Кометы нередко обнаруживаются при затмении.

Когда он смотрит прямо в глаза – они остаются такими же равнодушными, спокойными. Океан внутри все также штиль, пока Гето вдруг не осознает, что волны, которые он видит – в действительности собравшиеся в уголках глаз и осыпавшиеся с ресниц на щеки соленые воды. Оставшиеся в темных кругах под глазами и так и не скатившиеся вниз. Сильные не плачут. Но должны ли быть у них такие мертвые очи? Или это видит лишь Сугуру, потому что так близко? Любовь любит сильных. Любит наблюдать за тем, как даже они, по горло набравшись отчаяния, приползают к ней на коленях с немыми мольбами. Сатору – сильнейший, чтоб его. Он может справиться с чем угодно. Разве что, кроме любви. Потому что его никто не спрашивал, в кого влюбляться. Не то чтобы он изменил бы свой «выбор» хоть сейчас – в шаге от бездны. Он давно свесил одну ногу по ее сторону и даже бы не разозлился, почувствовав, как его тянут вниз. Не то чтобы это было возможно вовсе, это Сугуру синоним любви, а не наоборот. Но нет. У Сугуру принципы. А ещё у сугуру красивые глаза. И Сатору готов поспорить, что из них двоих именно он обладает какой-то силой, связанной с ними, иначе как объяснить все то, что происходит с Годжо после того, как он впервые в них взглянул? Тьма со дна прицепилась к нему и не отпускает. Но и не тянет к себе, прямо к острым штырям. Как заботливо. Хоть прыгай от радости. И кажется, будто она высосала из его мира все краски, куда-то в глубь себя. Как тьма поглощает свет. И Сатору понимает, что вот – это конец, когда осознаёт, что видит в этой тьме ориентир. Как корабли в ночи находят по полярной звезде путь обратно. Как маяк, среди шторма, что остаётся нерушим. Вероятно, с ним что-то не так. Он видит свет там, где лишь всепоглощающий мрак. Одно без другого не существует. Без глаз этих все ощущается по-другому. Солнце не так ярко слепит; сигареты с иным, более горьким послевкусием; задания скучнее. Гето стал нездоровой привычкой. Годжо, которому все под силу, сделал вид, что у него их вовсе нет. Он бы избавился, если бы были, конечно. Это же слабость. А Гето – это сила. Сугуру оставляет после себя след, по которому Годжо безвольной куклой бредёт, а потом обрывает его, заставляя озираться, словно слепого котенка, потерявшего мать. Сугуру прыгает в пропасть. И впервые не зовёт за собой. Но Сатору был бы не собой, если бы ему было нужно разрешение. Он готов плашмя разбираться о скалы, которыми восхищается – о которые бьётся его собственное море. Только теперь тьма удерживает его наверху. Гето отворачивается. Сатору впервые видит чью-то удаляющуюся спину, и не может догнать.