стороне от Андрея, хотя место рядом с ним было свободно. Андрей открыл заседания, начал с общих фраз, Кира не вслушивалась, она рассматривала Катю. Плакала. Только что плакала, хотя ей почти удалось это скрыть. Мужчины не заметят, а вот любая женщина увидит… И на Андрея не смотрит, хотя обычно… Кира перевела взгляд на Андрея, он был хмур и говорил, словно брел через болото и сил не осталось. Она снова посмотрела на Катю и, как сквозь сон услышала слова Андрея: — Я вынужден уволить Екатерину Валерьевну за превышение полномочий… Пушкарева смотрела прямо перед собой и, кажется, даже не моргала. Губы сжаты, руки лежат на столе, кулаки стиснуты, спина прямая и вся она, словно одеревенела… Все молчали, замолчал Андрей, словно забыл слова роли. «Нельзя смотреть на него, не смотри, Кира, — кричало кто-то невидимый, — не смотри!» — Но она, через силу, повернула голову к Андрею. Он, не отрываясь, смотрел на Катю. И что-то внутри дернулось, натянулось так, что все тело, до самой последней косточки, до самого маленького сосудика, до самой незначительной мышцы, налилось тяжелой, непереносимой болью. Кира не могла ни вздохнуть, ни пошевелиться. Нет. Этого не может быть. Только не Пушкарева, только не она. Кто угодно, но не она, та, которая… Он не мог полюбить эту. Не мог. Она — никто, серая мышь, простая мещанка с несуразным мужем и таким же, конечно, несуразным сыном. Она не могла его заинтересовать. Что? Ну что он мог найти в ней, такого, что не было в его законной жене? Но он сейчас смотрел на Катю, и этого взгляда было достаточно, чтобы все понять. — Что ж… Ничего удивительного, я лично ничего иного не ожидал, — заерзав в кресле, возвестил Саша. — Екатерина Валерьевна, я так понимаю, может быть свободной? — добавил он. Катя поспешно встала. — Стойте! — Кира вскочила из-за стола, сама не понимая, что собирается делать. Но она знала точно, что если Катя сейчас просто уйдет, если она, Кира, промолчит, то дальше… дальше она просто не сможет жить, потому что будет все время думать об этом взгляде Андрея. — Что происходит? — Кира! Кира, — Сашка со смехом потянул ее вниз, — Екатерина Валерьевна немного переоценила свои способности, решила, что она финансовый гений и… — Ерунда, — отрезала Кира, — мне плевать на это. — Андрей? — Кира вплотную подошла к мужу. — Объясни мне сейчас, — четко выговора она. — И не пытайся опять уйти от разговора. — Кира… — он тяжело оперся о стол, — сейчас не время. — У нас все время неподходящий момент! Мне надоело это! Надоело! — она оглянулась, словно ища поддержки. Все присутствующие, кроме Кати, отвели глаза. — Катя? Катя, может, тогда вы? Андрей не хочет говорить, за что он вас увольняет. Расскажете подробности? — «Нарцисс…» — как звучал ее голос, как звучал ее голос! На мгновение Кира почувствовала их родство, которое ощущают пассажиры тонущего корабля. — Я уговорила Андрея… Павловича не сообщать акционерам, думала, мы справимся. Мы оказались на грани… разорения… — Мы! — снова Сашка. — Вот об этом и речь, Екатерина Валерьевна считает эту фирму своей. — Помолчи! — резко оборвала его Кира. Ей уже было наплевать. Наплевать на то, что за столом крутится, не зная, как бы слиться со стеной, Урядов, морщится Милко и с интересом рассматривает ее Малиновский. Как хорошо, что нет родителей Андрея, при них бы она не смогла. Не смогла. — Катя, вы же врете! — Кира повернулась к Андрею. — Вы врете! Врете! — она снова подошла к мужу, — ты не уволил бы её за это. Сколько раз я просила, сколько поводов было и