А где Кэп Ксеноморф?

Рана заживала мучительно медленно. Казалось, сама тьма, прилипшая к наконечнику стрелы Надзирателя, отравляла его изнутри, противясь как магическим мазям Диамкея, так и собственной посланнической жизнестойкости Кэпа. Он лежал на ложе из облачно пушистого мха, вглядываясь в переливы света на потолке пещеры, и чувствовал, как его тело, обычно такое послушное и сильное, предательски отказывается повиноваться. Слабость была густой и тягучей, как придонный ил. Но чем беспомощнее становилось его тело, тем яростнее работал разум. Мысли, словно стая тревожных рыб, метались в замкнутом пространстве черепа: тень в лаборатории, холодная сталь в боку, шелест плаща и зловещий знак глаза в треугольнике. Пазл складывался, обнажая картину куда более страшную, чем простая борьба между «Дровосеками» и «Дарованными».   Он пытался достучаться до Диамкея в те редкие моменты, когда вампир находился рядом, проверяя повязку или меняя прохладные компрессы. - Диамкей, это не их война, - голос Кэпа звучал хрипло и прерывисто. - Это ловушка. «Надзиратели» стравливают нас, как петухов на ринге. Они хотят, чтобы мы истребили друг друга, пока они остаются в тени.   Диамкей, обычно столь внимательный к его словам, теперь отводил взгляд. Его лицо, обычно выражающее либо насмешливую нежность, либо яростную решимость, стало гладким и непроницаемым, как отполированный обсидиан. - Ты видел призраков, Кэп, - отвечал он, тщательно закрепляя новую повязку. - Ты был слаб, ты был напуган. Тень неизвестного из множества противников и клочок ткани - этого недостаточно, чтобы обвинить в заговоре организацию, о которой ходят лишь сказки. - Это не сказки! - Кэп попытался приподняться на локте, но жгучая боль в боку заставила его сдавленно простонать и рухнуть обратно. - Я чувствовал это! Холод, исходящий от него… это была не магия Дара, это нечто иное. Древнее. - Древнее? - Диамкей наклонился, и его красные очки скрыли выражение глаз. - Ты, тысячелетний спрут, говоришь мне о древнем? Ты должен отдыхать, а не плодить паранойю. Ты едва не умер у меня на руках, Кэп. Я чувствовал, как твоя жизнь утекает сквозь мои пальцы. Я не позволю этому повториться. Твоя война окончена. - Это не моя война! Это угроза для всех нас! Для тебя! - Кэп сжал кулаки, вцепившись в мягкий мох. - Они уже здесь, Диамкей! Они среди нас! - Довольно! - Диамкей резко выпрямился, и его тень, удлинённая и искажённая, накрыла Кэпа с головой, словно погребальное покрывало. - Я устал, Кэп. Устал от этой вечной игры в спасителя. Устал бояться, что в любой момент получу весть о том, что ты снова распластался на земле, истекая своей прекрасной синей кровью из-за чужих разборок. Здесь, в этих пещерах, ты в безопасности. Законы внешнего мира, их интриги и войны - не имеют здесь силы. И здесь ты останешься.   Он развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив Кэпа наедине с гудящей от бессильной ярости тишиной.   На следующий день, когда слабость наконец отступила, позволив мускулам вновь обрести хоть какую-то упругость, Кэп решил проверить границы своей «безопасности». Он медленно, преодолевая остатки боли, спустил ноги с ложа и упёрся босыми ступнями в прохладный камень пола. Удача. Он сделал шаг, потом другой, направляясь к арочному выходу, за которым виднелся зелёный свет подземного сада. Свобода была так близка, пахла влажной землёй и белыми цветами.   