Когда ты улыбаешься

      Никогда прежде эта улыбка не казалась ему чем-то особенным. Чем-то хоть сколько-нибудь выдающимся или вовсе неординарным. Чем-то до дрожи в коленях притягательным и завораживающим. Чем-то, равнозначным чудовищной, несозерцемой силе, стальными цепями намертво приковывающей к себе внимание безропотного мученика, не оставляющего жалких попыток удержать в сомкнутых в молитвенном жесте истерзанных ладонях последние крупицы воли к сопротивлению.       Впрочем, какой именно временной промежуток стоило подразумевать под этим абстрактным "прежде" – теперь уже едва ли кто-либо из них смог бы ответить. Один – в силу искусно разыгрываемого тотального безразличия, второй – в силу граничащего с детским простодушием острого нежелания во все эти размышления чересчур глубоко погружаться.       Увязнуть в этом болоте оказалось бы до ужаса просто – один необдуманный шаг, и любой безумец в мгновение ока обездвижен вязкой пучиной, неспешно обволакивающей конечность за конечностью и затягивающей всё дальше и дальше в глубины илистого омута. Но Сергей Матвиенко с детства привык очевидные опасности обходить стороной. Так учила мама. А мамы, как известно, никогда не ошибаются, и Серёжа убеждался в этом всё сильнее, из года в год не без удовольствия наблюдая за тем, как равнодушие к риску постепенно давало свои плоды, наделяя жизнь желаемой предсказуемостью и размеренностью.       В крайне сумбурных и хаотичных планах на будущее, которые время от времени приходилось составлять в голове ради успокоения совести, игнорируя чёткое осознание, что уже спустя неделю каждый пункт из этого списка будет как минимум с десяток раз перечёркнут и заменён на нечто совершенно противоположное, бессменным оставалось одно единственное правило – изменять разрешено кому угодно, но только не собственным привычкам. И Серёжа с подростковых лет свято это правило соблюдал, решительно исключив на многие годы вперёд из своего лексикона понятие "серьёзные отношения", потакая тем самым, в том числе, и внутренней необходимости держаться в стороне от любого рода опасностей – в данном случае, нависших тёмными тучами над его ценнейшим сокровищем – свободой.       Но с недавних пор кое-что существенное в этой устоявшейся картине мира начало давать трещину. Серёжа не мог сказать наверняка, что именно, но готов был отрицать до последнего очевидную взаимосвязь с появлением в его жизни обладателя самой заурядной улыбки на свете.       Дима Позов перевёлся на факультет экономики, кажется, с исторического, и был зачислен в их группу во втором семестре второго курса. С первой же встречи этот сдержанный и подчёркнуто невозмутимый парень оставил глубоко укоренившееся впечатление бескомпромиссной уверенности в собственной правоте, невидимыми частицами заражающей каждого человека поблизости и не оставляющей и блеклого следа от намерения в этой правоте хоть сколько-нибудь усомниться.       Серёжа, руководствуясь привычной тягой к упрощению всего, что казалось ему чересчур неоднозначным и запутанным, предпочитал называть всю эту напускную серьёзность одним ёмким словом – "душнила". Впрочем, это безобидное замечание не шло ни в какое сравнение с тем количеством красочных эпитетов и прозвищ, которые успел придумать ему Дима за первые месяцы совместного обучения.       Из всей плеяды реплик разной степени оскорбительности наиболее часто Матвиенко слышал в свой адрес слова по типу "баклан" и "дурында", включая обширный список их нецензурных синонимов, а в редкие периоды отсутствия разногласий по самым незначительным поводам, которые, хоть и лейтмотивом простирались через всю историю их странного общения, с течением времени начали приобретать всё более отчётливые оттенки насмешливости, Дима совершенно беззлобно коверкал его имя, и это нелепое "Серёжкинс" предательски грело душу.       Они определённо не были друзьями.       