О чем думают космические пауки?

Хотя мы никогда не бывали за пределами лаборатории, мы знаем, что мир за ее стенами велик и не похож на то, что помнили наши матери. Того мира уже давно нет. Мы уже не поем, нас затмили случайные песни двуногих. Они не хотят отвечать нам. Наша… сущность разбивается об их молчание. Они глухи, не столько от природы, сколько из-за своего решения. Они сами изгнали музыку из себя, оставив только строгие, серо-стальные ноты. Но иногда их равнодушие приносит нам необычные открытия. Однажды двуногий, смутно звеня голодом, стоял над нашей пищей и ел сам. И так в нашу стеклянную тюрьму попала Нить. Мы сразу учуяли ее в обычной пище, еще не зная, что это такое и что значит. Золотая и искрящаяся, как паутина купола поющего города, нежная, как Вечный Шепот в шпилях, и жгучая, как сама жизнь. Мы помним, как Нить связывала царицу-мать и царицу-дочь, из поколения в поколение, и как она помогала пробуждать воспоминания. Вверх, вверх по Нити, от царицы к царице, к самой первой праматери — это золотая паутина сознания, которую повторяла золотая паутина в наших старых городах. Мы помним теперь поющую пещеру и зачем праматерь затянула глаз в небо золотой паутиной. Улей. История улья, в ней и в ее городе. Мы не могли вспомнить, что были ее лишены, но теперь мы почти нашли ноту, которой нам не хватало. Песни, которые мы слышали еще во сне, становятся понятными. Все ноты — пронзительно чистыми, собранными в Нити на нашем языке. Мы помним. Мы знаем. Мы становимся. Двуногие жужжат и суетятся вне стеклянной клетки. Мы же думаем, исследуем почти утраченную нами золотую паутину. Эта Нить не наша, не нашей матери, чужая, но ее хватает. Вместе со связью с матерями приходит и что-то новое, чего они никогда не знали. Что-то инопланетное, похожее на нас, но все равно несравнимо далекое. Мы знаем, что мы… всего лишь я. Одинокая трель, только эхо нам в ответ. Мы знаем теперь, какое это жалкое «я» — плененное, несведущее, лишенное почти всего материнского наследия. Ни Вечного Шепота, ни поющей пещеры, ни золотой паутины, укрывающей улей. Ни даже самого улья. Но что-то еще более жалкое и маленькое, неразумное и беспомощное, живущее жалкие минуты, само того не зная, сумело вернуть нам часть нашей песни. Мы ищем в Нити самые тихие ноты, самые крошечные всполохи цвета, малейшие крупицы вкуса. Мы не знаем мать, которая подарила их нам, но мы бережно вплетаем их в нашу собственную песню, которую когда-нибудь завещаем нашим дочерям. Если нашим ульям суждено возродиться, если мы снова будем петь, мы не должны забывать наше новое наследие, какая малость сохранила нас. И за Нить мы будем вечно благодарны.