Именно тогда он ощутил её - холодную тяжесть на левой лодыжке. Он посмотрел вниз. Вокруг его щиколотки, там, где обычно заканчивался его гидрофобный костюм, лежал изящный, но несомненно прочный металлический обруч, мягко выстланный изнутри чёрной кожей, чтобы не натереть. От обруча уходила цепь. Не грубая, кузнечная, а точёная, из тёмного, почти чёрного металла, звенья которой были искусно сплетены между собой. Она уходила вглубь стены, теряясь в специально выдолбленной для неё нише, и заканчивалась массивным замком, который выглядел дорогим и абсолютно надёжным.   Первой реакцией была оторопь. Затем - волна горячей, унизительной ярости. Он дёрнул за цепь, вложив в движение всю свою возрождающуюся силу. Металл глухо звякнул, напрягся, но не поддался ни на миллиметр. Он дёрнул снова, отчаяннее, чувствуя, как холодок страха смешивается с гневом. Ничего. Лишь звук его собственного тяжёлого дыхания нарушал тишину пещеры.   Вошёл Диамкей. В его руках, изящно зажатый между пальцами, болтался длинный лоскут чёрного шелка - повязка на глаза. Вампир выглядел спокойным, даже задумчивым, но в уголках его губ затаилось напряжение. - Не смотри на меня так, будто я твой палач, - тихо произнёс он, останавливаясь в паре шагов. - Ты сам не оставил мне выбора, Кэп. Ты не слушаешь слов, не веришь доводам. Ты, как и все водные существа, упрям и слеп, когда дело касается твоего собственного блага. - Он сделал шаг вперёд. – Может быть теперь, лишённый одного из чувств, ты наконец услышишь язык тишины. Язык подчинения. - Сними это, - голос Кэпа прозвучал низко и смущенно, - Сейчас же. - Нет, - с игривой улыбкой ответил Диамкей.   Кэп отшатнулся, когда Диамкей приблизился, но цепь снова коротко напомнила о себе, не позволив отступить. Он попытался сопротивляться, вырваться, но его ослабленное тело не могло соперничать с вампирской силой. Это была не борьба, а ритуал подчинения. Диамкей был неумолим, а его движения - точными и эффективными. Он аккуратно, но твёрдо затянул шёлковую повязку, и мир Кэпа погрузился в абсолютную, бархатную тьму.   И тогда обострились другие чувства. Шероховатость камня под босыми ногами стала отчётливее. Прохлада воздуха, плывущего из глубины пещер, заставляла кожу покрываться мурашками. Аромат белых цветов, обычно лёгкий и ненавязчивый, теперь был густым, почти удушающим. И жаркое дыхание Диамкея - вот оно, совсем рядом, обжигающее кожу на его шее. - Ты так хочешь сражаться, Кэп? - его шёпот был похож на шелест крыльев летучей мыши, скользящий по самой кромке сознания. - Что ж, сражайся. Но не с ними, а… со мной. Покажи мне всю свою ярость, всю свою мощь, которую ты так стремишься растратить на чужие битвы… и всю свою уязвимость, которую ты так тщательно скрываешь ото всех. Покажи это мне. Только мне.   Холодные пальцы скользнули под его просторную рубашку. Сначала они просто лежали на повязке, опоясывающей его торс, будто проверяя, не причиняет ли она боли. Затем поползли выше, к груди, медленно, изучающе. Кэп вздрогнул, пытаясь отстраниться, но цепь снова коротко и звонко ограничила его движение. Он был пойман. Беспомощен. Полностью во власти другого. И от этого осознания бешенство, кипевшее в его крови, начало смешиваться с чем-то тёмным, постыдным, пьянящим и опасным. - Выпусти меня, Диамкей, - его собственный голос прозвучал чужим, разбитым. - Нет, - ответил вампир, и его губы, прохладные и влажные, обожгли кожу Кэпа на шее, чуть ниже края повязки. - Ты мой. Мой пленник. Моя ответственность и моя боль… моя единственная слабость.   Его прикосновения становились настойчивее, властнее. Он не причинял физической боли - нет, он был удивительно аккуратен с его незажившей раной. Он причинял нечто иное - оглушающее, всепоглощающее ощущение, которое смывало всё: ярость, страх, мысли о заговорах. Каждое касание, каждый поцелуй, каждый укус, оставлявший на синей коже тёмные, болезненно-сладкие отметины, были напоминанием - он здесь: в безопасности, под контролем, защищённый от самого себя.   