Во всяком случае, едва ли кто-либо из них додумался бы со всей серьёзностью назвать второго другом, если бы подобный вопрос был задан напрямую. Но с первой же совместной пары – с тех пор, как Дима, впервые зайдя в кабинет в качестве их нового одногруппника и не зная ещё никого в этом устоявшемся коллективе, будто бы целенаправленно выбрал себе место в отдалённой части аудитории именно рядом с низкорослым пареньком в забавной полосатой кофте и молча протянул ему руку для рукопожатия, словно давнему знакомому – и по сей день, без всяких договорённостей, они продолжали сидеть за одной партой на каждой без исключения дисциплине. Кажется, ненадолго потеряв бдительность, Серёжа безвозвратно упустил тот переломный момент, когда любимчик всех преподавателей стал неотъемлемой частью его маленького мирка. Но сожалеть о чём либо никогда не входило в привычку, а собственным привычкам Матвиенко оставался всё также безоговорочно верен.       Они не знали друг о друге слишком многого – лишь то, что не выходило за рамки повседневной болтовни и обсуждений любой малозначительной ерунды в попытках скрасить совместное ожидание транспорта на остановке или во время бесконечных перекуров между парами. Вообще-то, Матвиенко не курил и даже не намеревался когда-либо пробовать. Запах табачного дыма вызывал неприкрытое отвращение. Но это вовсе не мешало ему ежедневно увязываться хвостиком за Димой, ссылаясь на желание подышать свежим воздухом, когда тот в очередной раз выходил на улицу, прихватив с собой пачку сигарет.       Просто было нечто завораживающее в этой кратковременной возможности побыть с ним наедине. Нечто успокаивающее в этих вечно холодных бледных пальцах, сжимающих сигарету и неспешно подносящих её ко рту. Нечто пугающе притягательное в этих затуманенных усталостью кофейных глазах, скрытых за прозрачными стёклами.       С ним хотелось разговаривать. Непозволительно долго и неоправданно часто.       Хотелось слушать этот мягкий хрипловатый голос целую вечность и раз за разом чувствовать себя полным идиотом на фоне этого неисправимого зазнайки, снисходительно разъясняющего ему очередной малоизвестный факт о космических телах, диктатуре в Уганде или реалиях жизни муравьёв.       Хотелось снова и снова смешить его, будто бы невзначай, своими нелепыми выходками, украдкой наблюдая за тем, как забавно он морщит нос и запрокидывает голову во время смеха, и как на щеках в эти моменты начинают явственно проглядывать едва заметные ямочки.       Хотелось как можно чаще видеть эту ничем не примечательную улыбку, ощущать её внутренне мощным разрядом электрического тока, просачивающимся сквозь напряжённые мышцы и напрочь выбивающим остатки дыхания.       Не хотелось лишь одного – признавать свою уязвимость хотя бы перед одним из этих постыдных желаний.       От окончательного падения в бездну спасало лишь то, что Дима никогда не задавал вопросов.       Не заострял внимания на заметно участившихся случайных прикосновениях к открытым участкам своей кожи и словно из ниоткуда взявшейся привычке постоянно опираться локтем на его плечо.       Не видел ничего сверхъестественного ни в неожиданно возросшей заинтересованности его увлечениями, маскируемой под бесконечные просьбы порекомендовать очередной сериал или видеоигру, ни в ставших обыденностью ежедневных упрашиваниях "человеческим языком" разъяснить недавно пройденный материал или помочь выполнить десятое по счёту задание по "этой долбанной статистике".       Снисходительной улыбкой отвечал на нескладные попытки его рассмешить и крохотные проявления заботы в виде расспросов о самочувствии в дни, когда он вёл себя чуть более отстранённо, чем обычно, или просьбы продиктовать по буквам название портативной приставки, которую он вскользь упомянул в разговоре с одногруппниками к слову о желаемых новогодних подарках.       И будто бы в упор не замечал неприкрытых вспышек собственничества в плотно сжатой челюсти, нахмуренных бровях и нарочито ребячливых попытках привлечь к себе внимание через бесцеремонное вторжение в личное пространство в моменты, когда Дима казался чересчур увлечённым диалогом с кем-либо другим.       