Совёнок

Пробуждение было намного хуже, чем сон. Засыпая с Алисой, Михаил проснулся в одиночестве. Ещё в полу-сне, он несколько раз пошарил по дивану руками, в попытках найти, куда же делась Алиса. Но пальцы его встретили лишь пустоту, и его охватил ужас — всё это ему только снилось. Никого и не было рядом, а он наверняка спит сейчас в кровати детдома. И тогда Ромашов в панике открыл глаза. И оказался в квартире учительницы девушки. Значит, они всё же засыпали вместе. Так куда Алиса делась сейчас? Не могла же она, спрашивается, просто куда-то провалиться, раствориться… Он сел на диване. Руки сами собой потянулись к подушке, на которой она спала. На ней не осталось никаких следов, что доказывало, что девушка ночевала здесь. Помимо… Помимо её тонкого запаха, который Михаил почувствовал, проведя ладонью по одеялу. От этого аромата у него помутилось в голове. Он шумно сглотнул, и поднёс одеяло к лицу, чувствуя, как горький ком подкатывает к горлу. И вместе с ним по спине пробежали мурашки. Ромашов сжимал одеяло, так, как сжимал бы Алису, если бы она только разрешила. Дыхание сперло. Словно охватило какое-то странное оцепенение. Он стал гладить, сжимать одеяло, прислонять его к лицу, вдыхая её запах. Пальцы зарывались в одеяло, а перед глазами мелькали воспоминания, как он гладил по спине Алису. Она была совсем такой же… Стоп. Что он творит? Окончательно помешался? Михаил просто скинул одеяло на пол, и шумно вдохнул воздух сквозь зубы. Ведёт себя, как полный идиот. Сидеть и вдыхать её запах, как безумец… Абсурд. Ему немедленно захотелось встать и уйти. Взгляд зацепился за часы, на которых было почти одиннадцать, уроки давно шли. Но ему было всё равно. Всё казалось нереальным. Дышать её запахом сейчас казалось полным бредом, надо было заняться делом, начать думать рационально. Надо трезво оценить ситуацию. Подумать. Успокоиться. Неожиданно, Михаил услышал звон посуды на кухне, и тут же все его убеждения рухнули в бездну. Он просто подскочил, чуть не завалившись обратно от того, что от резкого движения потемнело в глазах, и бросился на кухню. Она не ушла, не бросила, она готовит завтрак! Реальность оказалась куда разрушительнее. У плиты стояла учительница Алисы, и жарила себе яичницу. Увидев, что Ромашов проснулся, Марья Васильевна по-доброму улыбнулась, но это вызвало в его душе новую волну негодования. Значит, эта женщина удостоилась знать, куда подевалась Алиса, а от него она просто молча сбежала? Зубы заскрипели от злости, глаза гневно сузились. — Доброе утро. Где Лиса? Алиса, то есть. — полу-сонно пробормотал он, даже не думая позаботиться о приличии. Михаил чувствовал себя каким-то обманутым, униженным, недостойным. В нем шевельнулась обида и даже злость на себя за то, что он проспал уход Алисы. И главное, всегда сон был таким беспокойным, а рядом с ней парень буквально отключился… Ещё вчера девушка упомянула, что он спал, «как труп» днём, что было вообще не свойственно. Странно, что Алиса даже не разбудила попрощаться… — Доброе утро. Выспался хоть? — всё так же по-доброму обратилась Марья Васильевна к другу своей любимой ученицы. Она хорошо относилась к друзьям своих воспитанниц. Хоть и помнила, что этот мальчик очень грубый. В прошлый раз женщина списала это на температуру, а сейчас, видимо ожидала от него более благостного настроения. — Я задал вопрос. — сухо, и крайне холодно ответил ей Ромашов. У него не было ни малейшего желания поддерживать с ней светскую беседу. Женщина не представляла для него пользы. Да, он хотел отблагодарить её за помощь в прошлый раз, но сейчас Михаил желал иного. Он ждал, что она ответит. — Она уехала уже. Не стала ждать тебя. — поджав губы, произнесла женщина. Яичница пожарилась, и она положила её на две тарелки, поставив одну перед Ромашовым. Он сел за стол, хоть и абсолютно не хотел есть. По идее, он уже должен был ходить по рынку, и выбирать одеяла. Далеко не в одиночестве. Но вместо этого просто спал, как дурак. Слишком расслабился, позволил себе забыть о работе, забыть обо всем. Присутствие девушки рядом слишком сбивало его с толку, волновало, ломало привычный уклад жизни. Нет. Не стоило так сильно отдаваться каким-то заведомо несбыточным мечтам, пытаясь в них спрятаться. Пытаясь выдать их за реальность. Нет. Всё будет, как он решил вчера. Заполучить её расположение насильно, и тогда всё встанет на свои места. Если он, конечно, сможет подчинить Алису своей воле. Он был уверен, что сможет. Если завладеть какой-то особой информацией… И тогда, зная что она рядом не по своей воле, Ромашов не будет сходить с ума. Уклад жизни останется прежним. Вот только, хочет ли он этого? Ответ был очевиден. Нет. Но Ромашов просто не умел по-другому. Он не верил, что рядом с ним могут быть по желанию. Хотел, но… Но каждый раз жизнь била его по лицу, пытаясь доказать обратное. Жестоко и беспощадно. — Сама не захотела, или вы?.. — задумчиво произнес Михаил, глядя в глаза Марьи Васильевны, спрятанные под толстыми очками. Женщина неоднозначно покосилась на него, и Михаил ощутил мгновенную вспышку раздражения. Почему нельзя просто четко ответить? В целом, Алиса могла просто уйти, чтобы не пропускать уроки, как не хотела вчера… Ромашова злило, что девушка решила пойти против его воли, разрушая все его намеченные на день планы. А