что? И тут «превышение полномочий»! — Кира, давай поговорим наедине… — Андрей попытался взять ее за локоть, но Кира резко оттолкнула его. — Почему? Чего ты стесняешься? Ты же не стеснялся гулять у всех на виду с модельками? А теперь? Или ты хочешь защитить ее? — и она показал на Катю. — Что здесь происходит? Ей было больно и страшно: она не могла никак совместить в голове его взгляд, брошенный на Катю, его поведение в последнее время, поведение Кати сейчас, это нелепое увольнение и… и при этом все вдруг встало на свои места, словно волшебник прикоснулся к обрывкам листа, и те стали одни целым. Теперь оставалось только прочесть текст, узнать правду. Поднялся со своего места Милко: — Ну, вот что. У мЕня рАбота прОстаивает, мне некогда зАниматься глупОстями. Кира, девОчка моя, мужчины того не стоят, я-то знаю, о чем гОворю! — и Милко вышел. Урядов, воспользовавшись моментов, выскользнул следом. — Теперь некого стесняться. Малиновскому ты все рассказываешь, а Саша мой брат… Что ты молчишь? — сказал Кира громко и, не получив ответа, закричала в голос: — Что ты молчишь? — и стала оседать на пол. Катя, зажав рот ладонью, рванулась в сторону двери. И Андрей дернулся следом. Остановился на секунду, посмотрел на Киру… Кира часто размышляла над тем, что чувствовал отец за секунду до того, как погиб. Теперь она знала. Андрей выбежал за Катей. *** Он ворвался в каморку, разве что дверь не снес с петель. — Не уходи! Сейчас не уходи! — Уйди. Еще все можно исправить! Ты ей объяснишь и вы помиритесь! — Нет! — Да! Она хочет быть с тобой, она поверит, если ты сделаешь хоть малейшее движении в ее сторону. Все у вас будет хорошо. — Мне нужна ты. Я не смогу без тебя! Ты что, не видишь? — Ты только что при всех меня вышвырнул! — Я дурак, я знаю, не уходи! Все… — Если мы останемся вместе, то всю оставшуюся жизнь оба будем думать, что это все — благодаря Кире. Я не хочу с этим жить! — Нет, ты не хочешь разрушать свою семью! — Отпусти меня! Отпусти! Не смей мне говорить это! Я… я была готова за тобой… но ты позвал?! Позвал? — А я знал?! Что я знал? Ты всегда выглядела такой спокойной и довольной, ты сама говорила, что даже совесть тебя не мучает! — Так это я должна была… сделать первый шаг?! Ты привык, что за тебя все решают! Воропаев, Кира, Рома… И я? Я тоже должна была сделать все сама? Отпусти меня! Отпусти! — Да! Да, ты сто раз права, я такой, дурак, идиот! Но не уходи! Все равно, не уходи! Я с тобой стану другим! — Нет! Мы не можем стать другими, не можем! Мы такие, какие есть, и я любила тебя таким! А теперь… — Ты — любила? Он отпустил ее руки, сделала шаг в сторону. Катя, тяжело дыша, поправляла одежду. — Да, любила. Тебя удивляет, что любила, или что в пошедшем времени? Скажи, что не подозревал. — Я старался обо всем этом не думать, — он прислонился к стене, закрыл глаза. — Я боялся. Потому что… — Только не говори, что тоже меня любил. Не надо, пожалуйста. У нас есть шанс наладить свою жизнь, ты помиришься с Кирой, она простит, я уверена. А я… я тоже налажу… жизнь с Колей. Пройдет время и все будет снова… как было… — Ты веришь в это? Она перестала собирать вещи, посмотрела на него пристально. — Что нас связывает, Андрей? Что? — Не уходи, — он подошел к ней вплотную, обвел рукой овал лица, — я не смогу, как прежде. Она закрыла глаза, всхлипнула. — Нет. Ты сам понимаешь… ты… — Ты не простишь меня? Прости… Он поцеловал ее, она ответила на поцелуй, а потом, словно опомнилась, оттолкнула его, схватила свои вещи, позабыв на столе коробку