О чем думают космические пауки?

Мы никогда не видели те старые войны своими глазами. Мы не знаем дат и цифр. Но мы помним, как они звучали, пока мы тепло спали до рождения. Мы помним, как оборвалась убаюкивающая колыбельная нашей матери, певшей нам о глубоких пещерах, прекрасных городах, кристальных пещерах, полных эха и древнейших отголосков самых первых наших матерей. Сначала раздались темно-серые призывы и гимны. Мы уже слышали их однажды — наши матери знакомы с ними и успокоили нас. Это всего лишь другие матери, желающие нас защитить. Они стоят на страже улья. Бояться нечего, мы можем спать дальше. Мы послушались их, погрузились в грезы. Но они ошиблись. Стали стало больше, но не только ее. В ноты прокралась песочная дробь. Страшная, неправильная. То, чего мы сами никогда не знали. Древнее и оставшееся в самой глубокой памяти улья. Оно снова здесь. Наше спокойное сердце билось неровно в такт с ее тревогой, нарушая наш сон. Быстрее и медленнее, иногда замирая, а иногда колотясь как бешеное. Наша нежная сиреневая колыбельная разбилась на части. Блестящие осколки, как прекрасные пещеры нежных ульев. За тревогой пришел страх — цвета воды поющего мира, которую мы никогда не видели, но которую успели познать наши матери. Он накатывал волнами. Наше сердце не билось в такт им, оно тонуло и захлебывалось. В страхе утонули все иные ноты наших матерей. Мы боялись. Мы были одни в нашем сне. Ни других спящих, ни матерей. Мы держались за цвет воды, потому что без него слышали только тишину. И оглушительные песочные удары. Потом мы услышали звон. Это разбивались, вслед за нашей колыбельной, кристальные пещеры. Уходило в тишину витающее в них эхо. Мы не знали, что именно происходило. Но мы чувствовали боль. Мы еще спали, но уже понимали, что ноты никогда не вернутся. Прекрасные, древние. Те, которые поющий мир сохранил для нас в своем чреве. Мы оберегали их веками, слушали их в наших городах. Это было наше великое наследие. Пока мы не потеряли ноты, мы не понимали, что слышали их в нашем сне. Одна за другим. Пронзительный звон. Струны рвались в нашем сердце. Поющий мир погружался в тишину. Истончались голоса матерей. Пропадали, и мы искали новые, стремясь сбежать от тишины. Мы еще ждали нашего времени. Пока не остался только едва слышный, все еще сиреневый голос нашей матери. Единственной из нашей песни. Сиреневый, оранжевый, розовый, кисло-желтый. Это звуки разъедали наши грезы. Когда она спала, ее убаюкивала совершенно другая песня. Она скорбит. Это неправильно. Новые матери должны дремать и ждать утра в любви и покое. Мы не видели войны, но мы никогда не сможем забыть, как она изменила нашу песню. Как она отобрала у нас самое драгоценное и заменила его своим безликим песочным ритмом и стальными иглами.