Be free

- да простит меня Господь, за дела мои греховные. Фитиля восковых стержней возгараются ярким пламенем, освещая многоликий зал, полный золотого тиснения. Подол черного ряса скользит по полу, когда мужчина передвигается с одного иконостаса к другому. Одна свеча за другой. Губами, еле слышно, произнося быструю малоразборчивую речь. Последняя свеча, последняя икона, лбом касаясь деревянной рамы. По залу слышится глубокий выдох. На душе тяжело, на душе скребут кошки. Он же не делает ничего плохого? Разве он кому-то вредит? Простят ли его за слабость? Тяжело. Но по-другому он не может. Уже нет. Служба завершена, ритуалы произведены, свечи потушены. С книгой в руках, парень садится на скамью, вычитывая танах строка за строкой. Он знает что читает, он читал это уже так много раз, что может вывести губами на древнем языке текст почти наизусть. Но в голове далеко не завет и заповеди. Его разум страдает аутофагией, что поедает не только себя, но и сердце и душу. Костяшки на пальцах белеют, когда священослужитель сжимает руки в кулаки, впиваясь ногтями в мягкую кожу. Откидывается на спинку скамьи, поправляет отросшие темные волосы и откладывает книгу в сторону. Плавными движениями поднимается с места и тихо выходит наружу. Туда, где на него не смотрят сотни пронзительных взглядов. И не объяснить же себе, что это лишь образы. Что и не смотрят вовсе на него. Но свежий воздух нужен, чувство удушья от запаха ладана сжимающе обволакивает гортань. Никогда такого не было. Все усугубляется, когда последний человек, что искал помощь в лицах святых, покидает церковь. Не смотря на тяжелую обувь и мешающуюся ткань подола, шаги мужчины были легки, словно перо касается земли, чтобы вновь взлететь. Ладони лежат друг на друге, не комфортно, когда их деть некуда, и занять нечем. Вдыхая глубоко легкими, ночная свежесть наполняет спокойствием, пока путь освещает полная луна. Сегодня она особенно яркая. Останавливаясь на опушке леса, где река журчит в своем темпе, казалось, это единственное, что можно услышать. И небольшая беседка приглашает отдохнуть и освободить разум от бытовых проблем. Но как не думать, когда уже через пару минут слышится треск сухих веток, а журчание реки становится громче, будто пытается скрыть собой все встречи. Мужчина глаза закрывает, когда ощущает чужие руки, что скользят по талии, чуть ваше, ложась ладонями на груди. Спиной чувствует тепло чужого тела, что прижимается всей площадью. Снова сдается. - Я скучал, Чонхо-я, - самая прекрасная улыбка расплывается по мягкому лицу блондина, а глаза блестят так сильно, что точно не может быть причиной даже самой яркой Луны. А Чонхо губы поджимает, смотрит на него и выдыхает все былое напряжение. Он будет себя ненавидеть, он будет себя ругать за слабость, но никогда не сделает своего мальчика причиной самоуничтожения. - Я тоже скучал, Ёсани. Обнимает так крепко, как только может, боясь, что тот может раствориться, исчезнуть. Будто бы святые все же решат наказать за то, что он позволяет себе чувствовать. За то, что вопреки всем заветам, он не смог противостоять собственному сердцу. - Идём. Ёсан хватает руку мужчины, подводя того к каменистому берегу реки. Такой беззаботный. Присаживается на прохладную поверхность чуть влажного камня, утягивая Чонхо за собой. Тишина длится непозволительно долго, пока две пары глаз наблюдают за беспечностью мелких волн, что бьются о преграды. - Тебя что-то тревожит? Молчание. - Чонхо? Снова тишина. - Любовь моя, скажи... - Что есть свобода, Ёсан? Вопрос откровенно вводит в ступор. К чему он был задан? Чонхо не свободен? Или он намекает на Кана? Есть еще что-то? - Свобода? - Ёсан откидывается назад, упираясь ладонями, - я не знаю? Может это беспризорный ветер? А