О чем думают космические пауки?

Наша двуногая подруга говорит, что мы бесконечны. Она думает, что наше сознание простирается на многие поколения назад. Что каждая мать прошлого — это тоже мы. Что мы существуем вечно, как она того искала. Мы уже знаем, что другие, как она, как наша серо-сиреневая спасительница, не помнят песен своих матерей и их матерей, узнают о прошлом только по рассказам других и находкам в старых, заброшенных туннелях. Мы можем это понять: они как наши дети в тишине, им нужна чужая песня, чтобы суметь начать свою. Но им так сложно понять нас. Она спрашивает про вечность и бессмертие. Она хочет знать, что «я» помню о рахнийских войнах. Она хочет знать о других двуногих, которых больше нет — их песнь пропала из звездного ветра. Нам кажется иногда, что мы их все еще слышим, но это только эхо в стенах их разрушенных ульев. Но «я» их никогда не видела. Нам… сложно понять, что такое «я», но мы все же можем. Мы, матери. Сейчас, когда остался только один истинный улей, мы — это «я». Но она не до конца понимает нас, даже когда мы поделились с ней нотами. Она несет только свою песню, в которую принимает чужие отрывки, если хочет. Мы сами — часть песни. Мы не наша мать и не ее мать. Мы можем принимать другие решения, которые они не одобрили бы. Наши серо-стальные матери считали бы, что нам следует найти новую поющую планету. Создать на ней новые ульи. Отомстить, уничтожить те песни, которые чуть не поглотили наши. Другие — что мы должны бежать как можно дальше, укрыться в туннелях, отрезать себя от двуногих и их странных миров. Они так считали, потому что знали только это. Мы знаем… мы видели другое. Мы понимаем, почему нельзя вернуться к старым песням. От матери к матери — симфония нот. Каждая оставляет свою последовательность. Свой отрывок песни. То, что не должно достаться великой тишине. Каждая дочь может обратиться к нему за советом, за опытом, но решение примет сама. Мы не позволяем отголоскам матерей решать за нас. Их время прошло, их решения приняты. Их волю отрезает от нас великая тишина. Она говорит про след в истории. Нам кажется, что она ближе к пониманию. Каждая мать должна его оставить. Она должна жить, должна узнавать и делать. Ее отрывок должен быть уникальным. Тогда ее дочерям достанется что-то прекрасное. Тогда ее дочерям будет легче принимать решения. Мать, которая оставляет после себя лишь несколько блеклых нот — трагедия. Мать, которой выпал финал старой песни — трагедия. Когда жизнь двуногого заключена в последние яростные, свободные ноты, другие споют о его героизме. Они окрасят его финал в сталь, в глубокую синеву, в ослепительный белый. Они не узнают правды. А мы запомним, как пели наши матери, бросаясь в безнадежный бой. Как звенел невероятно синим боевым кличем поющий мир. Как наша мать окутала нас, спящих, белизной надежды, сиреневым коконом, как она вручила нам память тех, кто был до нас. Эта песня часть нас. Но не мы. Не только. Сейчас наша очередь петь новую ее часть. И потом передать нашей дочери.