О чем думают космические пауки?

Все знают: на глубине поджидает тьма. А во тьме поджидает опасность. Это не тьма родного улья. Это не тьма, в которой мы слушаем песни матерей. Это тьма, о которой знают те, кто однажды построил дом слишком глубоко под землей. Они не нашего рода, не наши матери и не их дети. Но наши матери помнят их последний крик. У них не было продолжения, кроме этого истаявшего зова, навеки оставшегося с нами. Мы слышим эту первобытную иссиня-черную ноту в каждой песне. В двуногих, которые держат нас в плену. В матери-как-мы, которая ушла в тишину у нас на глазах. В не-матери, которая дала нам свободу. В их подсознании есть эти ноты. Есть этот страх. Мы понимаем, что они малы. Они… Одиноки. Они не знают вечности в песне, с ними нет голосов их матерей. Их голоса будут с их потомками не так, как наши будут с нашими дочерьми. Им должно бояться за свои ноты. Им должно бояться темноты. Мы боимся темноты, потому что в ней живет то, что может вырвать нас из нашей вечности. Мы боимся, потому что тьма может оставить нас последней матерью. Но... Мы особенные. Мы уже последние. Мы ищем новый дом и внимательно слушаем песни новых для нас планет. Иные поют колючим электричеством двуногих. Другие — шепчут в глубине. Я никогда не слышала эту песню в этой короткой жизни. Но мы — мы ее узнаем сразу. Это песня тьмы. Это острие тишины. Раньше наши матери уходили петь в другие места, чтобы сохранить детей и ульи. Мы думаем, что пришло время узнать, что нам угрожает. Мы осторожны. Мы прячемся и от острия тишины, и от ищущих песен не-матери, нашей освободительницы. Мы обещали не встречаться больше. Нас здесь и нет, только наши дети. Мы слушаем через них. Мы видим яростную битву. Только мы слышим как схлопывается в теле острия тишина — его внутренняя и вечная. Мы слушаем эту новую, невиданную прежде тишину, очарованные ее совершенством и невозможностью. Когда наша память восходит до самых далеких матерей, мы слышим их эхо: мы наблюдали гибель тишины. Мы наблюдали гибель противоположности жизни. Мы наблюдали гибель того, что наша память считала бессмертным, потому что оно уже было тишиной. Наша жизнь меняет многое в старой песне. Мы учимся, мы наблюдаем. Мы не знаем, сможем ли изменить страх перед острием тишины. Но теперь мы знаем, что это.