Неожиданно сильные руки вампира оттолкнули, казалось сделанное из пуха, тело Ксеноморфа и он, с громким звоном металла цепи о камень, приземлился на мягкую мшистую кровать. Это резкое движение не принесло Кэпу никаких болезненных ощущений, но нежданный полёт под шелковой повязкой казался самым головокружительным приключением, будто бы органы внутри его тела перевернулись и вновь встали на место.   Но не успел он опомниться, как вдруг его губ коснулась твёрдая, но при этом невероятно мягкая плоть. Ему не понадобились лишние разъяснения, чтобы понять, что происходит… Ксеноморф лишь резво открыл рот, будто бы «приглашая гостя войти». Прикрывая нежным язычком нижнюю челюсть, Кэп жарким дыханием обдал напряжённый член вампира, заставив его окаменеть пуще прежнего.   Картина влажного рта заставила перехватить дыхание Диамкея. Он с жадностью зверя, изголодавшегося по пойманной добыче, вторгся внутрь Кэпа, ощущая жгучий жар внутри этого внешне холодного земноводного. Нежные поглаживания внутренней части члена заставляли вампира буквально трепетать от вожделения - он схватил голову белых длинных волос и резко протолкнулся до самого горла, заставляя возлюбленного испустить протяжный стон. Шёлковая повязка тут же наполнилась влагой - слёзы вожделения выступили на глазах. - Я выгоню из твоей головы эти опасные мысли! – почти прошипел Диамкей, толкаясь внутрь рта Кэпа и слушая его всхлипы. – Ты останешься со мной и моей всепоглощающей любовью к тебе!   Спустя пару мгновений, вампир все-таки отпрянул. Кэп изнемождено закашлялся, пытаясь восстановить своё дыхание, попутно вытирая смесь слюны и слёз на собственном лице, как вдруг щеки коснулось влажное полотенце. Оно мягко и аккуратно убирало следы этого дерзкого проникновения, заставляя утонуть в расслаблении. Но шёлковая повязка вновь дала о себе знать – через неё не было ничего видно и Ксеноморф никак не мог ожидать, что резвая рука вампира уже схватила его собственный затвердевший член. Тонкие пальцы нежно проехались под кожей, трогая головку в самых чувствительных местах, когда вторая рука продолжала протирать измученное лицо. Как вдруг кольцо пальцев оттянуло кожу члена вниз, обнажив головку целиком, а Кэпа будто молния ударила – волна возбуждения прокатилась по его спине и остановилась комом протяжного стона в горле.   В одно мгновение штаны уже пропали с его ног, разодранные в клочья острыми руками вампирского желания. Теплая субстанция, напоминающая ту самую смазку-лубрикант, деликатно коснулась его анального отверстия, а сразу за ней вглубь тела протолкнулся твёрдый член. Кэп не успел опомниться от первой волны вожделения, как тут же подоспела вторая - сладкое вожделение сзади и приятная стимуляция рукой спереди – мысли спутались в один порочный клубок, а с губ срывались лишь протяжные стоны.   Кэп извивался, пытаясь вырваться из этих цепких, дарующих наслаждение пут, но его собственное тело предательски отвечало на ласки. Стоны, которые он пытался сдержать, зажать где-то глубоко в горле, рвались наружу - глухие, отчаянные, полные стыда и невыразимого возбуждения. В темноте, куда его погрузила повязка, не было ни Дарованных, ни Надзирателей, ни интриг, ни долга. Был только Диамкей - его дыхание, его руки, его голос, шепчущий на ухо странную, извращённую смесь угроз, нежностей и обещаний вечной безопасности.   