Когда ты улыбаешься

      Дорога до загородного участка, с учётом вынужденной остановки рядом с магазином ради покупки двух бутылок виски, в угоду долгим причитаниям Матвиенко о том, что идти на день рождения, пусть даже к незнакомому человеку, с абсолютно пустыми руками – попросту неприлично, заняла чуть больше часа.       На протяжении всего пути Дима практически не произнёс ни слова. Откинувшись на спинку заднего сидения справа от Серёжи, он, по своему обыкновению, задумчиво смотрел в открытое окно, подставляя лицо прохладному октябрьскому ветру, и время от времени отвлекался на то, чтобы напечатать очередной короткий ответ на чьи-то нескончаемым потоком льющиеся сообщения.       Матвиенко пришлось истратить до предела весь скудный запас силы воли ради того, чтобы запретить себе раз за разом бросать в его сторону встревоженные взгляды и, тем более, хотя бы на долю секунды впускать в своё поле зрение неустанно загорающийся экран его телефона.       Серёже вовсе не было грустно. Ему не хотелось устраивать истерики, умоляя Позова без всякого контекста ещё раз взять его за руку или сказать наконец хоть что-нибудь более прямолинейное. Что-нибудь, что позволило бы его внутренним демонам хотя бы на время угомониться, найдя один единственный ответ на миллиарды роящихся в голове вопросов.       Принимать Диму Позова как должное давным давно вошло в привычку. Довольствоваться его ничем не примечательной улыбкой становилось всё проще с каждым последующим днём.       Добравшись до места назначения, они вышли из машины и молча направились в сторону охраняемого коттеджного посёлка, расположенного на обратной стороне улицы. Впечатляющий своим великолепием красивый трёхэтажный дом, с простирающимися через большую часть стен огромными панорамными окнами, освещённый изнутри и снаружи немыслимым количеством неоновых ламп и фонарей, был найден достаточно быстро. Здание находилось в небольшом отдалении от стоявших неподалёку участков, и это служило дополнительным подтверждением того, что шумные вечеринки, подобные этой, в данном помещении проводились на регулярной основе. До соседних улиц доносились громкие отзвуки какой-то попсовой песни, играющей из колонок.       От сбивающей с ног сонливости не осталось и следа. Серёжа не смог сдержать широкую улыбку, вызванную предвкушением очередного бессмысленного вечера, способного подарить, пусть и кратковременную, но, всё же, возможность забыться в алкоголе и ни к чему не обязывающих пьяных танцах. Дима шёл уверенной поступью немного впереди него, не вынимая продрогших ладоней из карманов абсолютно не соответствовавшей сезону тонкой джинсовой куртки.       Дойдя до сдвижный ворот, они были вынуждены остановиться. Нажимать на кнопку звонка в этом средоточии хаоса и шума было попросту бесполезно, поэтому Дима сразу же достал телефон и начал печатать что-то в общий чат, чтобы заявить об их присутствии.       Поз:       мы тут с серёжкинсом у ворот стоим       с двумя бутылками вискаря для именинника       так что, скажите там кому-нибудь, чтобы нас впустил       а то я своими ледышками вместо пальцев скоро "хуй" на этих железках начну царапать от скуки       Серёжа прочитал это сообщение первым и одобрительно хихикнул, отправив в ответ какой-то глупый стикер с полусонным котёнком.       Не прошло и минуты, как раздался скрежет открывающейся железной двери на дистанционном управлении. За воротами скрывался небольшой, но достаточно ухоженный садик с усаженными по всей территории яблонями, клёнами, гортензиями, чайными розами и множеством других цветов, трудно различимых под ярким неоновым освещением. У входных дверей их уже встречал тот самый одногруппник, который и предложил всем остальным составить ему компанию на этой вечеринке. Звуки музыки теперь буквально били по ушам и действовали слегка дезориентирующе. Заметно поддатый парень весело помахал им рукой издалека, нелепо пошатнувшись и едва не покатившись со ступенек. Дима зашёл в дом первым, на ходу поприветствовав друга. Вслед за ним бодрой походкой в коридор ввалися Серёжа, едва не сбив с ног какую-то незнакомую девушку, стоявшую неподалёку. Скрывать своё нетерпение становилось всё сложнее с каждой секундой.       Парившие в воздухе запахи алкоголя, дорогой мебели, айкоса с сигаретами и женской парфюмерии разной степени бюджетности давным давно сплелись воедино, дополняя общую композицию и идеально вписываясь в эстетику элитной студенческой вечеринки. Виски был радушно встречен гудящей толпой в качестве подарка скорее для гостей, чем для самого именинника, и обе бутылки моментально отправились на барную стойку, пополнив общие запасы собранных совместными усилиями спиртных напитков.       Они довольно быстро потеряли друг друга в толпе.       