ведь он ей помог вчера… Хоть и ради собственной выгоды в будущем, но это не отнимало его дня, потраченного на другого человека. — Сама, разумеется. Она, думаю скоро вообще уедет от вас. В свою квартиру то жить. Официально я возьму опеку, а она… — мягко, и с какой-то мечтательной улыбкой произнесла Марья Васильевна, накалывая на вилку кусочек яичницы. Видимо, представляла, как ученица сможет заходить к ней каждый день, скрашивая одиночество… Но Ромашова от одной мысли об этом всего передёрнуло. — Не сметь. — ядовито прошипел парень, хлопнув ладонью по столу. Так, что стоящая на ней тарелка подпрыгнула. — Прости? Я не услышала. — непонимающе моргнула женщина, глядя на гостя так, словно видела впервые. Но она и вправду видела его настоящего впервые. До этого Михаил притворялся. Мысль… Мысль, что у него могут отобрать то, что обязано принадлежать ему… То, что с самого первого дня само стремилось в его руки… Сводила с ума… — Услышали. Я сказал не сметь. — так же ядовито продолжил Ромашов, чувствуя, как в душе с каждой секундой появляется злоба. Как эта женщина вообще посмела подумать, что имеет право отбирать у него ЕГО человека. Ту, которая обязана, ту, которая будет принадлежать ему. Кто она вообще такая, чтобы так покушаться на его Алису? Его душа клокотала от ярости и возмущения. Руки сжались в кулаки, вызывая у женщины, сидящей перед ним, страх. — Что не сметь? Девочке помочь? — всё ещё думая, что она лишь ослышалась, одними губами проговорила учительница. Она так и замерла, с поднятой рукой с вилкой и кусочком яичницы на нём. — Лезть, куда не просят. Она будет жить в детдоме. — стукнул ладонью по столу Ромашов, его начало трясти от раздражения. Алиса может спать у себя в квартире, ходить сюда сколько угодно, хоть каждый день общаться со своей учительницей. Но, потерять возможный контроль, как и возможность видеть её каждый день? Потерять возможность встречаться с ней в детдоме на выходных? А если она вообще решит перейти в школу ближе к дому… Лишив его вообще всех встреч? Продолжать волочить свою жалкую жизнь в одиночестве, без неё? Нет! Михаила от этой мысли бросило в жар. Он так долго был совсем один, что совсем сжился с этим ощущением. И появление в его жизни человека, живого человека с которым можно было поговорить, прикоснуться, вырвало Ромашова из привычной ситуации. Теперь это казалось ему таким же необходимым, как глоток воздуха. — Прости, но это ей решать. — поджав губы, произнесла Марья Васильевна. Было видно, что она сдерживает себя, чтобы не сказать что-то менее приличное. Пришёл в её дом, пользовался её кроватью, едой, да ещё и по возрасту спокойно мог быть внуком… Если бы этот мальчик не был другом Алисы, женщина сказала бы пару ласковых, и давно выставила его вон. Она собралась поговорить с ученицей о том, каким человеком является её одноклассник, если она сама не видела. — Не сметь влиять на её решение. Настаивать как-то. — хмуро бросил Ромашов, приблизившись к женщине через стол. Со стороны он был похож на змея, подкрадывающегося к жертве, так ядовита была его поза. Чуть склоненная набок голова, суженные глаза, поджатые губы, побелевшие от напряжения пальцы, сжавшие край стола. Он был мрачен и решителен. — Если моя помощь… — попыталась было женщина, но Михаил опередил её, резко подскочив на ноги. — Я сказал не сметь! — от громкости, и грубости его тона, женщина невольно вжалась в стул. Ромашов усмехался. Он чувствовал себя величественным в этот момент. Глядя на него, рядом никто и не вспомнил бы, как парень мнется, подбирает слова, теряется. Сейчас он был совсем другим. И это было приятно. Приятно ощущать себя лучше, сильнее, могущественней других. — Ты чего так кричишь… — испуганно пролепетала Марья Васильевна, раздумывая над тем, не стоит ли позвонить в милицию. Ей стало на самом деле страшно, и она просто не знала, чего ждать от Михаила. Не понимала, почему он резко стал таким. Таким злым, чуть ли не агрессивным, бесчувственным. — Она будет жить, где живёт сейчас. — постучал указательным пальцем по столу Ромашов, посчитав, что разговор окончен. Надо было возвращаться в детдом. Ехать в другой город он сегодня уже не успеет, стоило сесть на электричку с утра. Да и, он собирался поговорить с Алисой. Пусть объяснится. — Ты чего так взбудоражился то? В гости будешь приходить, видеться сможете. — Я не собираюсь объяснять. Доказывать, переубеждать. Скажу одну вещь. Для меня выслать вас из этого города лёгкое дело. Знакомые имеются. — ядовито продолжил Михаил, процедив воздух сквозь зубы. Он не хотел переходить к шантажу, всем сердцем не хотел. Он даже думал вообще перестать таким заниматься. Но, сейчас… Сейчас он был готов на что угодно, лишь бы его не перестало быть его. — Ты чего? Мальчик, ты что говоришь такое? Я отродясь ничего плохого не делала, чтобы за мной машина приезжала. — замахала руками на него женщина, явно ни на шутку испугавшись. После лагерей мало кто выживал, а в её то возрасте… Это был бы билет в один конец. — Делать и не надо. Всё сделано давно, а вот подписей не хватает. И тех, кого за эти подписи заберут. — скрестил руки на груди Ромашов, отвернувшись к окну. Во времена, когда власть сажала по поводу и без, делать ничего было и не нужно. Достаточно было просто. Быть. И найти недоброжелателя. — Ты мне на