Когда финальная волна накрыла его, смывая последние остатки ярости сопротивления и оставляя лишь изнурённую, дрожащую пустоту, Кэп понял, что проиграл эту битву. Он лежал на мху, прикованный, слепой, с телом, полным воспоминаний о навязанном наслаждении, и с душой, разорванной на части. Гнев на Диамкея, на его деспотичную заботу, боролся со странным, извращённым облегчением. Здесь, в этой позорной клетке, ему не нужно было ни о ком беспокоиться. Ничего решать. Он был просто пленником. И в этом была своя, ужасающая свобода. *** *** ***   Прошли дни, слившиеся в единый поток времени, отмеряемый лишь сменой компрессов, приёмом пищи и визитами Диамкея. Рана окончательно затянулась, оставив на боку лишь бледный, чуть поблёскивающий шрам - напоминание о стреле и о том, что происходило за стенами пещер. Сила вернулась в его тело, мускулы вновь обрели упругость, и он мог бы порвать эту цепь голыми руками, будь она простым железом. Но цепь не поддавалась, он пробовал. Она была частью пещеры, частью его новой реальности.   Диамкей был идеальным тюремщиком. Он ухаживал за Кэпом с почти религиозным рвением - кормил его изысканными яствами, которые, как он знал, тому нравились, приносил свежие свитки для чтения, хотя Кэп лишь молча откладывал их в сторону, часами мог говорить о чём-то отстранённом - о новых сортах мха в саду, о поведении рыб в аквариуме, о звёздах, которые он видел на поверхности. Он был внимателен, обольстителен и абсолютно непоколебим.   Но стоило Кэпу заговорить о внешнем мире, о слухах, долетавших даже сюда, сквозь толщу камня, или сделать шаг дальше, чем позволяла длина его цепи, в воздухе тут же нависала невидимая, но ощутимая ледяная стена. Диамкей не кричал, не угрожал. Он просто замолкал, и его молчание было красноречивее любых слов. Или же, в качестве наказания, он мог вновь появиться с шёлковой повязкой, погружая Кэпа в тот самый сюрреалистичный мир, где не было ничего, кроме них двоих и навязанной интимности.   Кэп стал узником в самых прекрасных и безопасных покоях во всём мире. Он проводил дни, блуждая по аквариуму Диамкея - огромному подземному озеру, населённому причудливыми светящимися существами, чьи танцы в толще воды завораживали и успокаивали. Или сидел у края одной из «чаш гигантов», слушая, как вода с тихим рокотом сбегает вниз, на следующие уровни пещер. Свобода была так близко - за поворотом туннеля, за свисающей завесой диковинных лиан. Он мог видеть её, чувствовать её дыхание, но она оставалась недосягаемой, как отражение луны в воде. *** *** ***   Тем временем за стенами пещер, в мире, который Кэп так отчаянно пытался предупредить, бушевала буря, раздутая до размеров урагана. «Панацея», созданная Альцестом и Кроликом, из средства спасения превратилась в орудие возмездия и тотального контроля. Воодушевлённые кажущейся победой, «Дровосеки» в союзе с некоторыми представителями «Якудз» начали то, что в народе с ужасом окрестили «Охотой на ведьм».   Отряды, вооружённые шприцами с серебристой жидкостью, прочёсывали города и деревни. Любой, на кого падало малейшее подозрение в ношении Дара - странный взгляд, необычная бледность, случайно оброненное слово - подвергался насильственному «лечению». Двери выламывались, семьи разлучались, улицы городов оглашались криками и мольбами. Это был не порядок, это был террор, прикрытый благими намерениями. «Панацея» затмила разум не только Дарованным, но и их преследователям.   Душеньке, с его врождённым умением растворяться в толпе и находить неожиданные лазейки, удалось ускользнуть в самом начале этого безумия. Поговаривали, что он, преследуемый отрядом Альцеста, нашёл потайной портал на окраине мира - трещину, ведущую в огненные пустоши Нижних Миров, в самый Ад. Следы его терялись в дымах и пепле, и никто не мог сказать, жив ли он, или его душа стала очередным подношением адским пламенам.   