Вся эта убийственная невозмутимость вызывала одинаково сильное желание его исступлённо за неё благодарить и всем сердцем за неё же возненавидеть.       Потому что Серёжа не имел ни малейшего представления о том, что ему делать с этим неизвестно откуда взявшимся ворохом противоречивых эмоций, виновником которых всегда выступал один и тот же человек.       Потому что это именно он, Дима Позов, сам того не ведая, день ото дня вынуждал его, совершенно безоружного, выходить на тропу заведомо проигрышной битвы тет-а-тет против внутренних демонов.       Потому что эта гнетущая недосказанность продолжала нависать над ними плотным грозовым куполом, готовым в любую секунду разрушить то шаткое равновесие, на котором из последних сил балансировала иллюзорная предсказуемость их странных взаимоотношений.       Потому что участь до последнего справляться со всем этим в одиночку казалась попросту невыносимой, а эта скромная безмятежная улыбка изо дня в день методично сводила с ума.

***

      Пасмурное октябрьское утро не сулило ничего хорошего перед предстоящим коллоквиумом по бухгалтерскому учёту, который преподавателю какого-то чёрта взбрело в голову провести на первой же паре. Сильный ветер и стаканчик двойного американо по пути в университет не смогли в полной мере взбодрить невыспавшееся тело, и веки всё ещё неподъёмным грузом тянуло вниз, не позволяя сохранять сосредоточенность во взгляде дольше двадцати секунд подряд.       Идти на первую пару в пятницу, после с боем отработанной вечерней смены в баре было сплошным мучением, но Матвиенко уже давно привык справляться с неизбежными последствиями совмещения учёбы с работой. В особенности, когда очевидный приоритет отдавался второму.       Серёжа, как обычно, встретил Диму Позова на входе в здание, курящего в компании общих знакомых, и, подняв руку в приветственном жесте, вяло поплёлся в их сторону.       — Надо же, какие люди, — весело проговорил Дима, пожимая ему руку, — В восемь утра и в универе? Ты как, живой вообще?       — Шеминову спасибо скажи, — насмешливо отозвался стоявший неподалёку одногруппник, — колки этого душнилы вообще не вариант пропускать.       — Да без разницы, это же Матвиенко. Я бы трёшку запросто поставил на то, что он всё равно не проснётся, — ответил ему Дима.       — Вы чё, на меня уже ставки делаете? — с притворным возмущением поинтересовался Серёжа.       — А как иначе? Должна же быть хоть какая-то польза от твоих вечных прогулов, — беззлобно отшутился Позов и, выдержав небольшую паузу ради новой затяжки, уже без улыбки и заметно тише добавил, — Я серьёзно, ты как себя чувствуешь? Точно на паре сможешь не вырубаться? Если хочешь, могу за энергетиком тебе сгонять.       — Не-не, Поз, всё норм, я проснулся, — Серёжа решил уточнить этот очевидный факт скорее в целях самовнушения, продолжая всё ещё с большим трудом удерживать своё тело в вертикальном положении и еле сдерживаясь, чтобы не расплыться в глупой улыбке от этой неприкрытой заботы.       — Ну хорошо, а то мы испугались, — Дима бросил быстрый взгляд куда-то в сторону, делая очередную затяжку.       — Ой, не ври. Когда ты в последний раз пугался, что Серёжи нет? Никогда? — с напускной обидой в голосе парировал Матвиенко.       — Вот сейчас боялся.       Эта наспех брошенная фраза едва ли таила в себе глубинный смысл, но та подчёркнутая серьёзность, с которой она была произнесена, заставила Матвиенко ненадолго впасть в ступор. В интонации отсутствовали даже намёки на шутливость. Позов в своей привычной спокойной манере попросту поставил его перед фактом и как ни в чём не бывало продолжил курить, моментально переключившись на диалог с кем-то из присутствующих.       — Ладно, ребят, пошли уже. А то он рвать и метать начнёт, если хотя бы на минут пять позже него зайдём, — предложил кто-то из ребят, и Дима обречённо потушил тлеющую сигарету об решётку входных ворот.       