полном серьёзе сейчас угрожаешь? — выдохнув, и несколько раз обмахнувшись кухонной тряпкой произнесла Марья Васильевна. Было видно, что она напугалась ни на шутку. А значит, не стала бы делать что-то против его воли. — Предупреждаю. Алиса останется жить в детдоме. На вас мне плевать. Если заберут, только легче станет. — резюмировал Ромашов, поднимаясь со стула. Он не съел ни крошки. — Ты думаешь, ей понравится, что ты угрожал мне? Она захочет общаться с тобой? — слышал он из кухни, уже надевая пальто. Парень едко усмехнулся, мысленно обещая себе, что если хоть слово из их утренней беседы вылетит с кухни, учительница отправится в путешествие в тот же миг. — Она не узнает. А вы не расскажете. Если же хоть слово вылетит — за вами приедут. Уж поверьте, мстить я умею. — бросил он, поправляя красный шарф. Тот самый, который завязала Алиса. От воспоминаний, как девушка стояла так близко, и поправляя, касалась его одежды и его самого по собственному желанию, у Михаила по телу прошла волна жара. Он прикрыл глаза, мысленно представляя её лицо перед своим. И тут же качнул головой, стараясь отогнать от себя эти назойливые картинки, стал намеренно думать о другом. О деле. Ромашов мог бы отдать ей шарф, но не хотел. Он был важен, как доказательство. Доказательство, что кому-то может быть не всё равно на него. — Да как же так! Я вам приют дала, еду, и такая благодарность? — крикнула женщина, явно пребывая в шоке от заявлений друга Алисы. Никто, никогда в жизни не угрожал ей подобным. Она жила честно, по правилам, и её все любили. И тут появляется какой-то ребёнок, устанавливая свои правила? Готовый клеветать на неё? В голове была только одна мысль — рассказать Алисе, чтобы она прервала общение с этим мерзким человеком. — Я не просил. — только и сказал Ромашов, почему-то вспоминая Катю. Так она всегда отвечала на его подарки и знаки внимания. Стоило заглянуть к ней… Хоть на минутку. Хоть девушка и довела его до истерики, Ромашов успел соскучиться по ней. Всё же, его любовь не гасла так легко. Даже просто увидеть её милое лицо было ему достаточно. — Она никогда тебя не простит, если ты на меня настучишь. Никогда. — донеслось до Михаила, вызывая у него гадкий, пронзающий до глубины души смех. — Ну тогда не лезьте не в свою жизнь. И я больше не появлюсь. — произнёс он, хлопая дверью. А оказавшись на улице, Ромашов достал сигарету, с удовольствием отправляя ее в рот. Алиса бы разозлилась. Её раздражал дым сигарет. Как забавно, что теперь в его мыслях то и дело появлялись две девушки. Но сейчас он собирался отправиться только к одной. А к другой позже. Когда найдёт повод зайти. Возможно, какой-то новый донос, чтобы передать Николаю Антоновичу. Улица встретила Михаила холодным ветром, сдувающим с деревьев последние жёлтые листья. На асфальте, земле, скамейках виднелся иней. Было немного сыро, но в целом довольно тепло. Дышалось легче. Однако на душе скребли кошки. Думалось, что будет, если Алиса всё же узнает об угрозах… И Ромашов не успеет это предотвратить. Его замутило, и лишь прикосновение к шарфу помогло чуть успокоиться. По возвращению в детдом, Ромашов в первую очередь зашёл в свою комнату, и подошёл к своей же кровати. Находиться в холодной комнате после теплой квартиры было невыносимо, тело начинало вздрагивать от озноба. Он со вздохом накрылся одеялом, которые было всё таким же дырявым и тонким. Невыносимо. Почему он должен так мучиться, мёрзнуть. Их детдом хоть и считался одним из лучших в Москве, был старым, построенным ещё до революции, с кучей щелей, запахом плесени и бесконечной сыростью. Усугубляла ещё всё и приближающаяся зима. Каждый год, как холодало, жизнь в детдоме становилась просто невыносимой. Не работало отопление, все ходили в уличной одежде прямо по коридорам, а изо рта шёл пар. Порой приходилось ходить даже в варежках, чтобы не окоченеть. Лёжа на кровати, Ромашов стал думать, что делать с мебелью в квартире Алисы. Вернее, и его квартиры тоже. Он любовно покрутил ключ в руке, крепко сжал его, и засмеялся вслух. Всё же, жизнь порой вносит потрясающие коррективы. Новенькая за краткое время общения дала ему такое, чего своими силами пришлось бы добиваться годами. Михаил перевернулся на живот, искренне радуясь, что в комнате никого не было, одноклассники сидели на уроках. После чего полез достать свои деньги, чтобы пересчитать их. Двести семьдесят рублей бумажными, и возможно наберётся ещё десять-пятнадцать копейками. Очень даже хорошо. Можно было задуматься о покупке первостепенных вещей, таких как раскладушка либо кровать, большую плиту брать было дорого, да и он не видел смысла. Хватило бы маленькой электрической плиточки на две конфорки. Обязательно стоило взять стулья, стол… Конечно, надо было заняться и переклейкой обоев, заменой смесителей… Но, для этого надо было нанимать рабочих. А для этого требовалось куда больше денег. Ромашов решил ограничиться пока что косметическим ремонтом — на этом можно было сэкономить. Об остальном он подумает потом. Очень хотелось вернуть Алисе пианино, его завораживала её игра. От воспоминаний, как её пальцы легко бегают по клавишам, стало тепло на душе, и он решил обязательно вернуть проданное ворами пианино. Но потом, когда будет возможность. Потом. Михаил быстро сходил в душ, привёл себя в порядок, помыл