А Император Обсидиан будто бы испарился с лица земли. Никто не знал, где скрывается могущественный лидер Дарованных. Его дворец стоял пустой и безмолвный, его владения опустели. Он стал призраком и мифом: одни шептались, что он пал от руки наёмного убийцы, подосланного «Якудзами», а другие - что он ушёл в глубины мира, чтобы вынашивать план мести. Но его отсутствие было зловещим, как затишье перед бурей. *** *** ***   Спустя пару дней после того, как «Охота» достигла своего пика, Альцест сидел в своём кабинете в главном штабе «Дровосеков». Перед ним на столе лежала карта, испещрённая десятками красных меток - «очищенных» территорий. Он чувствовал усталость, тяжёлую, как свинцовый плащ, но и странное, щемящее удовлетворение. Они побеждали. Они очищали мир от скверны.   Именно тогда тень в углу кабинета сгустилась и приобрела форму. Из мрака, словно сама ночь, воплощённая в камне и плоти, шагнул Обсидиан. На нём не было ни доспехов, ни оружия, лишь его обычные, строгие одеяния, перепачканные грязью мангровых болот, но одно его появление заставило воздух в комнате замереть и похолодеть. Сила, исходившая от него, была почти осязаемой.   Альцест резко поднял голову. Его рука инстинктивно потянулась к рукояти золотого топора, всегда висевшего на поясе. - Ты пришёл сдаться, Император? - прогремел он, пытаясь скрыть внезапно охватившее его напряжение. - Или просить пощады для своих уцелевших последователей?   Обсидиан не ответил сразу. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользнул по карте с красными метками, и на его губах дрогнула едва заметная усмешка, прикрытая маской. - Я пришёл открыть тебе глаза, Альцест, - его голос был спокоен и холоден, как глубинный лёд горных озёр. - Прежде чем ты окончательно погрузишь этот мир во тьму, которую сам же и возненавидишь.   Он сделал шаг вперёд. Пламя свечей на столе затрепетало, отбрасывая на стены пляшущие тени. - Ты так гордишься своим творением. Своей «Панацеей». - Он произнёс это слово с такой ядовитой насмешкой, что Альцест невольно сжал кулаки. - Ты веришь, что нашёл ключ к спасению. Но что, если я скажу тебе, что твой ключ - не более, чем красивая иллюзия? Что он отпирает не дверь к свободе, а камеру пыток?   В зале повисла гробовая тишина. - Твоя «Панацея» лечит лишь временно, - продолжил Обсидиан, и его слова падали, как удары молота. - Она не уничтожает Дар. Она лишь заглушает его симптомы, загоняя саму его суть вглубь, в самые потаённые уголки души и тела. Она - яд замедленного действия. Но стоит носителю, «очищенному» твоим зельем, столкнуться с заразой вновь… и болезнь вернётся. И вернётся она с такой силой, с такой яростью, что ваше жалкое снадобье окажется не более полезным, чем глоток воды против лесного пожара. Вылечиться от Дара дважды… будет невозможно.   Альцест замер. Он видел перед собой не побеждённого врага, а пророка, возвещающего страшную истину. И самое ужасное было в том, что в глубине души он всегда чувствовал это - слишком уж легко им далась победа, слишком уж простым оказалось решение. А витиеватые писания в проклятой записной книжке, которую ему удалось раздобыть внутри катакомб, лишь подтверждали эти опасения. Не все предложения на древних листах ему были понятны, но одно он знал наверняка – слова Обсидиана не были чушью; они чётко ложились на сюжет в загадочной книге, который Альцест намеренно желал считать «непонятным бредом».   - Истина, которую мы несли, была проигнорирована, - голос Обсидиана зазвучал громче, в нём зазвенели давно копившиеся горечь и презрение. - Ваша «Панацея» затмила вам разум. Она заставила вас возомнить себя богами, имеющими право вершить суд. И тогда вы решили, что имеете право забирать то, что мы имеем: нашу свободу, наш выбор, нашу суть, дарованную нам самим мирозданием!   