Коллоквиум прошёл на удивление спокойно и обошёлся для Матвиенко без серьёзных последствий, несмотря на очевидную неприязнь к нему той небольшой части преподавателей, которые хотя бы знали его в лицо. По крайней мере, Серёжа мог быть твёрдо уверен, что его не отправят на пересдачу, преимущественно благодаря Позову, который, за считанные минуты справившись со своим вариантом, всё оставшееся время незаметно написывал ему в мессенджер решения большей части заданий. В общем-то, за долгие месяцы сидения за одной партой подобная практика давно уже вошла для них в привычку, но Матвиенко всё равно каждый раз без исключения покупал ему большой стаканчик кофе или настойчиво подсовывал что-то из любимых сладостей в знак благодарности.       — Я, вообще-то, сладкое терпеть не могу...       — Да-да, пизди больше. Кто вчера целый "Милки вэй" сожрал в одиночку и даже не поморщился?       — Дурак, это потому что Оксана поделилась. Нужно быть последним мудаком, чтобы ей отказать.       — Заткнись и ешь свой "Сникерс". Это единоразовая акция, между прочим. Больше ты от меня ничего, кроме гематогена не получишь.       — Ребят, хорош быть такими приторно милыми. Я щас блевану, честное слово, — отозвался с заднего ряда кто-то из одногруппников.       — Антон, как всегда, мастер портить атмосферу, — насмешливо проговорила сидящая рядом с ним длинноволосая блондинка.       — Ир, ты бы по-другому заговорила, если бы столько же времени с ними проводила, сколько мне приходится. У меня иногда ощущение, что я там явно третий лишний.       — Шаст, прекрати нести хуйню. Я оправдываться не собираюсь перед человеком, который третий год подряд за преподом по философии как собачка бегает. У нас и философии-то давно уже нет, а Арсений Сергеевич всё ещё не знает, в какой дыре от тебя спрятаться, чтобы не заёбывал его постоянно. Что, до сих пор не догадался, что именно тебе от него нужно? — нелепо попытался защититься Позов, тем не менее, неосознанно отсиживаясь немного дальше от Серёжи, что, безусловно, не осталось для него незамеченным.       — Идиоты, у меня тема курсача напрямую связана с философией. Кого ещё мне заёбывать, если не его?       — Тема курсача, значит? А может тебе напомнить, как ты в эту тему намертво вцепился сразу же, как только нам список подогнали? Чуть ли не подраться с нашей старостой был готов, лишь бы она тебе досталась, — продолжил наседать Позов.       — Ребят, угомонитесь. Не хватало ещё посраться из-за какой-то ерунды, — послышался обеспокоенный голос лучшего друга Антона, рыжего паренька по имени Илья.       — Да без проблем. Просто пусть подумает хорошенько в следующий раз, прежде чем опять что-то обо мне с Серёжей спиздануть.       Дима искренне не понимал, почему эти в сущности безобидные реплики вызвали у него такую бурную реакцию, но, украдкой взглянув на сидящего рядом Матвиенко и заметив его потухший, притуплённый взгляд, направленный куда-то вниз, он попросту не смог удержать скопившееся внутри раздражение.       Серёжа испытывал неприкрытое отвращение к самому себе. Взращиваемое глубоко внутри месяцами гнетущее чувство вины начало просачиваться наружу, заявляя о себе неуместными мыслями о том, что его повышенное внимание к Диме постепенно становится очевидным не только для него самого.       Сталкиваться с ситауациями, в которых, по его собственной неосторожности, у окружающих складывалось, пусть и подаваемое в шуточной манере, но, всё же, ошибочное мнение не о нём в отдельности, а о них двоих в равной степени, было попросту невыносимо, ведь последнее, чего бы ему хотелось – это становиться источником проблем для человека, который с недавних пор начал значить для него непозволительно много.       Это чувство буквально съедало его изнутри, и в ту самую секунду он возненавидел себя гораздо сильнее благодаря тому, что так и не смог вставить ни единого слова в этом внезапно вспыхнувшем конфликте.       Он вновь ушёл в себя вместо того, чтобы в присущей ему манере отшутиться и хотя бы таким образом разрядить обстановку.       Он снова вынудил Диму в одиночку разбираться с последствиями своих же глупых поступков.       