волосы, почистил зубы, надел приличную рубашку, не мятую ото сна, и спустился вниз, в класс. Сейчас был урок истории, а до перерыва оставалось не больше пяти минут. Он решил подождать, встав у двери класса. Как только прозвенел звонок, одноклассники устремились к выходу. Заметив Ромашова, они то и дело оглядывались, словно опасаясь, что он следит за ними. Его губ коснулась улыбка. Нет уж, их мечта, что он никогда больше не появится в классе не станет реальностью. Хоть парень и провёл неделю в забытье, болея в полном одиночестве, сейчас он был полон решимости и здоровья, чтобы вернуться к прежней жизни. А то, что его боятся, это даже хорошо. Значит, уважают. Алиса вышла из класса одной из последних, и выглядела она очень подавленной. Весь вид её говорил о том, что её мучили тяжелые раздумья. Михаил на миг задумался, не из-за того ли, как она грубо ушла, не попрощавшись? Если она печалилась из-за него, он даже был готов простить. Девушка настолько погрузилась в мысли, что даже не заметила Ромашова, а когда он положил руку ей на плечо, она вздрогнула. А подняв голову, с испугом огляделась по сторонам. Он смотрел на неё, ожидая реакции, и не мог не заметить, как её щёки чуть порозовели, а взгляд метнулся по сторонам, словно она искала пути отступления. Одноклассники с интересом глядели на неё, перешёптывались, поворачивались к Михаилу с такой же настороженностью, но высказать, по-видимому, ничего не решались. Алиса чувствовала себя неуверенно. — Что ты мне даже доброго утра не пожелала? Сбежала, как невеста после неудачной брачной ночи. Я настолько плох? — насмешливо протянул Михаил, сжимая худое плечико. От ощущения её тепла, близкого присутствия, от её в очередной раз распущенных волос, которые девушка даже не пыталась собрать, внутри у него потеплело и нежно заныло. — Ещё раз это скажешь в коридоре, и меня на порог не пустят. Уйди. — тихо произнесла Алиса, воровато оглянувшись по сторонам. Лишь бы никто не услышал… Она понятия не имела, как объясняться, если одноклассники услышали такое откровение от Михаила. Легче просто попросить перевести её в другой детдом… — А я скажу. Прекратишь меня сторониться, хоть. Если выбора не останется в виде общения с другими людьми. Что, опять будешь твердить, что боишься, если нас вместе увидят? — вмиг переменившись, сухо заметил Ромашов. Она стесняется. Опять стесняется его. Как же его раздражало это лицемерие. Быть с ним одной, а на людях вести себя так, словно он пустое место. Неприятно. Очень неприятно. Она опять так делала — пряталась, отгораживалась, будто он был чужим, хотя в те редкие моменты, когда они оставались наедине, её глаза говорили совсем другое Девушка вытянула руку, словно поставила невидимую преграду между ними. Но Михаил был быстрее — его пальцы всё ещё держали её плечо, и в этом жесте чувствовалась не только злость, но и какая-то отчаянная потребность в правде. Почему она снова отталкивает его? А ведь говорила, что не стесняется… Предательница! Просто предательница. Он видел, как она напряглась, как её глаза забегали, но в них не было страха — только смятение и что-то ещё, что он не мог до конца разгадать. И всё же, глядя на неё, он не мог не заметить, как она замерла, как её дыхание стало чуть быстрее. А он поджал губы, глядя на неё сверху вниз. Их молчаливая дуэль взглядов длилась, наверное, минуту, пока чей-то голос не ворвался в их маленький мир. — Сова… Ты какую ночь пропадаешь уже. Нам надо поговорить. — услышал он голос Саши, и тут же ощутил, как его начинает наполнять недовольство. Опять Григорьев лезет, куда не надо. Безумно хотелось избавиться от него. Давно. Если бы он только пропал, растворился, исчез… Жизнь без него казалась такой прекрасной. Пусть уходит. Пусть исчезнет. Без него всё было бы проще. — Ну, говори. Что тебе надо от меня? — грубо бросил Ромашов, всё ещё не выпуская плеча Алисы. Пусть бывший друг уйдёт, умрёт, сгинет, и не мешает ему выяснять отношения с ЕГО человеком. Девушка, буквально физически ощущая взгляды других людей на себе, их шёпот, явно была очень напряжена. Михаил не понимал её проблемы. Можно было просто постоянно ночевать у себя же дома, не отчитываясь ни перед кем. С директором он бы договорился. — Для начала, отпусти её. — указал рукой на плечо девушки Саша, после чего Ромашов картинно поднял ладонь, и убрал в карман. Он не собирался показывать, что слова Саши имеют над ним власть, но и раздувать конфликт на глазах у всех не хотелось. Коридор уже гудел от любопытных взглядов и шёпота, и Михаил знал, что должен оставаться выше этого. Чистым. Непричастным. Как всегда. — Зачем? Мы с ней мило спим в обнимку все ночи, когда меня не было в детдоме. Да, Лиса? — ядовито продолжил Михаил, отмечая, как девушка вздрогнула от его слов, как и от того, что Григорьев, да и добрая половина одноклассников услышала это. Да, Ромашов немного слукавил. Но, эти же события были. И объятия, и сон вдвоём. В голове тут же пронеслись воспоминания, как она лежит на кровати, шевелит губами во сне, её чёрные волосы, заполонившие всю подушку, как он тайно погладил по плечу… Голова шла кругом. Она не сможет отобрать у него это. Его воспоминания. То, что ни один диктатор в мире не сможет отнять. Можно отобрать у человека всё, вещи, свободу, дом, можно оставить его без