может звёзды на небосводе? А может это мы с тобой. Чхве лишь удивляется, направляя взгляд на мужчину рядом, что самозабвенно следить за звездным полотном. - Я не думаю, что мы свободны. - Нет? - Разве можно наши встречи назвать свободой? - Можно. Я чувствую себя абсолютно свободным, когда нахожусь рядом с тобой, Чонхо. - Меня не покидает мысль о том, что я делаю что-то не то. Что-то неправильное. - Чонхо отворачивается, когда Ёсан резко направляет взгляд прямиком на него. - Ты считаешь любовь чем-то неправильным? - В Библии это называется садомский грех. Правильные вещи грехом не назовут. - Чонхо? - единственное, что выдавливает из себя парень спустя пару минут. Священослужитель отзывается, смотрит на Ёсана и чувствует, как земля уходит из под ног. На лице его мальчика стекают влажные дорожки. Глаза полные предательства и отвращения. Но к кому? К Чонхо напрямую? К его высказываниям? А может Ёсан начал ненавидеть себя? - Прости, что вызываю в тебе такие чувства. Даже если я дитё Садом и Гаммора, я ни за что не назову свои чувства неправильными. Но и ты тогда задумайся, почему позволял себе целовать посланника греховности. Мужчина встает, утерается рукавом ризы, спешно покидая злополучную поляну. Не для этого Ёсан сбегал с церкви, прячась от Папы, что активно вел поиски Кана. Значит всё? Мужчина мало разглядывал местность, когда забегал в лес, а из леса выходил к малознакомым холмам. Ноги еще способны нести далеко, но сердце будто вырвали без анестезии. Больно. - Я может и грешник, но хотя бы не трус, - Ёсан продолжает, уже влажной, тканью одежды стирать слезы, с обидой пиная попавшие под ноги веточки и камушки, - да какого черта он вообще смеет такое говорить после всего? Усаживаясь на первую попавшуюся поверхность, складывает руки на колени, что только поджал их к животу. Светает, а он продолжает сидеть. Разве что на слезы больше сил нет. Ёсан перестал реагировать на окружающие звуки. За ночь он привык, а утром и животные просыпаются. Но звук становится громче и чаще, пока не затихает, сопровождаясь знакомым голосом. - Думал не найду тебя. - Лучше бы не искал. - Грешники должны держаться рядом. А влюбленные грешники вовсе не должны быть порознь. - Эти отношения - садомский грех, - обида выражается слишком ясно, но и Ёсана Чонхо может понять. - Тогда я садомист. - Ты раб Божий. Уходи. Чонхо не собирается уходить. Он слишком долго прятался за записками Божьими, оправдывая себя влиянием суккуба. Но теперь он понимает. Все это время он действительно был свободен только с Ёсаном. Чонхо уверен, что себя настоящим он видел только прижимая мужчину к себе. - Мне жаль, что я сказал не думая, - Чонхо подходит ближе, останавливаясь за спиной мужчины, - пока я искал тебя, я думал над твоими словами. Я анализировал свою жизнь, искал ответы на то, что было на поверхности. Да, я трус, я правда боялся признать себя позором церкви. Всю жизнь мне твердили, что правильное есть то, что в Библии. Остальное людские потехи и грешные блага, - опускается ниже, вдыхая родной запах волос Ёсана, - но я свободен, когда ты рядом. Я действительно так много могу сделать, когда держу тебя за руку. Мои возможности теряют границы, когда я мыслю о том, что делаю ради тебя и для тебя, - мягко касается губами затылка, - прошу, извини меня. - Ты хуже, чем трус. Но ты покаялся, - слышится мягкий смех, - закрепи выученное. Может свобода и правда вложена в них самих. Может они и станут пылью под злым укором святых. Но Чонхо никогда не обвинит в этом своего мальчика, чьи губы так приятно ложаться на губы Чхве. Свобода Чонхо может быть только рядом с Ёсаном. Пока он держит теплую ладонь в своей. Пока любимый смех доносится до ушей мужчины. Пока они любят - свобода не покинет их.