с канцелярскими мелочами, выбежала из каморки. Андрей закрыл лицо руками. *** Кира сидела на полу, смотрела в точку перед собой. Александр вздохнул, подошел к сестре и протянул руку. — Вставай, пойдем. — Как же так, Сашка? Как же так? Он что — изменял мне с ней? С этой… с этой серой мышью? А теперь она ему надоела, и он ее вышвыривает, да еще и… вот так? Кого я все это время любила? — она тяжело поднялась, опираясь на его руку. — И не хотела тебя слушать. Не хотела никого слушать, не хотела верить… Я же догадывалась. Еще до показа. Я устроила ему скандал, а потом… потом сама же заставила себя забыть. — Ничего, Кира, уже все. Все позади. — Позади? Нет, Саша, нет. Это… это так больно. Я даже не думала, что может быть еще больнее, но… Все получилось не так, как он хотел, и теперь он пытался быстро придумать, как обернуть ситуацию в свою пользу. Ничего, не будь он Воропаевым, он придумает, а пока единственное, что он может — ждать. Он дошли до кабинета Киры, женсовет благоразумно скрылся с их глаз. — Позвать кого-нибудь? Клочкову? — спросил Саша сестру. — Или Амуру? Чтобы чай принесла? — Нет, никого не надо. Посиди со мной. Ты можешь? — Конечно, — он сел рядом, Кира легла, положив голову ему на колени. — Ты и Крис. Больше никому нельзя верить. Никому. — Не думай об этом. Мы потом решим, что делать дальше и со Ждановым, и с «Зималетто». Если ты захочешь, сотрем его с лица земли, чтобы ничего не напомина… — Не надо, Сашка. Пообещай, что ты не тронешь ни Андрея, ни «Зималетто». Павел, Марго… они не виноваты. Не надо. — Как скажешь. — Обещаешь? — Да, — ответил он нехотя. — Но и ты обещай мне. — Да? — Ты уедешь на несколько месяцев. Будешь развлекаться и отдыхать. И не будешь общаться с Андреем. Разводом я займусь сам. — Разводом? — она только слегка вздрогнула. Вздохнула. — Хорошо. Я обещаю. Он гладил ее по волосам, она тихо всхлипнула. — Ничего, Кира. Ничего, сестренка. Все наладится… Они оба замолчали, Алекс погрузился в раздумья. Все наладится. Иногда лекарства бывают горькими. Но все к лучшему. Сегодня и завтра будет больно, но зато, когда пройдет время, она сможет построить свою жизнь заново. И рядом с тобой будет нормальный мужчина, а он, брат, за этим проследит. Он больше не допустит, чтобы кто-то еще доставлял сестре страдания. Кира затихла, Алекс улыбнулся. Пройдет время, и она сама захочет отомстить, или она — не Кира Воропаева. А если не захочет… что ж, иногда обещания надо нарушать. Для общего блага. *** Идти домой в такую рань Катя не хотела: пришлось бы объяснять все папе и маме, а на это не было сил. Их с трудом хватало на то, чтобы передвигать ноги. Толкнув дверь первого попавшегося кафе, Катя вошла внутрь. Сделала заказ — салат «Цезарь», кофе: эспрессо, двойной, и села за самый дальний столик в углу, напротив окна. Жаль, не было с собой книжки — можно было хотя бы попытаться отвлечься от невеселых мыслей. Но что врать себе? А может, так даже лучше, вот прямо сейчас прямо здесь признаться самой себе во всем. В том, что верила — они смогут вырваться из замкнутого круга тайных отношений, и начнется другая, более счастливая жизнь. В том, что до последней секунды надеялась — Андрей не выгонит ее при всех. Но зато теперь появилась надежда, что любовь уйдет, что ее вытеснит обида на Андрея. Но разве он один был в этом виноват? Как она допустила, что эта связь стала для нее важнее всего на свете? Как она, кого никогда не учили врать, последнее время только и делала, что врала? И как теперь с этим грузом лжи