ничего в пустой комнате. Но есть то, что вы никогда не сможете отобрать. Это воспоминания. Стереть их неподвластно любому тирану. Алиса, воспользовавшись моментом, отступила ещё на шаг, её лицо было напряжённым, а глаза метались между Михаилом и Сашей. Она явно чувствовала себя загнанной в угол, и это только сильнее разозлило Михаила. Почему она не может просто общаться с ним открыто? Почему ей так важно, что подумают другие? Он хотел схватить её за руку, увести отсюда, подальше от любопытных глаз и назойливого Григорьева, но вместо этого лишь сжал кулаки в карманах. — Что ты несёшь? Зачем ты это говоришь? — испуганно пролепетала Алиса, желая только одного — раствориться. Да, она действительно обнимала Михаила, в последний раз даже по своей воле… Но, заявить об этом во всеуслышание?! Немыслимо! Он ведь знал, понимал, что её из-за этого окончательно затравят. И всё равно сделал. Для чего, для чего он это сказал? Она почти кричала, но её голос всё равно звучал приглушённо, будто она боялась, что коридор подхватит её слова и разнесёт их по всей школе. Да, она обнимала его. Да, в последний раз даже сама этого хотела. Но чтобы он вот так, на весь коридор, объявил об этом? Это было слишком. Михаил склонил голову набок, и его губы растянулись в насмешливой улыбке, но в глазах мелькнула тень обиды. Он шагнул ближе, сокращая расстояние между ними, и его голос стал ниже, но от этого не менее язвительным. — А что такого? Это ложь? — он прищурился, словно проверяя её реакцию. — То, что ты мне блинчики готовила, тоже ложь? - девушка невольно сделала шаг назад, ловя невероятную диссоциацию. Вот он мило кладёт голову на плечо, смущается от каждого прикосновения, рассказывает о своих страданиях по Кате, заворожённо слушает её игру на пианино, в целом, ведёт себя как обычный застенчивый парень… И тут же воспоминания, как жёстко он говорил с ворами в её квартире, манипулировал, записывал на диктофон, и сейчас откровенно позорит её. Какой он, настоящий? Злой, жестокий, не видящий ничего кроме выгоды, как твердят все вокруг? Или же, именно то добро, что изредка прорывается из его души истинное? То, каким он был в детстве, пока не погрязнул во зле? Может, это просто защита? А может, она просто хотела оправдать Ромашова, придумать ему образ, чтобы он не казался настолько невыносимым, жалким, до тошноты жестоким… А может, хотела таким образом оправдать себя, и то, что проводила с Михаилом время? — Прекрати сейчас же! Никто не должен знать! Это… это не так, как ты говоришь! То есть… — она запнулась, путаясь в словах, чувствуя, как её лицо пылает от стыда и растерянности. Михаил смотрел на неё с откровенным удовольствием, словно её смятение доставляло ему странное удовлетворение. Но в этот момент в их разговор вмешался Саша. Его взгляд был полон недоумения, но в нём читалась и решимость. Он шагнул вперёд, и, не дав Михаилу продолжить, с размаху влепил ему звонкую оплеуху. Звук удара разнёсся по коридору, и несколько учеников, стоявших неподалёку, затаили дыхание. Михаил отшатнулся, схватившись за ухо, его лицо перекосилось от боли и неожиданности. В его глазах мелькнул неподдельный испуг, и на мгновение он стал похож на того самого мальчишку из прошлого — уязвимого, растерянного. — Ты с ума сошёл?! — закричал он, прижимая руку к покрасневшему уху. — За что? Что я тебе сделал, Григорьев? — его голос дрожал, и он инстинктивно прикрыл голову руками, словно ожидая нового удара. — Не подходи ко мне, гад! Алиса смотрела на него, и в груди у неё что-то болезненно сжалось. Ей вдруг стало его жалко — жалко этого мальчишку, который, кажется, сам не понимал, что делает. Но тут же она напомнила себе, что он не заслуживает её жалости. Не после того, как выставил её на посмешище, не после того, как использовал её слабости против неё же. Саша, не обращая внимания на крики Михаила, повернулся к Алисе. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась стальная уверенность. — Нечего клеветать, Ромашов, — сказал он, бросив на Михаила холодный взгляд. — А тебе, как обычно, не помешает немного мозгов вставить. — Он перевёл взгляд на Алису, и его тон смягчился. — Пойдём, Алиса. Я помогу тебе разобраться с этим. Тебе не нужно связываться с… этим. Он протянул ей руку, и Алиса, не раздумывая, схватилась за неё, как за спасательный круг. Ей было всё равно, как именно Саша собирается «восстановить её имя». Ей просто нужно было уйти, спрятаться от этих взглядов, от этого шёпота, от Михаила, который смотрел на неё с такой болью и отчаянием, что её сердце невольно сжалось. Они уже сделали несколько шагов по коридору, когда за спиной раздался крик Михаила — резкий, полный паники и какого-то детского отчаяния. — Ты что так бросишь меня? Ты же говорила, что не хочешь делать мне больно! — кричал он, задыхаясь от слёз и ярости. — Зачем ты так, Алиса? Зачем снова? Я же не врал! Я никогда тебе не врал! — его голос дрожал, срывался на визг, и он ненавидел себя за это, за эту слабость, за то, что не может остановить этот поток слов, этот поток боли, который выплёскивался наружу. Глаза начали гореть, с них вот-вот грозились сорваться слезы, но парень упрямо смотрел в сторону, чтобы она не увидела, как ему больно. Его начало трясти от беспомощности и безысходности. Это походило на какое-то проклятие, насмешку