The dance teacher

Мин Юнги был серьезным парнем, даже когда дело доходило до того, чтобы закурить сигарету. Спички были его любимым оружием – простым, надежным и эффективным. Звук, который издавал фосфорный наконечник, когда загорался, был намного сексуальнее, чем чирканье зажигалки, дерьмового куска пластика, который никогда не срабатывал, когда ты больше всего в нем нуждался. Отработанными, плавными движениями он чиркнул спичкой, поднеся ее к кончику сигареты; когда он убедился, что она сделала свое дело, он потушил пламя и бросил ее на землю. Обычно Юнги не мусорил, но он где-то читал, что птицы используют обгоревшие спички для строительства своих гнезд. Не то чтобы он помнил, когда в последний раз видел птицу. Он вынул сигарету изо рта и, прислонившись к стене небоскреба, выдохнул. Он согнул ногу в колене, подставляя ступню для опоры. Засовывая пачку сигарет обратно в карман своей черной кожаной куртки, Юнги оглядел окрестности: оживленный проспект в центре города, усеянный штаб-квартирами банков, развлекательных компаний и технологических гигантов, сплошь из стекла и бетона, окутанный желтой дымкой загрязнения, из-за которой вершины небоскребов исчезали из виду. Пятью минутами ранее он отказался от переговоров с перевозбужденным бетой-менеджером среднего звена крупнейшей развлекательной компании в этой части мира, получив гонорар на 30% выше, чем тот, на который он согласился бы. Теперь он жалел, что не попросил сорок. Юнги задавался вопросом, во что он только что вляпался. Ему было наплевать на деньги; у него было достаточно на все, что требовалось для жизни. Он пообещал себе никогда не продаваться корпоративной музыке, мейнстрим-индустрии, безжалостной машине эксплуатации. На самом деле это стало не более популярным, чем Чимин, его предполагаемый стажер: не просто глобальная суперзвезда-омега, но и мальчик с плаката культа богатых людей, что добавило оскорбления к травме. И все же его самолюбие было задето. В восторге от того, что ему позвонили. Это было доказательством того, что Юнги был брендом, когда дело касалось уличных танцев в столице. Вероятно, ему не мешало то, что он сам был омегой; его соперничающие хореографы и инструкторы по танцам были в основном молодыми альфами на подъеме, полными амбиций и желания проявить себя, показать омеге, как все делается. Чимин был светским человеком и, вероятно, устал от подобных выходок. Кроме того, весь этот миф о продажности был всего лишь одним из обещаний, которые Юнги дал себе, когда был молод. Он не выполнил все остальные, почему это должно быть исключением? Он оттолкнулся от стены, выбросил окурок в сточную канаву и направился к остановке метро. Садясь в шаткий поезд, он автоматически поглядывал на пассажиров, опасаясь зловещих альф и бет, которые могли попытаться потрогать его или потереться о его задницу, пользуясь преимуществом толпы. Поезд был полупустой, большинство поздних утренних пассажиров составляли измученные школьники в школьной форме и стареющие домохозяйки. Скоро у яппи начнется обеденный перерыв, они будут сновать вокруг, как муравьи, но Юнги знал, что даже они не представляют угрозы. Он предполагал, что должен чувствовать облегчение от того, что дни угроз остались позади, но вместо этого он просто чувствовал себя старым. Иногда он просто пропускал похотливый красноватый взгляд, уловивший его запах, когда-то слишком сильный даже для подавителей. Он скучал не по сексу, а по вниманию. Одиннадцать остановок спустя он вышел в пригороде, еще более сером, чем обычно, с бруталистской архитектурой и семьями иммигрантов. Улыбающиеся дети бежали по улице, хихикая на языках, которых он не понимал. Аппетитные запахи иностранной кухни доносились сквозь приоткрытые окна. Звуки незнакомой музыки эхом отдавались от бластеров гетто, которые подростки взрывали на углах улиц, джемуя, шутя, танцуя. Музыка заставляла радость и тоску звучать одинаково в каждой культуре. Юнги вошел в огромный жилой комплекс и поднялся на лифте на седьмой этаж. Набрав код, он открыл дверь, и его встретила его полосатая кошка. Пегги начала мурлыкать, обвиваясь вокруг его лодыжек, пока он снимал обувь. - Привет, Пегги, папа принес тебе немного тунца, хм, - промурлыкал Юнги, нежно почесывая кошку между