Дима, непреднамерено вовлечённый в повседневный разговор с очередной компашкой знакомых с ним ребят, имён большинства из которых он не смог бы вспомнить, даже если бы потратил весь остаток вечера на перекапывание глубоко зарытых архивов собственной памяти, заметил отсутствие Матвиенко в своём поле зрения лишь спустя продолжительный промежуток времени, несколько выпитых стаканов джина с содовой и пару бокалов красного полусладкого.       Позов по своей природе достаточно стойко переносил алкогольное опьянение и крайне редко напивался до беспамятства, почти всегда принимая на себя роль того единственного человека в компании, который в шесть часов утра вместе с официантом вызывает остальным такси и следит за тем, чтобы каждый благополучно добрался до дома. Этот вечер вовсе не был исключением. Дима всё ещё твёрдо держался на ногах и явственно осознавал происходящее. Поэтому за мысль о том, что Серёжа Матвиенко как-то подозрительно быстро растворился в общей массе, Позов схватился как за главную точку опоры и принялся сосредоточенно выискивать глазами маленький силуэт с густыми чёрными волосами, в растянутом лиловом худи на три размера больше со смешным принтом из "Скуби-Ду".       Серёжи абсолютно точно не было в этой комнате. Дима убедился в этом достаточно быстро и, наспех извинившись перед своими собеседниками, отправился искать его в остальных помещениях этого огромного дома. В голове невольно всплыла собственная фраза, произнесённая незадолго до поездки на вечеринку:       "Я прослежу, если готов мне довериться".       На душе стало паршиво от осознания того, что это опрометчиво брошенное обещание, которое Серёжа наверняка воспринял со всей присущей ему детской доверчивостью, в конечном итоге оказалось не выполнено.       Но ведь ещё не поздно, правда? Прошло не так много времени. Он определённо не успел бы перейти черту за столь непродолжительный период. Верно. Серёжа Матвиенко в полном порядке. Сейчас он непременно найдёт его в одной из комнат, неспешно потягивающего выски с колой около барной стойки или вовсе отвлёкшегося на общение с очередной куклой Барби в откровенном наряде. Последняя мысль почему-то отозвалась снаружи крепко сжатой челюстью и сведёнными к переносице тонкими бровями.       Но Серёжи не оказалось ни на первом, ни на втором этаже. Его не было неподалёку от барной стойки. Он не был смешан с шумной, разрозненно даигающейся толпой на танцполе. Он не был найден ни в одной из многочисленных гостиных и спален этого дома. Тщетной оказалась и попытка обнаружить его в каком-либо из туалетов и хотя бы в одной из просторных ванных комнат.       Присев на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на третий этаж, Дима начал лихорадочно засорять Серёже личку чередой обеспокоенных сообщений в надежде на то, что его пьяный мозг рано или поздно отреагирует на сигналы собственного телефона, если их окажется достаточно много.       Поз:       ты где?       с кем?       в какой части дома?       с тобой всё в порядке?       помощь не нужна?       как себя чувствуешь?       если не можешь ответить, скинь голосовое       и скажи мне, где ты находишься       Сообщения оставались непрочитанными долгих десять минут, в течение которых Позов успел обойти весь третий этаж целиком, включая открытый балкон и несколько абсолютно пустых, неприметных помещений.       Гнетущее чувство вины росло ежесекундно, ведя неравную борьбу с навязчивыми мыслями о том, что он, вообще-то, этому дураку в охранники не нанимался, чтобы вот так вот бегать за ним по всему дому и расспрашивать каждого встречного о том, не видели ли они "мелкого тёмненького парня с туповатым взглядом, в кофте чуть ли не до колен с каким-то идиотским мультиком... блять, забыл название...". Возрастающий гнев на себя и на всю сложившуюся ситуацию потихоньку брал своё. В какой-то момент Диме начало казаться, что он и не пил вовсе этим вечером – настолько стремительно тревога и беспокойство вытеснили из организма все до единого признаки алкогольного опьянения.       В двадцатый раз проверив пустую плашку уведомлений на телефоне и всё ещё висевшие в статусе непрочитанных сообщения в мэссенджере, он спустился вниз и чуть ли не выбежал на улицу, по пути нервно шарясь в карманах в поисках оставленной где-то полупустой пачки сигарет. Звонки Серёжа игнорировал с аналогичным усердием, оставляя их без ответа и даже не сбрасывая. Когда нервы начали сдавать окончательно, и Дима всерьёз задумался о том, что пришло время звонить в полицию, в службу скорой помощи, родителям Матвиенко, а лучше – всюду и сразу, телефон внезапно завибрировал. Позов со скоростью света нажал на экран блокировки, едва не уронив его в стоявший неподалёку розовый куст.       Серёжкинс:       я       пдада       в доме я       баасейн на улиццеее55)')       всё ок пррсто выпил немного       мы тут с п цанами       весло       весело       ты можеш домой ехать если хоешь мне похуй       Первая реакция на этот малоразборчивый поток никак не связанных друг с другом букв вылилась в протяжный выдох облегчения и кривую, презрительную ухмылку. Снисходительно игнорируя все пришедшие в голову изощрённые способы разом обрушить на него остатки своего праведного гнева, Дима лишь отправил в ответ стикер бьющего по лбу ладошкой ребёнка и приписал короткое "если уже наступило завтра, и ты прямо сейчас перечитываешь это трезвым... мне жаль".       