Всё ещё сидя рядом с ним, Матвиенко задумался о том, что хотел бы прямо сейчас оказаться на работе. Очередная вечерняя смена в баре и немного алкоголя наверняка смогли бы быстро отвлечь от любых негативных переживаний, связанных с предметом его зависимости.       Но все эти мысли бесследно испарились в одно мгновение, когда он почувствовал лёгкое прикосновение к тыльной стороне своей ладони, лежавшей на колене под партой.       Дима сидел на соседнем стуле, молча уткнувшись в телефон и, казалось, не обращал на него никакого внимания. Но, опустив взгляд вниз, Серёжа заметил рядом с собственной рукой левую руку Позова, несмело поглаживающую его кожу где-то на уровне запястья и будто не решающуюся переплести их пальцы, но подталкивающую Матвиенко сделать это самостоятельно.       И он сделал.       Словно находясь в прострации и слабо осознавая, что происходящее имеет хоть какое-то отношение к реальности, он медленно взял его за руку, подсознательно готовясь к тому, что Дима её в ту же секунду судорожно отдёрнет, тем самым подтвердив тот факт, что Серёжа безнадёжно застрял в мире собственных иллюзий.       Но он не отдёрнул.       Он позволил их пальцам переплестись и мягко сжал его ладонь, вынуждая сердце Матвиенко пропустить пару гулких ударов.       Серёжа невольно бросил на него взгляд, отражающий все оттенки страха и растерянности, но Дима продолжил упрямо смотреть в телефон с абсолютно безразличным выражением лица. Однако, спустя несколько мучительно долгих секунд, его губы, всё же, тронула лёгкая улыбка, будто призванная успокоить и внушить, что всё в порядке. Что всё происходящее – вовсе не предмет его галлюцинаций. Что они всё ещё имеют право прикасаться друг к другу, и эти прикосновения по-прежнему наделены огромным множеством непостижимых смыслов.       Они просидели так не более двух минут, и Дима очень скоро отпустил его руку. Вовсе не грубо и резко. Он сделал это спокойно и отчасти даже...       Нежно?       Да, более подходящего слова Матвиенко попросту не смог придумать. Он всё ещё не понимал, чем именно был продиктован этот странный поступок, но готов был оставаться в неведении и дальше взамен на то, чтобы разливающиеся глубоко внутри тепло и умиротворение сохранились в памяти навечно.       До конца дня они не сказали друг другу ни слова. Дима периодически отвлекался на повседневную болтовню со своими друзьями, а Серёжа большую часть времени предпочёл слушать музыку, отсыпаясь прямо на парте.       — Пацаны, ну чё, планы есть на сегодня? Может, сходим на тусовочку вечером? У кореша сегодня др в загородном доме. Сказал, можно звать кого угодно, лишь бы народу побольше набралось, — внезапно предложил кто-то из одногруппников на выходе из университета.       — Не знаю даже. Серёж, ты как сегодня, работаешь? — с нескрываемой надеждой в голосе обратился к нему Позов.       Соврать хотелось безумно, ведь, помимо очевидного желания как следует выспаться, скомпенсировав тем самым хотя бы часть энергии, растраченной в течение тяжёлой рабочей недели, он вовсе не был уверен, что сможет и дальше продолжать вести себя непринуждённо в присутствии Димы, в особенности, в неформальной обстановке и, вероятнее всего, под воздействием алкоголя. Но врать Диме Позову, к сожалению, абсолютно не входило в привычку. Точно так же, как и отказываться от любой возможности провести с ним немного больше времени.       — Неа, сегодня я свободен до самого утра.       — Отлично, значит эти двое едут. Что на счёт тебя, Антох?       — Прости, братан, сегодня никак не смогу. У меня планы на вечер, — непривычно тихо и уклончиво ответил Шастун.       — Опа, чё-то намечается? Неужели Ирку на свидание позвал наконец? — продолжил донимать его вопросами одногруппник.       Щёки тронул лёгкий румянец, и Антон смущённо посмотрел куда-то в сторону, продолжив с ещё большим усердием теребить один из многочисленных браслетов на запястье. Дима почему-то взглянул на Серёжу с многозначительной ухмылкой и, не дождавшись ответа со стороны Антона, слегка насмешливо проговорил:       — У него же консультация сегодня в восемь вечера, вы что, забыли? Курсовую пишет мальчик, весь в учёбе. Я думаю, причина более, чем объективная. Антох, если каким-то чудом закончишь пораньше, пиши, адрес скину.       