ушами. Он достал из рюкзака банку тунца и показал ее своему питомцу, и добродушная улыбка преобразила его обычно суровое выражение, убрав годы с его лица. Глаза Пегги наполнились волнением, когда она узнала этот предмет. - Давай откроем это, - сказал Юнги, включая свет и направляясь на кухню. Кухня на самом деле была не кухней, а укромным уголком в дальнем конце большой комнаты, но, тем не менее, единственной комнатой, разделенной на гостиную и спальню высокой книжной полкой. Обеденный стол из красного дерева и четыре стула, которые он купил на блошином рынке десять лет назад, стояли рядом с кухней. В спальне справа стояла двуспальная кровать, обращенная к единственному окну в квартире, из которого открывался вид на соседний квартал и недружелюбное небо. Юнги мог бы позволить себе квартиру побольше в более благоустроенном районе, но его возмутила эта идея. Квартира была скромной, но уютной и очень напоминала квартиру Юнги – все предметы, произведения искусства и мебель были тщательно подобраны. Лампы были идеально расставлены, картины на стенах рассказывали свою историю. Афиша давно прошедшего джазового фестиваля, первого, на котором он когда-либо был, несколько произведений абстрактного искусства, включая минималистичную скульптуру тела в движении из красной глины, винтажный проигрыватель. Когда он открывал банку тунца на кухонном столе, Пегги нетерпеливо подтолкнула его руку. Наблюдая, как она ест, Юнги пробормотал: - Даже ты не чувствуешь моего запаха, Пегги. Иначе ты бы никогда здесь не ошивалась. Кошки были необычными домашними животными. У них было чувствительное обоняние, и они и близко не подходили к альфам; они терпимо относились к бетам и омегам, принимавшим супрессанты. Юнги больше не нуждался в подавителях. Его последняя течка случилась более полутора лет назад. Иногда у него бывали приливы жара, но они исчезали так же внезапно, как и появлялись. Он оставил Пегги спокойно есть и прошел в ванную без окон. Включив свет, он увидел свое отражение в зеркале над раковиной. Под глазами у него были темные круги, в черных волосах длиной до плеч виднелись седые пряди; возраст лишил его худобы. Независимо от того, сколько он танцевал или ходил пешком – у Юнги ничего не получалось – вокруг его живота оставалась заметная полоска мягкого жира, которую некоторые называли мешочком Диониса, подразумевая, что слегка выступающий живот был в некотором роде сексуальным для мужчины определенного возраста. Юнги ничего из этого не находил сексуальным: его некогда острая линия подбородка превратилась в двойной подбородок, линия между бровями, которая никуда не делась, была видна, даже когда он не хмурился. Он по-прежнему ловко держался на ногах, по-прежнему был быстр и элегантен, как любой из его младших учеников, когда выполнял точную хореографию, но отрицать правду было невозможно: Юнги было 47 лет, и он выглядел на этот возраст, несмотря на свою молодежную одежду и общую прохладу. На его лице все еще не было морщин, но он выглядел усталым. Сняв футболку, он хорошенько рассмотрел свои обвисшие грудные мышцы, которые никогда нельзя было назвать грудью. Навеки сухая. Он сосредоточился на мытье рук, избегая собственного отраженного взгляда; игнорируя ясно видимую метку там, где шея переходила в плечо. Юнги вышел из ванной и схватил со стула футболку без рукавов. Надев ее, он подошел к своему проигрывателю и поставил иглу на пластинку, которая уже была на нем. Звуки сочного олдскульного хип-хопа отражались от стен, немного чересчур громко: омеге нужно было что-то, чтобы заглушить свои мысли. Он занял позицию в небольшом свободном от мебели пространстве между входной дверью и диваном: ступни параллельны бедрам, плечи расслаблены. Когда бас-барабан затих, тело Юнги последовало за ним, двигаясь плавно и непринужденно, отдаваясь музыке. Хлопки приурочивались к паузам, ноги скользили по полу в такт более медленному ритму. Он чувствовал, как негатив улетучивается из его головы по мере того, как песня продвигалась вперед, и почти невидимая улыбка озаряла его лицо. Куда бы он ни позволил ритму увлечь себя, это было не то место, где ему было 47 лет. Он снова был легким и желанным. Беззаботный и пребывающий в блаженном неведении о том, что принесет будущее.