Дима Позов оказался на заднем дворе в считанные минуты и, к своему удовлетворению, действительно застал Серёжу – а точнее, то, что от него осталось – около пустого бассейна, в окружении сомнительного внешнего вида незакомых молодых людей. Матвиенко опирался на бортик, свесив ноги вниз и безостановочно болтая ими в разные стороны. Он весело улыбался и несоизмеримо громко гоготал над чьей-то не совсем удачной шуткой, каким-то образом умудряясь при этом выглядеть безнадёжно потрёпанным и до предела уставшим. От всей этой компании за километр разило крепким алкоголем и дешёвыми сигаретами.       Дима медленно приблизился к Серёже и осторожно присел рядом с ним на корточки. Не обращая никакого внимания на протестующее мычание и преисполненные возмущения невнятные возгласы, он положил обе ладони ему на щёки и мягко, но настойчиво повернул его голову лицом к себе в попытках сосредоточить на собственном пристальном взгляде его расфокусированное внимание. В остекленелых глазах Матвиенко невозможно было прочесть что-либо, помимо откровенного непонимания происходящего и сдерживаемого нечеловеческими усилиями желания как можно скорее завалиться спать прямо на расстеленном рядом с бассейном мягком газоне.       — Серёж. Встать можешь? Кивни, если слышишь меня.       С полузакатанными глазами и застывшей на лице глуповатой улыбкой, Матвиенко производил впечатление абсолютно невменяемого человека, но, на удивление Димы, ответ на заданный вопрос последовал незамедлительно. Язык безбожно заплетался, и Серёже с трудом удавалось формулировать слова в осмысленные предложения, но, тем не менее, стало очевидно, что его текущее состояние всё ещё далеко от точки невозврата.       "По крайней мере, судя по зрачкам, вряд ли что-то употреблял" – подумал Дима, и эта мысль заставила его почувствовать окончательную готовность взять ситуацию под свой контроль.       — Поз? А ты чё здесь делаешь? Натрынделся уже? С друзьяшками своими, — каждое предложение обрывалось на середине недломленным смехом или небольшими приступами икоты, — Давай к нам, тут так весело, охуеешь!! Мы тут с пацанами закорешились, они такие истори рассказывают, просто... просто ебануться, какие угарные!! Пацаны, это Димка. Мы с ним дру... учимся вместе, короче. Он такой... такой... душнила, пиздец... но типа круто занудный, понимаете... нереально крутой... смешной... и охуеть какой умный... я просто чувствую себя дебилом конченным каждый раз, когда с ним разговариваю... но вам это понравится... я в душе не ебу, как так получается, но вы сами не заметите, как вам это... начнёт дико нравиться.... а ещё, он... ебать какой красивый... ну вы просто посмотрите... греческий бог какой-то, сука... я впервые вижу человека... на котором бы так охуенно смотрелись очки... и он, главное... он же даже не догадывается, прикиньте... скотина... я его просто, блять... ненавижу... за всё вот это вот... тупо ненавижу...       На всём протяжении этой затянувшейся тирады, которую никто так и не решился прервать: стоявшие неподалёку парни – ввиду любопытства и взрывов животного хохота, а Дима Позов – повинуясь неизвестно откуда взявшемуся ступору и устойчивому ощущению, что именно он сейчас – тот самый человек, который попросту не вправе врываться в этот пьяный приступ откровения и искренности, голос Серёжи от гипертрофированно весёлого методично перетекал в дрожаще-истерический, а ближе к концу начал постепенно затихать, приобретая оттенки нескрываемой, совершенно детской обиды, и какой-то безнадёжно-сломленной, трагической обречённости.       Окончательно выдохшись и устало прикрыв глаза, Серёжа выдержал небольшую паузу, а после, как ни в чём не бывало, протянул Диме стоявшую неподалёку полупустую бутылку:       — Пиво будешь?       С трудом подавив грустную ухмылку, Дима встал на ноги и уверенно потянул за собой Матвиенко, схватившись за его предплечья. Только сейчас он обратил внимание на то, что всё тело Серёжи била мелкая дрожь. Даже сквозь плотную ткань толстовки невозможно было не почувствовать, насколько сильно он замёрз.       — Дубина. Я же говорил одеться потеплее.       — А сам как будто бы... вижу я прекрасно, блять... твою так называемую "куртку"... — съязвил Серёжа, намекая на тонкую ткань его джинсовки, — и вообще, не твоё дело... во что и как я одеваюсь...       Дима предпринял неудачную попытку увести его с заднего двора, однако Серёжа начал протестовать и отчаянно сопротивляться, задействуя разом все остатки своей физической силы.       — Не пойду я никуда! Можешь валить домой, если хочешь! Тебе же не привыкать бросать друзей одних на тусовках, да? Ой, прости, что-то я забылся. Какой я тебе к чёрту друг? Ты меня никогда всерьёз не воспринимал и не воспримешь. Сначала отталкиваешь и выставляешь идиотом, даёшь понять, что я себе просто напридумывал всякую хуйню, и на самом деле тебе глубоко насрать и на меня, и на наше общение. А потом... А потом начинаешь творить какую-то странную дичь, которой я вообще не могу найти никакого объяснения! Зачем? Чего ты добиваешься?       — Ничего, представь себе. Я сам в конец запутался точно так же, как и ты, — на выдохе полушёпотом проговорил Дима, уворачиваясь от очередного полетевшего в его сторону пластикого стаканчика.       — Вот это шок-контент... — насмешливо подытожил кто-то из стоявшей неподалёку невменяемой компании.       Дима продолжал сохранять самообладание и абсолютное хладнокровие перед этой пьяной истерикой. Даже в трезвом состоянии Серёжа ощутимо уступал ему в физической силе, поэтому для Позова не составило большого труда одной рукой перехватить его запястья и моментально обездвижить обмякшие конечности.       Терпеливо дождавшись того момента, когда Серёжа начал медленно приходить в себя и успокаиваться, Дима спокойно потащил его в сторону выхода, посчитав, что снова возвращаться в коттедж было бы попросту бессмысленно.       — Куда... мы идём?.. — словно находясь на грани между реальностью и мороком, едва слышно пробормотал Серёжа. Он периодически проваливался в непродолжительный сон и вновь пробуждался спустя некоторое время, поэтому Диме вскоре пришлось перекинуть его руку через своё плечо и предоставить ему собственное тело в качестве необходимой точки опоры на пути к контрольно-пропускному пункту.       — Домой, — коротко ответил Позов, выгибая единственную свободную руку под неестественным наклоном ради того, чтобы достать телефон из заднего кармана и наконец-то вызвать такси.       — Ко мне? — полусонным голосом уточнил Серёжа.       — Нет, ко мне. Паспорт с собой? Сейчас в аэропорт поедем, билеты покупать на ближайший рейс в Воронеж. Естественно, к тебе, баклан.       — Ну, мало ли... Могли бы и в отель... — с шутливо-флиртующей интонацией в голосе ответил Матвиенко.       — Ты слишком много сидишь в Тик-Токе.       — Есть такое.       Такси было успешно вызвано, и, добравшись до ближайшей остановки, Дима аккуратно посадил Серёжу на скамейку и обессиленно приземлился рядом с ним. Потяжелевшая голова Матвиенко моментально опустилась на его плечо.       — Как себя чувствуешь?       Вопрос был задан скорее для галочки, ведь они оба в той или иной степени прекрасно осознавали, что скудный арсенал ощущений, которые в тот момент был в состоянии испытывать Серёжа, ограничивался банальной потребностью как следует отоспаться.       — Пойдёт. До этого было хуже.       — Если в машине начнёт укачивать — говори сразу.       — Когда это мы стали такими заботливыми?       — Не льсти себе. Просто не хочу водителю доплачивать за облёванный салон.       — Я в тебе и не сомневался. Думал, хотя бы в шутку скажешь что-нибудь более трогательное.       — Я бы сказал. С учётом того, что ты вряд ли завтра об этом вспомнишь. Но в данный момент мне настолько сильно хочется тебя прибить, что сомневаюсь, что в этом была бы хоть какая-то доля искренности.       — То есть, при других обстоятельствах...       — Заткнись хотя бы на пару минут, ради бога.       И он действительно замолчал. Но лишь из-за того, что снова против собственной воли провалился в забытие и безвольной тряпичной куклой повис на плече у Позова, которому пришлось перекинуть свободную от телефона руку через его спину и начать придерживать за плечо, чтобы уберечь от неизбежного падения.       Спустя несколько минут долгожданного спокойствия, Дима, всё же, был вынужден вновь услышать пьяный голос проснувшегося Матвиенко:       — Дим...       — Что случилось? Тошнит?       — Неа. Я тут заметил... у тебя такая красивая улыбка. Почаще улыбайся, — голова Серёжи всё ещё покоилась на его плече, поэтому случайно, или, всё же, намеренно он проговорил эту фразу полушёпотом ему куда-то в шею, оказавшись в нескольких миллиметрах от того, чтобы едва не коснуться её губами — и тело Димы моментально, от покрасневших ушей до кончиков пальцев, покрылось мурашками. Ему с огромным трудом удалось сдержать мимолётный импульс как можно стремительнее отпрыгнуть от Матвиенко на безопасное расстояние и больше никогда не подпускать его алкогольное альтер эго к зоне своего личного пространства ближе, чем на несколько метров. Приходилось руководствоваться чётким осознанием того, что, сдвинься он в тот момент хотя бы на пару сантиметров, и Матвиенко неизбежно полетел бы лицом в асфальт в ту же самую секунду.       