Он обвёл взглядом зал, где уже столпились другие «Дровосеки», привлечённые голосами. Его взгляд был обжигающим. - Но знайте, - его голос внезапно упал до опасного шёпота, который был слышен лучше любого крика. - Если вы не остановитесь, если вы продолжите насильно «лечить» моих людей, отнимать у них то, что стало частью их самих… я не стану больше сдерживаться. Я не буду прятаться, а сделаю свой решающий шаг на этой шахматной доске - выпущу Дар на волю. Я пройдусь по вашим городам, по вашим деревням, и оставлю за собой не пепел и руины, а новую, совершенную жизнь. Я заражу всех и каждого! От последнего нищего в старом проулке до вас, сидящих в этих мраморных залах и вершащих свои суды. И тогда вы сами познаете, что такое истинный Дар… и истинное отчаяние.   Угроза висела в воздухе, тяжёлая, неоспоримая, пахнущая сдавленным паром мангровых болот и грозой, не предвещая ничего хорошего. Альцест смотрел на Обсидиана, и в его глазах шла яростная борьба. Вера в своё дело, в свою правоту - и леденящий, животный страх перед будущим, которое только что описал ему Император. Он видел в его глазах не безумие фанатика, а холодную, расчётливую уверенность. И он понимал - Обсидиан не блефует, он говорит то, что станет реальностью, если «Охота» продолжится. - Чего… чего ты хочешь? - наконец, выдохнул Альцест, и его голос прозвучал сломлено. - Перемирия, - парировал Обсидиан без тени колебаний. – Неофициального: никаких договоров, никаких печатей - просто тихое, взаимное понимание. Ты прекращаешь насильное лечение и оставляешь в покое тех, кто выбрал Дар и готов нести его бремя. - Он сделал паузу. - А я… я не стану заражать новых людей. Мы залижем наши раны и будем копить силы, наблюдая друг за другом - как и подобает цивилизованным противникам, а не диким зверям в яме.   Альцест медленно, будто против своей воли, кивнул. Это была горькая пилюля, унизительная и болезненная: признать, что его победа – мираж, а его оружие - опасно. Но альтернатива, нарисованная Обсидианом, была настолько чудовищна, что не оставляла выбора. - Хорошо, - пробормотал он, опуская голову. - Пакт. Ты - не заражаешь. Я - не лечу.   Обсидиан усмехнулся - коротко, беззвучно, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то холодное и безжалостное. Затем он отступил на шаг назад, и тени кабинета, будто живые, потянулись к нему, обвили его, поглотили. Через мгновение он исчез, растворяясь в полумраке так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь знакомые запахи и тяжёлое, давящее молчание. *** *** ***   Где-то на самой границе реальностей, в зыбком, нестабильном пространстве между жаркими пустошами Ада и знакомым миром, Душенька, измождённый и почерневший от адской сажи, брел по раскалённым скалам. Его изящные одежды превратились в лохмотья, а в глазах стояла пустота отчаяния. Он был беглецом, изгоем в мире, который когда-то считал своим.   И вдруг он почувствовал это. Слабый, но неоспоримый зов. Он был похож на тихий перезвон хрустального колокольчика, отзывающийся в самой глубине его существа. Это был зов Обсидиана. В его измученном разуме вспыхнул чёткий, ясный образ - скала с особым узором трещин, скрытый портал, ведущий домой и чувство - чувство не упрёка, не разочарования, а твёрдой, незыблемой уверенности.   Император сдержал своё слово, данное не только Альцесту. Он не забыл о своём соратнике и протянул руку помощи через миры, указав путь к возвращению. Их битва была проиграна, их позиции - сданы. Но их дело - их странная, исковерканная истина - жила. И пока они были живы, пока они оставались вместе, они будут готовиться к новому дню, новой схватке, новому витку этой бесконечной войны.   Конец 1 части. Продолжение следует...