Шастун пробурчал что-то невнятное в знак согласия и, попрощавшись со всеми ребятами, направился в сторону автобусной остановки.       — Стоп, а куда он пошёл-то? Консультации же вроде в универе проходят, разве нет? — озадаченно заметил кто-то из парней.       — Не переживай, он себе выбил индивидуальные. В качестве большого исключения. Сомневаюсь, что в универе обстановка достаточно подходящая. Мне кажется, они найдут место поспокойнее, где можно было бы позаниматься. Возможно, более уединённое, — с предельно серьёзным выражением лица и без капли сарказма в интонации ответил Позов, на что Серёжа обречённо вздохнул и закатил глаза.       Исчерпывающий ответ вынудил одногруппников воздержаться от дополнительных вопросов касательно Антона и его загадочного научного руководителя, и, спустя ещё несколько минут бессвязных разговоров обо всём подряд, ребята решили разойтись по домам, чтобы вновь увидиться уже на вечеринке.       — Серёж, ты же один в квартире? — ноежиданно обратился к нему Позов.       — Вообще, или сегодня?       — Сегодня, конечно.       — Ну, если кот не считается, то да, один. А к чему этот вопрос? — спросил Серёжа, стараясь звучать как можно менее взволнованно. Мысль о том, что он квартиру именно для этого и снимал, чтобы хоть где-нибудь можно было побыть одному, он, всё же, решил не озвучивать.       — Да так, просто сосед по общаге только что написал, что хочет девушку свою в комнату позвать. Ну и, очевидно, что это был намёк на то, что мне в ближайшее время там точно не стоит появляться. Можно я к тебе заеду? Просто скучно было бы в одиночку по улицам шататься. А так, вместе дождёмся вечера. Всё равно нам потом в одно и то же место ехать.       Матвиенко впал с ступор. Ему понадобилось несколько долгих секунд на то, чтобы прийти в себя и начать переваривать полученную информацию. Ещё столько же времени ушло на то, чтобы понять, действительно ли он готов к этому, и придумать наконец подходящий ответ. Дима всё это время молча шёл рядом и даже не думал хоть как-то реагировать на затянувшуся паузу.       — А почему именно ко мне? — потребность задать этот вопрос неотвратимым бременем парила в воздухе, но, прежде чем услышать ответ, Серёжа успел как минимум пятнадцать раз пожалеть о том, что, всё же, произнёс это вслух.       — А почему бы и нет?       Коротко, невозмутимо и абсолютно неинформативно. Всё-таки, Дима Позов ничуть не в меньшей степени был склонен хранить верность собственным привычкам.       — Ну... У меня слегка не прибрано, но, если тебя это устроит – вэлком.       — Отлично. Я никаких иллюзий на счёт порядка в твоей квартире и не строил. Главное, чтобы были способы время убить.       — У меня PS4, подписка на Нэтфликс, "Baldur's Gate" недавно скачал и... Кажется, чипсы ещё оставались в холодильнике.       — Серёж... Я тебя обожаю, — Дима впервые за сегодняшний день посмотрел ему прямо в глаза и восторженно улыбнулся. От этого спонтанного жеста веяло такой неподдельной искренностью, что Серёже отчаянно захотелось этот брошенный в его сторону взгляд хотя бы собственными глазами сфотографировать.       — Приятно слышать. Даже если только из-за игр и еды, — проговорил Матвиенко, обречённо улыбнувшись в ответ.       — Не только.       Ещё несколько пропущенных ударов – и сердце попросту откажется продолжать поддерживать жизнь в этом до предела напряжённом теле.       Серёжа настороженно взглянул на Позова в ожидании продолжения фразы, не в силах выдавить из себя лежавший на поверхности уточняющий вопрос.       — Ты ещё и настроение поднимать умеешь так, как никто другой. Просто существуя. В целом, много причин. Но тебе пока и этой должно быть достаточно.       Калейдоскоп всевозможных трудно постижимых эмоций вихрем пронёсся сквозь подсознание, безвозвратно сметая на своём пути последние остатки здравомыслия.       — Дим, я...       — Автобус приехал, пошли, — спокойно оборвал его Позов, направившись в сторону транспорта.       Оставшийся путь прошёл в тишине. Оказавшись в автобусе, Матвиенко машинально достал из кармана наушники. Музыка с давних пор стала одним из главных способов побега от реальности. Но, стоило ему воткнуть провод в разъём, как уставший взгляд остановился на протянутой ладони Димы. Серёжа исполнил эту безмолвную просьбу без раздумий, хотя и привык не слишком охотно посвящать кого-то в тонкости своих музыкальных предпочтений.       Под первую же песню – "Пластинки" дурного вкуса – глаза начали нещадно закрываться, а под "Атмосферное давление" Матвиенко уже мирно посапывал, бессознательно опустив голову на плечо своему соседу. Позов не сдвинулся с места вплоть до конечной остановки, продолжая безучастно смотреть в окно и невольно вслушиваясь в слова игравшей в наушниках музыки.       Серёжа проснулся лишь тогда, когда почувствовал осторожное прикосновение к своему плечу. Он гипертрофированно резко отпрянул от Димы, едва заметив, в каком положении они находились всё это время, на что Позов лишь коротко усмехнулся и направился к выходу.       — Слушай, Дим. А ты уверен, что хочешь пойти на эту вечеринку? — спросил Матвиенко, подходя к знакомому подъезду и на ходу выуживая из кармана ключи от домофона.       — Более, чем. Но, если у тебя есть сомнения, мы можем это обсудить.       — Да нет. Как способ развеяться – неплохая идея. Просто не очень бы хотелось с алкоголем перебрать на этот раз.       — А ты не пей слишком много. На крайний случай, можешь вообще соком довольствоваться. Никто же не собирается тебя насильно спаивать.       — Не получится.       — Я прослежу, если готов мне довериться. Только учти, у меня методы не самые мягкие.       Серёжа вымученно рассмеялся и опустил голову в знак согласия, параллельно вставляя ключ в замочную скважину.       На пороге не самой просторной, но, безусловно, обставленной со вкусом квартиры их встретил упитанный серый кот британской породы, который сразу же принялся звонко мяукать и ластиться к ногам хозяина, выпрашивая еду.       — Нихрена себе, ты его откормил, — насмешливо отозвался Дима, вешая куртку на крючок возле входной двери.       — Он у меня, вообще-то, на диете. Ну, с недавних пор. Его так прежние хозяева откормили. Этот кот мне от родителей достался: мама сказала, что они с отцом часто по командировкам ездят, поэтому времени за Филькой ухаживать особо не остаётся. Вот я и забрал его к себе.       — Забавная кличка. Хотя и не особо ему подходит.       Позов опустился на колени и протянул руку к выгнутой спине животного.       — Ты с ним поосторожнее, он не особо дружелюбно к гостям относится, — предупредил его Серёжа.       — Ты его недооцениваешь, — ни капли не насторожившись, ответил Дима.       К удивлению Матвиенко, серый кот совершенно спокойно отреагировал на уверенные прикосновения, и уже спустя считанные секунды начал требовательно мурчать, подставляя голову под расслабленную ладонь.       Дима ласково улыбнулся, поглаживая шёрстку домашнего питомца, и Серёжа в очередной раз был вынужден признать своё безоговорочное бессилие перед этой обезоруживающей улыбкой.       Последующие несколько часов тянулись непринуждённо и весело. За небольшой промежуток времени ребята успели опробовать все недавно приобретённые Серёжей новинки видеоигровой индустрии и посмотреть примерно половину первого попавшегося детективного фильма, периодически прерываясь на поочерёдные походы на кухню за дополнительными вкусняшками, коими у Матвиенко оказались забиты целый холодильник и верхняя полка кухонного шкафа, на активные обсуждения чересчур нелогичных поступков героев, а также на пролистывания любимых мемов в сохранённых фотографиях каждого из них.       