судьбы, которую просто никак нельзя обойти. Михаил стоял как вкопанный. Его руки дрожали, кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладонь. Ему казалось, что весь мир обрушился в этот момент. — Оставь меня в покое, Ромашов. Мы обо всём договорились. — бросила девушка, даже не обернувшись. Она боялась. Боялась, что если обернётся, то её жалость пересилит здравый смысл, и их общение окончательно перейдёт точку невозврата. Оставить его сейчас казалось лучшим вариантом. И всё равно, что в груди от истеричного крика Михаила тягостно ныло. Она должна. Обязана. Алиса ускорила шаг, почти побежала, опустив голову, чтобы не видеть ни его, ни любопытных взглядов, которые жгли её спину. Она чувствовала их — эти взгляды, эти шёпоты, эти насмешки, которые уже начали расползаться по коридору, как ядовитый дым. — Нет. Нет, так дело не пойдёт. Ты поедешь со мной на рынок. Сейчас. Ты обещала! — сердце колотилось так сильно, что казалось, оно разорвёт грудную клетку. Он видел перед собой только её силуэт, её тёмные волосы, мелькающие в толпе, и Сашу, который шёл рядом, крепко держа её за руку, словно страж, защищающий её от него. От него! Это было невыносимо. Вторая девушка, вторая, которая могла стать для него чем-то большим, уходила — и опять с Григорьевым, его вечным соперником, его личным проклятием. Коридор гудел, как улей. Одноклассники, собравшиеся у стен, уже не скрывали своего интереса. Кто-то шептался, прикрывая рот ладонью, кто-то хихикал, указывая на Михаила, чьи щёки блестели от слёз, а глаза покраснели от отчаяния. «Ромашов опять устроил цирк», — долетали до него обрывки фраз, и каждое слово вонзалось в него, как острая игла. Но ему было всё равно. Пусть смеются, пусть показывают пальцем, пусть хоть весь мир смотрит — он не мог позволить ей уйти. Не так. Не сейчас. Забыв обо всем, Михаил мчался за ней по коридору школы. Он бежал за Алисой, его дыхание срывалось, грудь разрывалась от боли, а слёзы, которые он больше не пытался скрыть, жгли глаза и стекали по щекам, оставляя горячие дорожки. Гордость, достоинство, всё, что раньше останавливало его, исчезло. Ромашов не мог просто так отпустить её, не мог принять, что их общение подошло к концу. Он хотел удержать, удержать хоть ещё на секундочку, чтобы посмотреть в её глаза, в которых нельзя было различить ничего, кроме пустоты, и бесконечного безразличия. Его глаза стало резать от того, какой сильный поток слёз хлынул из них, но Ромашов даже не заметил. Кто-то хихикал, прикрывая рот ладонью, кто-то откровенно показывал пальцем, а чей-то голос, насмешливый и резкий, долетел до него: «Ромашов опять психует, смотрите!» Ещё не восстановившись окончательно после прошлой истерики, это ощущалось особенно остро. Михаил просто бежал следом по коридору школы, пытаясь ухватиться, удержаться, хоть на миг продлить сладкую ложь, что он может быть нужен. Она шла быстро, почти бегом, опустив голову и стараясь не обращать на него внимания. Её шаги эхом раздавались в пустом коридоре, но она ни разу не обернулась. — Я ничего тебе не обещала. Ты сам всё придумал. — только и заметила Алиса, сохраняя всё самообладание, чтобы не обернуться к нему. Ей не было всё равно — как бы она ни пыталась убедить себя в обратном. Но она знала: ему плевать на её боль, на её страх, на то, как её жизнь может рухнуть из-за его слов, его поступков. И это различие заставляло её идти, холодно и жестоко идти вперёд, оставляя его далеко позади. Она должна была. Должна была оставить его позади, даже если её грудь сжималась от тягостного чувства вины. Его пальцы сомкнулись на рукаве её рубашки, но Алиса резко выдернула руку, словно его прикосновение обжигало. Он попытался схватить её за волосы, за распущенные пряди, которые так часто сводили его с ума, но она отшатнулась, ускорив шаг. Его ноги заплетались, туфли скользили по гладкому полу, но он бежал, не замечая ничего вокруг — ни коридор, ни толпу, ни насмешек, которые уже начали раздаваться со всех сторон. Слёзы текли по его лицу, заливались в уголки рта, но Ромашов их даже не замечал. За его спиной начали собираться одноклассники. Они наблюдали за сценой с нескрываемым любопытством, кто-то хихикал, кто-то шептался, несколько человек откровенно смеялись. - Ты что, плачешь из-за девчонки? — донеслось из толпы. — Ну ты даёшь, Ромашка! Эти слова били по нему, как пощёчины, но он уже ничего не мог с собой поделать. Позже, он восстановит репутацию позже. Сейчас было куда важнее... Не потерять её. Коридор гудел от смеха. Сначала это был лишь тихий смешок откуда-то сбоку, как шёпот, которого Михаил даже не заметил. Но вскоре звуки насмешек начали нарастать, словно волна, и обрушились на него со всех сторон. Ромашов чувствовал, как эти насмешки вонзаются в него, как острые иглы. Кто-то шептался за его спиной, кто-то едва заметно улыбался, а некоторые уже не стеснялись откровенно показывать пальцем, хохоча в голос. Михаил был как в тумане. Все эти звуки сливались в один мучительный гул, который давил на виски. Ему хотелось закричать, чтобы все замолчали, чтобы оставить его в покое, но слова застряли в горле. Смех эхом разносился по коридорам, заглушая даже его мысли. Его пальцы сжимали ткань её рубашки настолько прочно, что казалось, что он никогда не отпустит ее. Но