жить дальше? Официантка поставила перед Катей салат, пожелала приятно аппетита. Катя кивнула, пододвинула тарелку ближе, достала вилку. И так и сидела, пока та же девушка не принесла ей кофе. — Что-то не так? — спросила официантка. — Все не так. — Невкусно? — Простите, все в порядке. С салатом все в порядке, это я… о своем, — Катя начала через силу есть. Ну что же, Пушкарева, пора посмотреть правде в глаза. Посмотреть, а не сделать вид, что смотришь. Он тебя не любит, иначе — не сделал бы того, что сделал. Так ведь? Конечно, можно найти сотню оправданий, но ты же решила не врать себе. Не любит. Ты любишь его. Еще любишь, но эта любовь уже — фантомная боль. У тебя есть хороший муж и прекрасный сын, о которых ты совсем позабыла. И родители, которые тоже переживают из-за тебя. И что тут думать? Пора вернуться. Ты побывала в сказке, настоящей сказке, в которой было много интересного и страшного, ты столько всего испытала, но… это не настоящая жизнь. Пора проснуться, вспомнить о настоящем, о важном и жить, а не мечтать о несбыточном… В детском садике воспитательница была удивлена — Катя часто приводила сына утром, но ни разу не забирала в конце дня. Потом они тихонько шли с Даней и говорили обо всем на свете. Хохотали. Но когда они уже почти подошли к дому, сын остановился и серьезно, совсем по-взрослому, сказал: «Мама, а почему ты сегодня такая… несчастная?» — Я? С чего ты взял, — Катя присела на корточки, — я очень счастливая, видишь, удалось с работы уйти раньше, с тобой погулять. Здорово! — Ну да, — только у тебя такие глаза… — Даня склонил голову на бок, — как будто ты плачешь в себя. — В себя, — ахнула Катя, — ну ты и скажешь, — она подняла сына на руки и закружила, прижимая к себе, чтобы он не видел, как увлажнились ее глаза. Мама, прямо с порога спросила, нервно теребя передник: «Что случилось?». — Уволилась, коротко бросила Катя. — Ну и правильно, — сказала Елена, — ну и правильно. — Коля дома? — Звонил, удивился, что ты Даньку забрала. Сейчас будет. Поговорить с Колей удалось после того, как засопел в кровати Даня. Зорькин был напряжен, все время поправлял очки и то вставал, подходил к окну, то присаживался в кресло, а через секунду вскакивал снова. — Уволилась… И что теперь? — Не знаю, Коль… Ты говорил, тебе очень хорошую должность предлагают? — Да, это в Санкт–Петербурге, хочешь меня… отправить? — Балда, — Катя подобрала под себя ноги, закуталась в шаль, — поеду с тобой. Найду там что-нибудь, как думаешь? Колька, явно сбитый с толку, подошел, сел рядом: — Пушкарева… ничего не понимаю. Ты поедешь со мной? — Да… только Даньку сразу с собой тащить не надо, как думаешь? Если там приживемся, к осени его переведем в сад там… — Я вас очень люблю, — сказал Коля очень серьезно. Она смотрела на него, отмечая, насколько он повзрослел за последнее время. Или она привыкла видеть смешного Кольку и просто не замечала, что он давно не мальчик, мужчина. — Мы тебя тоже, Коля, — она обняла его. Его рука скользнула по ее шее, ниже, к груди. — Не сейчас… Коль… не сегодня. У меня… ну ты понимаешь. Коля кивнул. — Прости, — она прижалась к нему, — прости. — Ничего, я привык. Они легли спать, Коля обнимал ее, а она не могла уснуть, все думала и думала — как преодолеть себя, как заставить себя забыть одного мужчину, обида на которого душит, но от одной мысли о котором дыхание перехватывает, и быть с другим, таким правильным и верным, но чьи прикосновения вызывают лишь желание сжаться в комок? Как? Она уснула, так и не найдя ответа.