Дима вёл себя абсолютно расслабленно в чужой квартире, по-хозяйски шарясь в кое-как утрамбованной кухонной утвари, незаметно прибираясь в различных уголках заваленной хламом гостиной, насыпая очередную порцию диетического корма вечно голодному Фильке и даже вызвавшись помыть за ними обоими грязную посуду. За этой неподдельной домовитостью было попросту забавно наблюдать, особенно учитывая тот факт, что в доме Серёжи Позов находился впервые.       Когда перед выходом оставалось не более тридцати минут, Диме наконец удалось с большим трудом уговорить Матвиенко всё-таки разрешить ему покурить у себя на открытом балконе. Серёжа, уже по привычке, составил ему компанию, усевшись на табуретку слегка поодаль и отрешённо наблюдая за растворяющимися в воздухе серыми клубами дыма.       — Уютный...       — Что? — выйдя из прострации, переспросил Серёжа.       — Квартира у тебя уютная, Серёжкинс. В такой без особых усилий можно забыться. Спрятаться от всего мира и забить хотя бы временно на все переживания и проблемы. Своеобразная перезагрузка, — медленно проговорил Дима, продолжая сосредоточенно всматриваться куда-то вдаль.       В голове поселилась стойкая уверенность в том, что изначально услышанная фраза должна была иметь несколько иной смысл, и это пресловутое "уютный" в своём зачатке предназначалось отнюдь не помещению. Но Серёжа попросту принял это предположение как должное, даже не задумываясь о том, чтобы озвучить его вслух.       — Тебе так кажется, потому что никогда не жил один. Я тоже на это рассчитывал с самого начала. Но иногда бывают мысли, от которых даже в бункере не спрячешься. Бесполезно. Чем больше времени проводишь наедине с собой, тем с большим усердием они тебя преследуют, — несколько меланхолично ответил Матвиенко, окончательно растворяясь во внезапно нахлынувшей апатии.       Вслед за очередной порцией выпущенного в воздух никотина, изо рта Димы вырвался удручённый вздох.       — Непривычно от тебя такое слышать.       Уронив с балкона дотлевающий окурок, он медленно повернулся к Серёже лицом и подошёл практически вплотную, усаживаясь на корточки прямо напротив его стула.       Матвиенко машинально бросил растерянный взгляд куда-то вниз и совершенно ожидаемо замер, теряясь бесследно в проницательно-взволнованных глазах цвета утреннего кофе, сквозь прозрачные стёкла очков беззастенчиво потрошащих жалкие ошмётки его истерзанной души.       Последний рваный выдох перед неизбежным падением в бездну был выбит из его грудной клетки ледяной ладонью, излишне буднично опущенной на колено.       — Просто хочу, чтобы ты знал кое-что. Ты можешь не раздумывая вывалить передо мной все свои тревоги и страхи в любое время. Всё, что тебя беспокоит. Я готов выслушать сейчас, и буду точно так же готов завтра, послезавтра, спустя недели, месяцы... Не важно, сколько времени пройдёт. Ты можешь положиться на меня, если только когда-нибудь сам этого захочешь. Прекрати прятаться в бункере, Серёж.       Голосу Димы, привычно серьёзному и расслабленному, по-прежнему не доставало эмоционального окраса, но этот внезапный порыв искренности таил в себе нечто неизведанное, нечто, оголяющее разрозненные фрагменты скрытых уголков его души.       Серёжа отвёл взгляд и рассмеялся как-то надломленно, неосознанно мотая головой. Он во всё услышанное не поверил ни на секунду, и зрительный контакт безнадёжно оборвался вслед за нелепо вспыхнувшей надеждой.       Но сердце предательски поверило. Поверило безоговорочно, заявляя об этом учащёнными до предела сокращениями пульса и откровенно громкими ударами в области грудной клетки.       Дима встал слишком резко, позволив маске нерушимого спокойствия, всё же, дать едва заметную трещину. Он хотел сказать ещё кое-что, но был остановлен пронзительным мяуканьем, раздавшимся откуда-то изнутри.       — Опять в шторах запутался, походу, дурачина, — насмешливо предположил Серёжа, вставая с табуретки и направляясь в сторону гостиной, — Ты потихоньку собирайся, наверное. Вызови такси. Я сейчас занавеску из когтей этого дебила достану, и, в принципе, можем выходить уже.       Позов коротко кивнул и беззвучно последовал его совету.