Алиса, казалось, превратилась в камень. Она тихо выдернула руку из его хватки, сделала шаг вперед и продолжала идти, как будто ничего не чувствовала. Она, конечно, ощущала, как Михаил хватается за неё, как он пытается удержать её, и понимала всю его тщетность. Им надо прекратить это общение. Она получила помощь, и дала ему то, что он просил взамен. Теперь оставалось не пересекаться в её же квартире. И найти настоящих друзей, которым можно доверять. — Тебе второй раз дать по уху? — заметил Григорьев, вмиг обернувшись, и отцепив ладонь Ромашова от рукава рубашки Алисы, с таким выражением лица, словно тот был навозным жуком. — Не смей! По голове вообще бить нельзя! Так идиотом можно стать. — в истерике выпалил Михаил, прикрыв голову руками. Он знал как поступать, когда нужно добиться своей цели, знал, как что-либо продать, знал, как выпытать информацию из человека. Но сейчас он не знал абсолютно ничего. Он просто смотрел, как Алиса уходит, и чувствовал, что вот-вот все рухнет. Бездна отчаяния и безнадёжности, в которую он погрузился уже давно, окончательно поглотит его. И если это произойдет, ему просто не для кого будет даже притворяться хорошим. Привычное дело доносить на кого-то, сдавать утянет его в свои сети, отвлекая от боли хоть как-то. — Ты без ударов им стал. Пошли от него. — сухо резюмировал Саша, прикрывая девушку рукой, и отводя её как можно дальше от Михаила. — Нет! Мы же помирились… Я тебе помог. Не выбрасывай меня… Не выбрасывай… Нет… — кричал он даже больше сам себе, чем ей. Ему уже было всё равно, как он выглядит в лицах других. Всё равно на всё. А в голове была только одна мысль. Он отомстит. Обязательно отомстит. Вытерев слёзы, Ромашов отправился в противоположную сторону от кабинета. Он собирался уехать. Сам не зная куда, возможно, просто побродить по городу. Находиться рядом с ней в одном здании сегодня было невыносимо. В руке он сжимал спасительный ключик. *** Алиса стояла в пустеющем школьном коридоре, чувствуя, как её сердце всё ещё колотится от только что разыгравшейся сцены. Гул голосов одноклассников стихал, смешки растворялись за поворотом, но в её ушах всё ещё звучал надрывный крик Михаила, его отчаянное: «Ты обещала!» Она сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах, и посмотрела на Сашу, который стоял рядом, спокойно, но с лёгкой тревогой в глазах. — Он слишком достал тебя? Могу провожать тебя от класса, и до комнаты, чтобы не лез. — мягко предложил Григорьев, когда Михаил наконец отстал, и они остались стоять вдвоем в школьном коридоре. Алиса рассеянно кивнула, её взгляд на мгновение скользнул назад, туда, где только что стоял Михаил. Его там уже не было. Он не пошёл на уроки, не остался в коридоре, чтобы продолжить этот мучительный спектакль. Просто исчез, как будто растворился в воздухе, оставив после себя только тяжесть в её груди. Она открыла рот, чтобы ответить Саше, но слова застряли в горле. Как объяснить, что всё не так просто? Что Михаил не просто «достал» её, что она сама, по своей воле, искала его общества, что он помог ей, когда она попросила? Но сказать это означало подтвердить его слова — слова, которые он выкрикнул на весь коридор, слова о том, что они ночевали вместе. А это было бы равносильно катастрофе. Она отвернулась, пряча глаза, и её мысли вернулись к тому утру. Она ушла от Михаила с единственной целью — поставить точку. Она могла бы остаться. Могла бы поехать с ним на этот его рынок, о котором он говорил без умолку, с таким энтузиазмом, будто это было самое важное событие в его жизни. Но она понимала: хватит. Хватит давать ему надежду, хватит запутывать себя и его. Эти неоднозначные намёки, эти моменты, когда она ловила себя на том, что ей нравится быть рядом с ним, должны были закончиться. Она вспомнила, как ночью, в полудрёме, просыпалась и замечала, как Михаил смотрит на неё. Его взгляд был мягким, почти нежным, но в нём было что-то ещё — что-то, что пугало её своей глубиной. Он наклонялся чуть ближе, будто хотел рассмотреть её лицо, запомнить каждую черту, а потом отворачивался, словно боялся, что она заметит. Она чувствовала его взгляд, даже когда притворялась спящей, чувствовала, как он задерживается на ней, изучая, словно она была загадкой, которую он отчаянно пытался разгадать. А перед самым рассветом, когда она лежала, затаив дыхание, он осторожно, почти невесомо, погладил её по плечу. Она знала, что он думал, будто она спит, и не шелохнулась, боясь разрушить этот момент, боясь признать, что это прикосновение вызвало в ней странное, тёплое чувство, смешанное со страхом. Но это внимание… оно смущало её. Оно заставляло её задаваться вопросами, на которые она не хотела отвечать. Что будет дальше? Продолжит ли он эти случайные касания, эти взгляды, которые становились всё более откровенными? Эти объятия, которые, она не могла отрицать, волновали её больше, чем следовало? А что, если в один момент он решит пойти дальше? Если попробует её поцеловать? От этой мысли у неё перехватило дыхание, в груди что-то болезненно сжалось, и она невольно прижала руку к сердцу, словно пытаясь унять его бешеный ритм. Она не была готова. Не к этому. Не к нему. Михаил был слишком сложным, слишком непредсказуемым — то тёплым и уязвимым, то резким и жестоким. Она не могла разобраться, кто он на самом деле, и