Пьяный Серёжа, хотя и раздражал до предела, большую часть времени вызывая трудноконтролируемое желание запереть его в пустой тёмной комнате и не видеть до тех пор, пока тот окончательно не придёт в себя, но, всё же, бесспорно, обладал каким-то особенным шармом – словно и без того присущие ему харизму и обаяние кто-то вдруг разом выкручивал на максимум. Природная неловкость и стеснение отходили на второй план, позволяя скрытым качествам и мотивам проявлять себя в полном объёме. Одно лишь нахождение рядом с таким Серёжей требовало в сто крат усиленного самообладания и необыкновенной выдержки. Хотя, не исключено, что пьяные выходки Матвиенко действовали настолько неоднозначно сугубо на одного человека...       — Я постараюсь... — беззвучно, одними лишь губами произнёс Дима. Лёгкая смущённая улыбка предательски засияла на зардевшемся лице, и Позов поспешно отвёл взгляд куда-то в сторону, лишь бы только избежать дополнительных комментариев касательно собственной внешности.       Однако это нехарактерное послушание каким-то образом, всё же, не скрылось от затуманных глаз Матвиенко.       — Хороший мальчик, — произнёс он полусонным голосом, сладко растягивая каждый слог.       Кажется, ещё немного – и Диме этой ночью точно не посчастливилось бы уснуть.       Такси подъехало как никогда вовремя, рассеяв непроглядную темноту пустынной улицы ярко оранжевым свечением фар.       Дима в очередной раз помог окончательно проснувшемуся Серёже встать на ноги и тем же способом, что и прежде, дотащил его до машины, бережно опустив на заднее сидение. Сам Позов, ни на секунду не задумываясь, сел рядом с ним, дабы нивелировать травмоопасность предстоящего долгого пути по неасфальтированной дороге.       С его стороны было крайне глупо надеяться на то, что уже спустя несколько минут голова Серёжи подозрительно плавно и будто бы целенаправленно не опустится прямо на его колени. Дима, к своему собственному удивлению, вовсе не стал возражать.       — Как ты умудряешься работать барменом с такой выдержкой? Там же пить всё равно, так или иначе, приходится вместе с клиентами. Ну, я слышал так, по крайней мере.       — Ты стереотипно мыслишь. От случая к случаю: иногда приходится, иногда добровольно пьёшь, а иногда можно вполне и без этого обойтись. Вообще, если ты харизматичный достаточно и умеешь долгие разговоры ни о чём вывозить, то тебе это за всю смену ни разу даже в голову не придёт. Но это, конечно, не совсем про меня, — очередной нервный смешок поставил своеобразную точку на этом исчерпывающем ответе. Голос Матвиенко всё ещё звучал немного вяло, он периодически запинался и путался в словах, но, по крайней мере, к нему постепенно возвращалась способность строить более-менее осмысленные предложения.       Позов не стал продолжать этот разговор, снисходительно предоставляя Серёже возможность проспать на собственных коленях всю полуторачасовую поездку до его дома. Благодаря наполовину опущенному боковому стеклу прохладный октябрьский ветер очень скоро наполнил салон автомобиля. Дима, повинуясь своему специфическому предпочтению в любую погоду ездить на машинах исключительно с как минимум на четверть приоткрытыми окнами, не стал нажимать на кнопку стеклоподъёмника и на этот раз. Вместо этого он, терпеливо дождавшись характерного сопения снизу, снял свою джинсовую куртку и осторожно накрыл ею крепко уснувшего Матвиенко.       Ближе к трём часам ночи наконец добравшись до уже знакомого здания, автомобиль резко затормозил, шумно скрипнув колёсами. Но даже это, к нескрываемому разочарованию Димы, вовсе не заставило Серёжу проснуться. "Значит, до утра точно не встанет" – подумал он, предварительно морально подготавливая себя к тому, что уже спустя считанные минуты будет вынужден собственноручно дотаскивать эту отнюдь не самую лёгкую тушу до девятого этажа.       Но Матвиенко в тот день определённо был настроен продолжать действовать вопреки ожиданиям Димы, пусть даже не в полной мере сознательно, поэтому, уже оказавшись в кабине лифта, он, всё же, постепенно начал приходить в себя.       — Дим...       — Потерпи, Серёж, мы уже у твоей квартиры, — торопливо бросил Дима, пытаясь нащупать в переднем кармане его джинс ключи от входной двери.       — Меня вот-вот стошнит.       — Только попробуй испачкать что-то из моей одежды – и твой кот вместе с приставкой и телеком моментально полетят с девятого этажа.       Серёжа покорно повиновался этой завуалированной просьбе, сосредоточив всё своё внимание на зачатках пробуждавшегося самоконтроля.       Вползал в квартиру он уже на собственных ногах, с большим трудом перебирая ими и опираясь о стены, чтобы не свалиться на пол, пока Дима закрывал за ними обоими входную дверь.       Серый кот встретил их на пороге с прежним радушием, оглушительно мяукая и, как обычно, требуя новой порции корма. Серёжа эти просьбы безжалостно проигнорировал, словно в тумане пробираясь через коридор несмелой поступью трёхлетнего ребёка в попытках ничего на своём пути не задеть и ни обо что не удариться. Однако, пока Дима был отвлечён разуванием и развешиванием верхней одежды, он, всё же, успел уронить пару предметов с поверхностей, за которые приходилось держаться во время ходьбы, и с глухим стуком приложиться головой об настенную полку.       