Железо

Left alone and lost, Darkest lines that I must cross, Lords unite with thieves.       © Miracle of Sound       — Я пойду по земле чужой и найду себе новый дом, — поёт хромая Мэгуми по-японски и опирается на ногу, протезированную от середины бедра. — Эй, лисёнок, бульона не жела… о-о, Ви, внучка, так ведь это твоя рыжая голова! Хочешь варёные бобы?       — Я уже завтракала. И я же просила, не называйте меня внучкой, — напоминает Ви: Горо Такэмура с брезгливым любопытством нюхает костное варево, но старуха всё равно улыбается, как мать при виде блудного ребёнка. Здесь, в гнезде кольцевой дороги, всё пахнет специями, — так, в общем-то, пахнет любая рыночная готовка, будь то восточный квартал или латиноамериканский, — и этот запах въедается в волосы, пока не соскребёшь его с мылом.       — Кто это с тобой? Он нездешний, верно?       — Мы… общаемся по работе, — сдержанно поясняет Такэмура, перейдя на японский.       — Его зовут Хидеши, — не выдерживает Ви, тут же ловит на себе уничтожающий взгляд и косится на его обладателя. — Чего ты, в самом-то деле? Хорошее ведь имя.       — Ви, в четвёртый раз это уже не смешно.       — Хи-де-ши, — насмешливо кривит Ви губы, — какой же ты зануда.       — А где же тот «валентино»? — спрашивает Мэгуми. — Умер?       — Застрелили. Мужчины в его семье не очень-то привыкли помирать в обществе жены и десятка внуков.       — О-о, мужчины, никакого проку, — осуждает Мэгуми, перебирая сушёные водоросли пальцами, сухими, как ветви, — не сидится им на месте.       — Откусил слишком много, вот и подавился. Ви берёт с подноса скрученную вдвое солёную водоросль, суёт в рот целиком, жуёт и идёт дальше, махнув старухе на прощание, — по утрам, когда заря сливается с неоном, в Кабуки становится ещё теснее, чем прежде.       — Собирая дорогой сено, выложу крышу его, — вновь тянет Мэгуми по-японски, сливаясь своим ещё не старым голосом с сердцебиением Кабуки.       — В его каменных стенах — дом, сотней плотников он возведён, — немелодично-сипло поёт Такэмура. Рынок живёт своей жизнью: со всех сторон сыплется брань со смехом, подвешенный слишком низко фонарь задевает плечо, нетраннерша Йоко зевает, куря на пороге, — кажется, она вновь взялась за сигареты в апреле, — и бритоголовый монах в сандалиях расспрашивает поставщика о количестве ящиков с пивом, и Такэмура, — встрёпанный, голодный, настороженный, в бронированном пальто и полосатом шарфе поверх аугментаций, — выглядит уместнее в этом кипящем котле, чем в пиджаке неевропейского кроя.       — Знаешь эту песню? — живо интересуется Ви, не сводя взгляда с его обритого затылка.       — Народная. Многие жители Хонсю её знают.       — На Хонсю все песни унылые?       — От плохой жизни не запоёшь.       — Такое-то от хорошей жизни тоже петь не станешь. Каково это, настолько жёстко свалиться?       — Иди-ка ты, Ви, — огрызается Такэмура, замолкает и хранит молчание всю дорогу до переулка, обклеенного рекламой, где со стены возле «Гремучника» скалится клыкастой пастью тигр. — Прости, пожалуйста.       — Горо, где ты родился? Такэмура, по обыкновению своему состроив сложное выражение лица: не поймёшь, оскорблён он или разочарован, — опирается бедром об капот.       — Тебе не кажется, что ты задаёшь слишком много вопросов?       — У Тома ты тоже много о чём говорил, — припоминает Ви, ткнув пальцем в наплечник его пальто: в тот день Ви впервые увидела, как Горо Такэмура с кем-то ругается.       — Тогда мы разговаривали о нашем общем деле, а не о… гм-м, личных делах.       — Личное пространство, да?       — Так что я расскажу тебе ровно столько, сколько посчитаю нужным.       — Будешь молчать, как рыба об днище «Куджиры»? Джонни Сильверхенд хихикает, а Такэмура хмурится, и Ви думает, что его глаза не очень-то рыбьи, — прозрачные, но не рыбьи: у рыб не бывает такого обречённо-смирившегося выражения исподлобья в расширенных зрачках оптики.       — Как рыба об днище «Куджиры»?       — Иначе и не скажешь.       — Ещё одно местное выражение?       «Сквалыга, — говорит Джонни противным тоном, по-королевски рассевшись на контейнере для утилизации пластика, — каждое слово клещами вытаскивать, да?»       — Понимаешь, дело вот в чём, — объясняет Ви, хрустко разминая протезные пальцы на аугментированной руке, и отпирает багажник, — нельзя переться непонятно куда с мужчиной, которого плохо знаешь. Меня не наебёшь, мне двадцать семь с половиной, и…       — Ви, ты очень плохо врёшь.       — М-м?       — Во-первых, ты уже приходила со мной на встречу с Сандаю Одой, а затем мы ездили к госпоже Окаде, — прямолинейно напоминает Такэмура, загнув мизинец и безымянный, — во-вторых, мы договорились, что ты покажешь мне переулки, лазы и крыши, хотя я уже осмотрел примерно треть. Значит, интересуешься не из соображения протоколов безопасности?       «…и даже, блядь, не смей раздвигать перед ним ноги. Слышишь?» — сразу же вклинивается Джонни.       «Сильверхенд, отвали».       «С чего бы, а? Ты без меня опять глупостей наделаешь».       «Сильверхенд, я тебе что, ребёнок?» Довольный Джонни хохочет во все зубы, встряхнув лохматой головой.       «Ви, внучка, слушай-ка деда почаще!»       — О’кей. Хочешь разузнать, куда в случае чего бежать?       — Ты в последнее время проявляешь чудеса интеллектуального мышления, — отмечает Такэмура. — Биочип?       — Мой жизненный опыт, — флегматично говорит Ви, пропуская колкость мимо ушей, суёт в карман куртки съёмную оптику, захлопывает багажник и взваливает на руки снайперскую винтовку: «Град» не похож на «Ашуру», и держать его не очень-то привычно.       — Скольким местным ты испортила жизнь, раз ходишь сюда с винтовкой?       — Ну, не то чтобы многим. Я в Кабуки только Джотаро Сёбо зарубила.       — Тогда могла бы обойтись чем-нибудь полегче. Как насчёт «Либерти» или «Кэнсина»? Ви предпочитает промолчать, — Горо Такэмура и так достаточно сообразителен, чтобы понять, насколько Ви плоха в обращении с «Кэнсином»: тогда, при побеге, она не сумела всадить в ликвидаторов ни одной пули.       — Я, как ты понимаешь, женщина деловая и люблю делать несколько вещей сразу.       — Допустим, — настороженно-сухо соглашается Такэмура.       — Например, я купила вчера винтовку, глушитель и оптические датчики, и к ним надо бы приглядеться. А поскольку соло приходится работать не только в полевых условиях…       — Хочешь сказать, «в Пустошах»?       — Нет-нет, я же… а-а, прекрати издеваться, я же всерьёз говорю! Лучше глянь-ка на этого здоровяка. Ви с довольным видом хлопает ладонью по прикладу «здоровяка»: за винтовку Ви выложила тридцать тысяч честно заработанных эдди, — впрочем, пришлось бы выложить больше, если бы Валери Баккер, кочевая душа, поленилась орать на поставщика-оружейника.       — Техтроника СВ-32? Хороший выбор.       — Красавец, правда? Я херню не куплю.       — Семь утра, солнце ещё низко, оптика не будет бликовать?       — Зануда, — отвечает Ви и взгромождает винтовку на спину, сдёрнув из-под ремня плетёные шнурки с индейскими амулетами. — Идём, Горо, покажу тебе Кабуки.

***

      — Ви.       — М-м?       — Кто назвал эту дыру «Кабуки»? — риторически интересуется Такэмура, осматривая нагромоздившийся на берегу обтрёпанно-пёстрый квартал, после песчаной бури покрытый слоем нанесённой с Пустошей пыли. — Кабуки — это искусство.       — Пачку сигарет ставлю на то, что выбирали слово покрасивее. Говорят, раньше здесь были корпоративные клиники, а потом пришла «Арасака».       — Японцы сменили японцев?       — Шило на мыло, — говорит Ви, подкручивая оптику. — Слушай, у меня ствол слегка влево ведёт. Поможешь? Такэмура, сев на оградительный блок, без лишних слов подставляет плечо, — плечи у него крепкие, широкие: Ви взваливает на него тяжеловесный «Град», жмётся к прикладу щекой и проверяет баланс, сосредоточенно целясь в камон-трилистник на грузовом контейнере.       — Я запомню, Ви.       — Что, обиделся? Шея хрустит?       — Я про выражение «шило на мыло», — устало уточняет Такэмура и, вытянув руку, пальцем проводит перед собой черту. — Смотри: если перейти через пирс, мимо погрузчика, то я попаду на нижнюю улицу с красными фонарями и хранилищем топлива к северу, так? А затем, если свернуть на север мимо двух гаражей, зайду в переулок с ломбардом по правую руку, где нет видеокамер? Ви снимает винтовку с его плеча, оглядывается, присматривается и одобрительно свистит:       — О-о, на ходу запоминаешь. Мне бы твою память, и я бы ни дня навигатор не включала.       — Плохо ориентируешься?       — Хуже некуда. Когда впервые пришла в Кабуки, до полуночи туда-сюда таскалась: до Джеки дозвониться не могла, Виктор какому-то придурку брюхо собирал. А я голодная, представляешь? Пиздец. Сходила погулять, называется!       — Никого тогда не сожрала? Ёкаи любят жрать людей.       — У-у, ещё чего. Я что, похожа на эту вашу… как её, кицунэ? — морщит Ви веснушчатый нос.       — Чуть-чуть.       — Значит, разочаруешься: свистнула чей-то ужин, и всего-то.       — Ворюга, — скептически констатирует Такэмура.       — Говорила же, что ты разочаруешься! Наелась, устала и заснула в гараже, утром Джеки меня сам отыскал. Совсем с ног сбился, бедняга, — сочувственно рассказывает Ви.       — Надеюсь, он купил тебе карту города?       — В тот же день. Только я всё равно даже десятую мегабашню по трубам искала, — мотает Ви на палец шнурки с амулетами. — Вижу две оранжевые трубы — значит, стоянка рядом. Такэмура смотрит на неё с ещё более явным скепсисом, после чего опускает взгляд на винтовку, вопросительно вскинув бровь: можно?       — Валяй, бери.       — Ты что, голову не могла задрать, чтобы посмотреть, где мегабашня? Это же не ломбард, не отель, это, ну… мегабашня, — с нажимом уточняет Такэмура, изучая «Град» вдоль и поперёк: Ви наблюдает за ним и думает, что телохранителю старика Сабуро, — реликта иной эпохи, — было бы уместнее держать катану.       — Горо, хоть убей, я здания не различаю.       — Но ведь вывески-то не похожие, ступени, магазины. У застроек разный фасад, разные окна, некоторые обращены на север. Разве не так?       — Как по мне, всё, что выше пяти этажей, одинаковое, — не соглашается Ви. — Слишком тесно, слишком высоко, слишком дохрена людей. И всё воняет. В Пустошах ничего не воняет, только палёный бензин и горелое мясо.       — Отвратительное место, — констатирует Такэмура и, замолчав, смотрит через оптический прицел: там, по ту сторону реки, они разговаривали с Сандаю Одой, и всё, что Ви сумела тогда в нём разглядеть, — горловые аугментации с клеймом корпорации «Арасака». Девица в крикливо-цветастом комбинезоне под стиль харадзюку, спущенном до пояса, чистит котёл толчёным кирпичом, войдя в воду по колено. Девица по виду совсем молода, — лет двадцать, не больше: её голова обрита, на голой потной спине выпирают лопатки, руки по локоть измазаны кирпичной охрой, и вода ржавеет под её руками, а на мелководье возится ребёнок.       — Как думаешь, сын или девчонка?       — Какая разница? Помрёт от дизентерии до следующей весны, и всё. Или вырастет, уйдёт к «Когтям», и его прибьют на рынке, — равнодушно говорит Такэмура.       — А может, он уйдёт к кочевникам, как знать? Или подастся в корпораты, будет сорок лет сидеть на стимуляторах и есть органическую рыбу.       — Я реалист, Ви.       — Может, твоя мамаша тоже чистила котлы? Девица в харадзюку, насторожившись на слове «мамаша», бросает котёл, подхватывает ребёнка на руки и с грозным видом прижимает его к груди, даже не потрудившись отмыться от кирпичной охры:       — Kiero, вы двое! Мужа позову!       — Иди уже, иди! — кричит Ви. Такэмура, выразительно закатив глаза на окрик девицы, трёт пальцами веки: Ви отмечает синяки хронического недосыпа и заживший след ссадины на его скуле.       — Ва-а-ау, Горо, выглядишь на миллион эдди.       — Льстишь ты тоже так себе.       — Мог бы сводить меня на свидание по-человечески. Съесть чего-нибудь, покурить, отвлечься от всей этой ерунды.       — Свидание, — недоверчиво проговаривает вслух Такэмура, поджав ногу и обняв приклад винтовки.       — Ну, мы гуляем, разговариваем, никого не убили… ну, пока что, — перечисляет Ви и оценивающе разглядывает его волосы, пересыпанные солью седины, — по-моему, это похоже на свидание.       — Я изучаю чужую территорию, Ви.       — Одно другому не мешает. Может, всё-таки зайдём куда-нибудь пообедать… ну, по-человечески?       «Слава богу, родила, — кричит Джонни с пирса, воздев руки на манер распятого сына божьего. — Только не подумай, что я одобряю весь этот блядский цирк, хорошо?» Такэмура молчит, и Ви смотрит ему в глаза, сев перед ним на корточки, — взгляд у Такэмуры настороженно-изучающий, но этот взгляд нравится Ви куда больше, чем прежний.       — Ты ведь боишься, что ничего у тебя не выгорит, скажи честно.       — Нервничаю, — сухо отвечает Такэмура и стучит каблуком ботинка, по-прежнему вцепляясь в винтовку, словно в меч, — но не боюсь.       — А если и впрямь не выгорит?       — Вечно скрываться от «Арасаки» я не смогу. Делай выводы.       — У-у, да ты боишься.       — Ви, перестань.       — Боишься, что кто-то будет задавать тебе вот такие вопросы, — хрипло напоминает Ви. — Горо Такэмура, ты ведь не железный.       — Мгм-м, — говорит тот и, опершись локтем на колено, вновь трёт пальцами отёкшие от недосыпа веки. — Это дождь, он скоро закончится. Ви замечает, что глазная оптика Такэмуры протекает слезами, и, помедлив, кладёт руку на его по-солдатски жёсткое плечо.