blessed mess

      В последние дни Саша не понимал всю палитру собственных чувств и не мог даже метафорично вычленить яркие пятна напомазанных красок.       Быть может, на это влиял отходняк от марафона с Миленой, который до сих пор в памяти всплывал цветастым туманом. Или напротив, неразбериха могла стать последствием мучительной ломки. Ещё дня два назад, по словам Ромы, Собакин шакалом выл на диване гостиной, трясся, как лист на тонком черешке, и умолял подкинуть новую дозу. Божился даже саморасправой. И всё-таки обошлось — теперь Сашка чувствовал себя гораздо лучше, а что самое главное — здоровее. Если верить зеркалу и словам временного сожителя, синяки под глазами оставались кошмарные, но воспалённые анашей белки и до забавного ранее крупные зрачки перешли в нормальное состояние.       И как бы паршиво не проходил период очищения организма, Саша помнил, как от болезненных метаний его удерживали чужие татуированные руки, как утешительно звучали даже не самые лестные обращения Романа, и как трогательно ощущался мокрый нос Дыньки на обнажённых коленях, выглядывающих из-под рваных джинс. В одиночестве он бы не пережил ломку.       Отношения с Ромой поначалу вообще не складывались — вина целиком и полностью лежала на Собакине. Он не понимал, как стоит себя вести с хозяином квартиры: от вопросов о необходимости формальности в общении вплоть до того, когда можно укладываться спать и какую еду можно съесть.       Рома пытался его разговорить. Расспрашивал по делу или обобщённо о жизни, а в ответ получал только недоверчивые переглядки и односложные сдержанные ответы. Сам Саша не до конца догонял, что за параноидальное состояние ходило за ним по пятам в первые дни, однако тревога была и расстаться с ней по мановению души было тяжко.       Они с Ромой перешли на письменный вариант общения. Просыпаясь по утрам, Собакин всё чаще стал находить на холодильнике весёлые разноцветные стикеры, оставленные ушедшим на работу сожителем. Рома стабильно желал ему доброго утра, писал о каких-то незначительных базовых вещах, вроде «завтрак лежит в холодильнике, разогрей и ешь» или «не забудь умыться, я купил тебе новую щётку». Под конец всегда спрашивал, что взять для Саши в магазине на ужин.       Это было… хорошее ощущение. Чувство нужности, причастности к общему быту, которое Саша недополучил в детстве. О нём заботились, достаточно ёмко и неэмоционально — хотя именно он, Саша, был виновен в прохладном и нелюдимом статусе их взаимоотношений, — и всё же заботились. Приходя с работы во второй половине дня, Рома долго шуршал чем-то важным в своей спальне, потом обязательно забирал записку с неровными каракулями Саши, и, как самый ответственный, шёл за покупками для Собакина и Дыньки.       Неудивительно, что в какой-то момент Саша стал чувствовать себя вторым псом в доме, молчаливым и покорным, которому надо всё на блюдечке подносить и зад подтирать — а это ему отнюдь не нравилось.       Так пустые ответы «спасибо, хочу хлеб», переросли в ехидные пожелания заказать что-нибудь вкусненькое доставкой или совсем уж наглые требования профессиональной корейской кухни на ужин не позже шести. Записки сошли на нет (за исключением дней, когда Рома находил на своём холодильнике до мерзкого реалистично отрисованный член), а монологи Ромы развернулись в полномасштабные разговоры о ерунде за чашкой кофе в седьмом часу утра.       Оказалось, что как собеседник Рома стоил ранних пробуждений Саши. Когда ломка проходила лишь тихой скручивающей суставы болью и паскудным хмурым состоянием, Рома сильно помогал ему избавляться от подавленности. Саша перестал бегать от него по тёмным углам, перестал отмалчиваться и хмуриться на любое проявление доброты, и Рома сразу открылся с другой стороны — внутренний мир патлатого гитариста предстал полным полушутливого сарказма и чёрного юмора.       «Не так плохо», — в один момент решил для себя Сашка.       Хуже стало, когда грудь начало давить от уже пережитого знакомого чувства. Саша по сей час не решил сам для себя, как это нужно называть.       Сначала он просто списывал болезненную тягость на долгую разлуку с другом. Антоша перво-наперво часто приходил во снах и подолгу молчал, смотрел на Собакина и не моргал, сияя во мраке тёмно-янтарными глазами. Саша думал, что соскучился. Разумеется, он правда скучал. Не хватало невинной детскости Тяночкина, его кудряшек, лезущих в лицо, его глупых, но ужасно милых шуток. Саша намертво к нему привязался. Но…       Когда Саша очухался, было уже слишком поздно. Уже вошло в привычку лукаво щуриться, стоило только Роме показаться в дверях; вошло в привычку провожать шлейф его шелковистых чёрных волос; выгуливать вместе с ним Дыньку в гробовой ночи, наслаждаться тишиной и резвым топотом четырёх мягких лап. Въелся в кожу горько-кислый аромат подаренных вещей — Рома для стирки использовал порошок до отвратительного гадостный, терпкий, но Саша полюбил его также до отвратительного сильно. Позорящий его запах наркоты наконец-то был нагло перебит.       