Не без помощи Позова он, в конечном итоге, всё-таки добрался до уборной, а после, с трудом уверив его, что справится самостоятельно и уже почти не ощущает головокружения, заперся в ванной. Дима упорно не отходил от двери до тех пор, пока не услышал характерный звук поворота ручки переключателя и ударов мощного потока воды об керамическую поверхность. "Надеюсь, он там не только холодную включил", подумал Позов, не подозревая, что Серёжа в тот момент стоял напротив ванной, из последних сил вцепившись в бортик, и намереноо подставлял голову под струи асболютно ледяного душа.       Вместе с долгожданной трезвостью, постепенно заполняющей клетки организма, неизбежно начало просыпаться мучительное чувство стыда. Серёжа помнил всё: каждую пьяную выходку, совершённую в тот вечер в присутствии Димы, и каждую сказанную в его адрес двусмысленную или вовсе оскорбительную фразу. И сейчас, в пол четвёртого утра, человек, который был вынужден стать свидетелем всего этого артхаусного представления, всё ещё находился в его квартире и терпеливо дожидался его за дверью. Серёже непреодолимо сильно захотелось как можно скорее послать его куда подальше прямо через дверь, лишь бы только не смотреть больше ни разу этой ночью в уставшие карие глаза и не видеть своего раскрасневшегося лица в отражении прозрачных стёкол. Но, конечно же, он этого не сделал, лелея слабую надежду на то, что Дима, всё-таки, догадался уйти самостоятельно или, хотя бы, уже давным давно мирно спит на диване в гостиной.       На выходе из ванной, завёрнутый в длинное полотенце на уровне пояса, Серёжа заметил заботливо оставленный ему на стиральной машине комплект домашней одежды. В тот момент стало очевидно, что домой его гость, всё же, уехать не соизволил. Развивать мысль о том, что Позов поневоле, но, всё же, без лишних вопросов рылся в его вещах и даже в отдельном ящике с нижним бельём ради того, чтобы подобрать чистую сменную одежду, словно для них обоих это было чем-то совершенно обыденным, ни капли не хотелось.       Матвиенко застал Диму на кухне, с большой кружкой кофе, стоявшей пред ним на обеденном столе, и его обычно гораздо менее доверчивым питомцем на коленях. От осознания того, насколько расслабленно и естественно Позов ощущал себя в его квартире, оказавшись там всего лишь во второй раз и, к тому же, при не самых благоприятных обстоятельствах, в недрах души сухими колючими ветками начало разрастаться необъяснимое чувство тревоги, сметающее всё на своём пути. Однако, одновременно с ним, глубоко внутри разливалось волнующее, трепетное, едва уловимое тепло, которое пробудило в нём желание остановиться возле дверного проёма и понаблюдать за этой картиной немного дольше, чем это было необходимо, пока Дима был увлечён игрой с его котом и не замечал его присутствия.       Человек, навязчивые мысли о котором долгими месяцами занимали всё пространство в его голове, прямо сейчас сидел на кухне его съёмной квартиры, в смешных пушистых тапочках, которые предназначались для гостей, и, кажется, в одной из его растянутых домашних футболок вместо собственного свитера, пил собственноручно приготовленный кофе из его любимой кружки с пингвинами и гладил его избалованного серого кота с такой ласковой и нежной улыбкой, застывшей на лице, что казалось, будто ничего в этом мире не способно эту ангельскую безмятежность хоть сколько-нибудь потревожить.       Вся эта сцена выглядела такой клишированно милой и до ужаса домашней, что Серёжа невольно позабыл обо всех страхах и сожалениях, давление которых буквально несколько минут назад заставляло его задыхаться.       Дима в обстановку его квартиры вписывался идеально.       Будто именно он всё это время был тем самым недостающим звеном, присутствие которого наконец смогло окончательно развеять царившую там атмосферу гнетущей пустоты и одиночества. Будто бы он, по какому-то для них обоих непостижимому закону мироздания, должен был просто-напросто остаться здесь, рядом с ним, и больше никуда не исчезать.       — Серёжкинс? Прости, я тебя не заметил, — внезапно нарушил тишину Дима, наконец подняв взгляд и увидев перед собой стоявшего в дверном проёме Матвиенко, с распушившейся одуванчиком копной чёрных волос, в широких клетчатых штанах и бежевой футболке на два размера больше с ироничной надписью "здесь была любовь" в левой части груди, — Ну как себя чувствуешь? Хотя бы немного отпустило?       — Более, чем. Просто штормит слегка. Значит, голова завтра явно будет раскалываться, — ответил Серёжа, медленно подойдя к столу и усевшись напротив.       — Спать не пойдёшь?       — Неа. Расхотелось уже.       — Я тебе тоже кофе сделал. Пей, пока не остыл, — сказал Дима, пододвигая ближе к нему вторую кружку.       — Спасибо.       — Серёж, можно я, это... У тебя останусь сегодня? Ну, до утра, конечно же, не более. Просто сейчас уже поздно, и...       — Дим, хватит. Не задавай таких глупых вопросов – на тебя это не похоже. Я бы тебя в любом случае в такую темень не отпустил, даже если бы ты сам захотел уйти, — ответил Серёжа, сделав большой глоток наполовину остывшего кофе и без удивления отметив явный недостаток сахара. Очевидно, Дима по привычке ориентировался на собственный вкус, поэтому Матвиенко пришлось неохотно потянуться за чайной ложкой и сахарницей.       Позов кивнул и опустил взгляд, слабо улыбнувшись, после чего на какое-то время вновь воцарилась тишина.       Уютная, безмятежная и лёгкая.       Тишина, в которой не было ни капли неловкости или недосказанности.       Тишина, в которой бессознательно так сильно нуждался каждый из них.       — Ты на меня не злишься? — не глядя в глаза и слегка настороженно спросил Серёжа.       — С чего бы это? Ты не сделал ничего, что могло бы хоть как-то повлиять на моё отношение к тебе. Да и мнение моё о тебе абсолютно не поменялось.       — Это звучит ещё хуже. Как будто от меня и так было более, чем ожидаемо, всё, что я там исполнял.       — Ну... Я совру, если скажу, что в этом нет доли правды.       Серёжа невесело усмехнулся и продолжил сверлить взглядом уже опустевшую кружку.       — Получается, ты... Помнишь всё, что там было? Абсолютно всё? — неуверенность в голосе полностью выдала плохо скрываемое волнение, когда Дима нашёл в себе смелость задать этот вопрос.       — Получается, так. Я сам в ахуе, честно говоря. Хотелось бы забыть, как страшный сон.       — А я не уверен. Что хотел бы это забыть.       — Что?..       — Да нет, просто было забавно видеть тебя таким. Ты делал странные вещи. И говорил всякое... Но всё равно, это было по большей части смешно. В тот момент я на себя злился скорее и на саму ситуацию. На то, что мне приходится в одиночку вывозить все эти последствия. Хотя, во многом это была и моя вина тоже, поэтому, похуй. По крайней мере, совесть теперь чиста. Ты меня ни капли не раздражал всё это время. Переживал за тебя – однозначно, но сто процентов на тебя не злился. А сейчас... Сейчас просто радует, что всё это закончилось, и что благополучно добрались до дома. Точнее, ты добрался с моей помощью.       — В смысле? Я что-то не понял. С хуя ли ты злился на себя в той ситуации?       — Ну, просто, я же пообещал тебе, что прослежу. Пообещал, что буду присматривать за тобой на вечеринке. Тогда, у лестничной клетки. И получается, что обещание своё не сдержал. Сам пообещал, и сам же проебался. Получается, в принципе, абсолютно бессмысленно на меня в чём-то полагаться. Пиздабол я, короче – вот, что получается.       — Поз, ты что, дурак? Что ты несёшь? Ты, вроде, знаешь меня достаточно хорошо, чтобы догадаться, что я эти твои слова тогда даже не запомнил. Я достаточно взрослый человек, чтобы самому нести ответственность за свои алкогольные приключения, ты тут вообще не причём. Даже не смей винить себя за что-то, что связано со мной! Да и в принципе, не смей себя больше за что бы то ни было винить, ты меня понял?! – эту маленькую гневную тираду Серёжа выдал на одном дыхании, к собственному удивлению, всё это время в упор и абсолютно беззастенчиво смотря своему собеседнику прямо в глаза. Дима тоже до самого конца не отводил взгляд, словно заворожённый, внимательно наблюдая за его мимикой и жестами.       — Понял. Спасибо, Серёж. Я правда постараюсь, — ответил Позов, и на лице его появилась какая-то особенная, странная улыбка, которой Серёже прежде ни разу не доводилось видеть. От этой грустной улыбки сквозило сломленностью и меланхолией, а в потухших глазах, полных сомнения, явственно читались растерянность и страх. Перед ним сидел тот самый невозмутимый и безэмоциональный Дима Позов, которого он, казалось, изучил во всех деталях. Однако это была совсем другая, абсолютно неизведанная его сторона, надёжно скрытая от посторонних глаз непробиваемой бронёй из чистого хладнокровия. И теперь эта сторона – хрупкая, доверчивая и беззащитная – предстала перед ним во всей своей уязвимости в порыве отрезвляющего откровения.       И Серёжа, не раздумывая, встал из-за стола и подошёл к нему вплотную – точно также, как Дима сделал это тогда, на балконе.       Это были странные, неожиданные для них обоих, словно ничем не подкреплённые объятия, таившие в себе одним лишь им двоим известный смысл, который никому из них не удалось бы облечь в слова, даже если бы они действительно когда-нибудь попытался это сделать.       Но любое "если" неизбежно отсылает к прошлому или будущему – в настоящем ему, увы, абсолютно нет места.       Серёжа обнял его за талию, крепко сплетая руки за спиной и уткнувшись подбородком куда-то в плечо, и Дима первые несколько секунд даже не шевелился, словно находясь в затянувшейся стадии осознания происходящего. Но, спустя некоторое время он, всё же, несмело – будто прощупывая почву – положил руки на плечи Матвиенко и медленно свёл их за шеей, притягивая его ближе.       