это пугало её. Пугало, что она могла бы поддаться, могла бы позволить себе утонуть в его мире. От последней мысли ночью что-то оборвалось в груди, стало тяжело дышать и Алиса открыла глаза, наблюдая за спящим им. Он лежал на боку, и положив ладонь под щёку, широко улыбался. Было ощущение, что он смотрит, продолжает подглядывать, но нет. Глаз был закрыт на одну треть. Она никогда не целовалась ранее, даже не представляла, как это может быть. Она вообще не думала о мужчинах в таком плане, рассчитывая сделать это когда-нибудь потом, когда будет готова. Может, после того, как найдёт хорошую работу… Она понимала, слишком хорошо понимала, что не является для Ромашова ценной как личность, как отдельный человек. Для него такой была Катя. А, она… А ей он пользовался просто потому, что она позволяла. И кто его знает, что Михаил представлял, когда прикрывал глаза, обнимая Алису. Кого он представлял? Наверное, не её саму, а Катю. Дождавшись возвращения Марьи Васильевны, Алиса искренне поблагодарила учительницу за приют, пообещала на выходных опять заглянуть, и просто уехала, решив навсегда закончить с их странным общением, которого не должно было быть с первого дня. Ромашов должен был остаться один. А она завести друзей. Так было правильно. Вот только почему от этого самого правильно её как будто выворачивало наружу, внутри всё сворачивалось в холодную и тяжёлую спираль и дышать становилось нечем? Почему это «правильное» решение выворачивало её наизнанку, заставляло её сердце ныть, а мысли возвращаться к его заплаканному лицу, к его отчаянному крику? — Спасибо. С чего такое участие ко мне? — как-то пространно ответила Алиса, выныривая из своих мыслей. Саша с самой первой встречи был добрым и участливым, но всё же, они были недостаточно знакомы, что он уделял столько времени ей. — Я знаю, на что эта гнида способна. Из-за него умерла мать Кати. — дернув щекой, как бы между делом заметил Григорьев. В его глазах мелькнуло такое странное выражение, что на минуту Алисе стало не по себе. И от его слов, и от тёмных глаз, в которых пряталась непроизнесённая угроза. — Что, прости? Он мне говорил, что из-за тебя умер твой отец. — непонимающе моргнула Алиса, припоминая разговор с Михаилом. Один говорил гадости про одного, другой про другого… Кому ей надо было верить? Кто врал? — Тварь… Всё знает. Это было, но не так, как он сказал. — дернул головой Саша, отведя глаза. Значит, в каком-то смысле слова Ромашова были верны? Она тогда не поверила ни на миг, а сейчас, исходя из реакции парня, решила поразмыслить. — Он всё переиначил? — тихо спросила она, скорее у самой себя, чем у Саши, пока они шли к кабинету. Григорьев не ответил сразу. Он смотрел куда-то в сторону, его лицо было напряжённым, но потом он вдруг улыбнулся, словно стряхивая с себя тень прошлого разговора. — Как всегда. Это Ромашов. Он не может без этого. В эту субботу уже 7 ноября. В столовой будет музыка, торт. Возможно, придёт Катя… Николай Антонович обычно берёт ее с собой на такие праздники. Ты будешь? — быстро, и с улыбкой произнес Саша, как будто желая уйти с темы. Подобное удивило девушку, ведь, если он ни в чём не виноват, то сказал бы открыто, не боясь, как он делал всегда… — Да, конечно. Мне давно было интересно с ней познакомиться. — только и сказала Алиса, увидеть эту прекрасную Катю, о которой эти двое парней говорили с утра до ночи, хоть увидеть, что в ней такого. День революции она отмечала даже в другой стране, мама ставила ей увезенные с собой пластинки, и они даже приобщали швейцарцев к их национальному празднику. Те, конечно не понимали русского языка, но из уважения слушали записи. В этом году праздник наступил слишком быстро. — Прекрасно. Ты можешь сесть со мной, если хочешь. — предложил Григорьев, пропуская её вперёд себя в класс. Практически все сидели на местах, а учитель неодобрительно покосился на опоздавших, после того они синхронно сказали извинение, и получили разрешение сесть. — Ладно. Ромашов исчез. — проговорила Алиса, не понимая, почему это вообще её должно тревожить. Но почему-то, она подумала о том, что пропустить уже вторую неделю попросту нельзя. Его исключат, а с неоконченным образованием Михаил не сможет пойти в институт. Впрочем, её не должно это волновать. Их жизни больше не пересекутся. — Чёрт с ним. Пусть к ним и провалится. — слишком злобно для самого себя, заметил Григорьев, занимая место за партой. Алиса села рядом, мыслями находясь совершенно не в классе. *** Неделя прошла слишком быстро. И Михаил не появился ни в один день. Ни в классе, ни в столовой, ни даже в комнате. Он как будто исчез. Просто исчез. Времени ехать к себе в квартиру у Алисы не было, она училась, не поднимая головы от книг. Но какой-то частью она была уверена, что Ромашов скрывается там. После заступничества Григорьева ей не сказали ни слова, и стали общаться, как с равной, посчитав, что Михаил заставлял её проводить время с собой. Всё шло как нельзя лучше, и если бы именно так прошло прибытие Алисы в детдом, она была бы счастлива. Но сейчас, её без остановки грыз червь вины. Она обидела человека, который ей помог. Заставила его просто раствориться… И сейчас она до невозможности хотела, и тем не менее безумно боялась увидеть его на празднике. Который, к слову, наступал уже послезавтра.