Саша думал о хозяине квартиры неприлично часто. За завтраком, уткнувшись носом в чашку и пуская по молочной пенке круги своим тяжёлым дыханием, Собакин бессовестно помышлял о том, как близки они с Ромой стали за считанные недели. За обедом, вилкой ковыряя не самую вкусную Ромкину стряпню, он думал о том, как не хочется больше действовать по плану и уезжать куда-то. Сколько Роме лет — двадцать? Двадцать два? Больше? Какая у него фамилия? Сашу это волновало, не тревогой и не недоверием — чистым любопытством. За ужином он снова встречался с глазами цвета жуткой чернильной бездны и тонул в них вновь и вновь. Ведь на Сашу они смотрели с теплотой. Нашёлся же в мире ещё человек, что не пилил его презрением, не морил безразличием, не разбирал по частям, как свою игрушку или собственность.       Сашка утонул бы и со спасательным кругом.       Сердце, отчаянно взывающее к любви Антоши, утихло. Забилось в новом направлении. Опять Саше хотелось вырвать его к чертям, в третий раз за свою жизнь. Искать волны дофамина и серотонина в порошке казалось неплохой идеей, почти единственно правильной. Находить их в лице старшего сожителя не было правильным, не было даже нормальным.       Люди не… не влюбляются так быстро. Не влюбляются просто потому, что им уделили внезапно больше внимания. Рома — хороший человек, сострадательный и очень понимающий — фигура, которой Саше так долго не хватало. Он привязался. И это не… любовь.       И он лежит тихой ночью на диване в маленькой гостиной и очень много думает. Губы дёргает улыбка, Саша неверяще касается её кончиками пальцев. Он так влип.       Прямо сейчас хочется встать и на ощупь по стенке пройти до его спальни. Саша лёг бы рядом, и сильные тёплые руки обняли бы его. Неважно как: приятельски пробежались по плечам, безразлично уткнулись в грудь, отталкивая, по-отцовски хлопнули по спине — да и в конце концов, кто такой Собакин для Ромы? Глупый подросток.       Так нужно, нужно, нужно.       Им нужны точки соприкосновения. Почему Саше суждено сгорать по каждому человеку в одиночестве? Никто не замечает полыхающие щёки, грудь, ладони. Ебучий Пенопласт не был заинтересован, Антоша всегда был лишь платонически досягаем и не нуждался в большем, а Рома… Рома просто добрый. Только поэтому он слушает бредни больного на голову подростка и иногда, очень редко, берёт выходные и просто сидит рядом. Просто. Сидит. Рядом. Невозможно проверить в то, что это действительно нужно кому-то вроде Ромы. Даже Антону пустые откровения не были нужны. Ему было бы не по себе от деталей жизни друга, ему требовалась только комфортная среда.       — Я подумал ты помер с открытыми глазами, — хмыкает Рома, из ниоткуда материализуясь в гостиной. Шаги его босых ног приятным покалыванием отпечатываются в подсознании.       На минуту всё затихает, а потом Рома выходит из кухонного проёма, держа в обеих руках по стакану холодной воды. Один благополучно перекочёвывает в ладоши Собакина, и мальчишка впивается губами в прозрачное стекло, замученный ночной жаждой. Кадык рвано дёргается, как если бы Сашка захлёбывался, Рома смотрит внимательно и неторопливо потягивает воду, будто смакует изысканный коктейль.       — Инсомния мучает?       Саша, оторвавшись от стакана, показывает Роме язык. Дурацкое слово, но низкий ровный голос даже его заставляет зазвучать волшебно.       — Думал о твоей мамочке.       — Она до слёз хороша? — парирует Рома, зачем-то подтирая убежавшую по подбородку Саши каплю.       — А?       Саша касается глаз и на пальцах его остаётся влага. Кажется поначалу, что пальцы мокрые из-за холода стакана, но… нет. Действительно слёзы. Почти высохшие две дорожки, исчезающие в кудрявых висках — ещё с момента, когда Саша лежал, пялясь в потолок, и безуспешно рефлексировал.       — Б. — Рома фыркает беззлобно. — Блестят даже в темноте. Ну что, шкет, красивую девочку вспомнил?       — Я уже говорил тебе, — обиженно сопит Саша, растирая кулаками мокрые глаза и слипшиеся белоснежные ресницы.       Говорил тебе, что я гей — очевидно остаётся недосказанным.       — Конечно. Только это не мешает тебе продолжать шутить про мою мать.       Саша не отвечает. Суёт Роме опустошённый стакан и, укрывшись одеялом по голову, отворачивается к спинке дивана. Показывает этим окончание разговора.       Рома какое-то время молча сидит в ногах сжавшегося Сашки и смотрит на темно-синюю кучку одеял, слабо шевелящуюся от ощущения чужого взора. У Саши внутри всё клокочет от пристального внимания, хочется бездумно выдать всё, что размазанной палитрой крутится на периферии сознания, опозориться с треском, но хотя бы больше не скрываться в тени своих постыдных чувств. Рома поймёт, может, просто отшутится и всё снова будет хорошо. А на следующей неделе Саша в последний раз закроет входную дверь этой квартиры и больше никогда не увидит гитариста.       Едва различимо раздается неопределённое хмыканье, шуршит домашняя одежда. Сейчас уйдёт.       — Рома…       Подросток неуверенно поворачивается, пальцами комкая одеяло.       — А ты бы приютил меня, если бы я был вонючим тараканом?       Рома смотрит на него с ядовитой усмешкой и с его лица по буквам можно считывать «Вонючим я тебя и так приютил». Но заезженный между ними подкол брюнет всё же оставляет при себе.       — Обычно такую чушь спрашивают глупые блондинки у своих бойфрендов.       — Фу, старик, ты такой стереотипный!       — …Согласен, видимо парни-блондины тоже этим страдают.       С улыбкой на губах Рома скрывается в дверном проёме кухни.