Эти объятия продлились не более двух минут, но каждая секунда из них ощущалась словно маленькая бесконечность, в которой бесследно растворялись все сомнения и страхи.       Нехотя отстранившись, Серёжа, всё же, не стал возвращаться на своё место, продолжая стоять напротив и, на этот раз, решительно и неразрывно удерживая так необходимый им обоим зрительный контакт.       — Дим, я хочу, чтобы ты знал. Для меня твой смех – самое искреннее, что есть в этом мире. Когда ты улыбаешься... Когда ты улыбаешься, мне хочется радоваться с тобой каждой мелочи. Мне хочется делать всё и сразу, хочется веселиться со всякой ерунды, хочется любую деталь в тебе подмечать и записывать где-то на подкорке сознания, чтобы когда-нибудь сделать для тебя что-то по-настоящему особенное. Что-то такое, что заставит тебя улыбаться гораздо чаще, чем сейчас. И, если надо, я могу делать это постоянно, могу каждый раз придумывать что-то новое, я... Я просто хочу стараться не только ради себя, понимаешь? Потому что ты... Ты особенный. Ты – мой особенный человек.       — Серёж...       — Я прекрасно знаю, что ты сейчас скажешь. Не представляешь, сколько раз прокручивал этот диалог у себя в голове. И конец всегда один и тот же: ты шлёшь меня нахуй, и мы больше никогда не общаемся. Но сейчас мне всё равно. Потому что я готов наплевать на то, что будет дальше, готов больше никогда в твоей жизни не появляться, лишь бы только ты прекратил уничтожать себя мысленно каждый день и критиковать за любую мелочь. Если тебе обязательно нужно кого-то ненавидеть, то похуй, пусть это буду я. Но только не себя, Дим. Кого угодно, но только не себя.       Дима обречённо вздохнул, облокотившись на стол и ненадолго спрятав лицо в ладонях, а после вновь повернулся к Матвиенко, восстанавливая нарушенный зрительный контакт.       — Послушай, Серёж. На самом деле, я давно начал догадываться, что... Догадываться о твоём отношении ко мне. Ещё со второго курса. Потому что ты слишком очевидный. Как открытая книга. У тебя всегда все эмоции на лице написаны. Даже завидно как-то. Потому что я бы никогда не смог быть таким искренним перед кем-то... И сейчас, наверное, не смогу. Потому что всё гораздо сложнее, чем тебе кажется. Для меня всё всегда в миллиард раз сложнее. И поэтому, я старался просто обо всём этом не думать, понимаешь? В принципе, как можно меньше думать обо всём, что хоть как-то связано с тобой. Но мне никогда ничего не давалось с таким трудом. Слишком сложно было не думать о тебе постоянно, не беспокоиться из-за всякой херни – особенно когда ты устроился на работу и стал гораздо реже появляться на парах. Тогда, наверное, было сложнее всего, потому что я начал понимать, что слишком многое в моём настроении зависело от тебя. Ты же невыносимо смешно живёшь, Серёж. Да почти всё в тебе, на самом деле, вызывает восхищение, и я в первый раз говорю об этом открыто, а не через высмеивание, только потому, что до сих пор надеюсь, что с утра ты ничего из этого не вспомнишь. Но, клянусь, я готов улыбаться чаще, если это правда для тебя настолько важно.       — Пиздец, как важно, Поз. Твой недовольный взгляд... Я даже его какого-то чёрта... – последнее слово, очевидное для них обоих, безнадёжно зависло в воздухе, и Серёжа выделил небольшую паузу на попытку вновь собрать сбившиеся в беспорядочную кучу мысли воедино, прежде, чем продолжить, – Но, когда ты улыбаешься... Когда ты улыбаешься, мне просто... Тупо сносит крышу.       И Дима улыбнулся. Своей самой искренней и влюблённой улыбкой. Улыбкой, предназначавшейся лишь одному человеку.       Он встал со стула и подошёл к Серёже вплотную. Словно в тумане медленно положил ладонь ему на щёку и притянул ближе.       Ближе, чем когда-либо прежде.       И тогда Матвиенко по-настоящему снесло крышу.       Поцелуй. Плавный и нежный. Ни к чему не обязывающий, но стирающий напрочь все недосказанности и дарящий долгожданное умиротворение. Они целовались с открытыми глазами, периодически прерываясь на тихий расслабленный смех и не отрывая друг от друга зачарованных, по-детски наивных взглядов.       Когда в глазах Серёжи начала плескаться характерная затуманенность, и Дима почувствовал настойчивое, требовательное прикосновение маленькой ладошки к оголённой коже живота под растянутой футболкой, он опустил руку и осторожно прикоснулся к его запястью, переплетая их пальцы точно так же, как сделал это Серёжа тогда, в университете, но гораздо более уверенно.       — Пошли спать, Серёж.       И Матвиенко не стал возражать, потому что в сон клонило чудовищно. А ещё, хотелось впервые почувствовать, каково это – засыпать на одной кровати с человеком, который значит для тебя намного больше целой вселенной. Человеком, чья улыбка согревает по ночам и дарит ни с чем не сравнимое ощущение причастности к чему-то сокровенному.       И он почувствовал.