Совёнок

— Что это? — непонимающе проговорила Алиса, замирая на пороге собственной же квартиры. Она приехала к самому вечеру, практически ночи. Из-за праздника, увеличили время работы транспорта, и девушка была намерена уехать обратно, как только поговорит. Михаил встретил её с надменной улыбкой, и какой-то чашкой в руке. Увидев девушку, он жестом позвал её в комнату, которая всю жизнь принадлежала ей. Подумалось, почему он решил занять именно её… Алиса сразу увидела раскладушку, накрытую одеялом, стол, на котором лежали какие-то папки, стул на который девушка повесила своё пальто поверх верхней одежды Ромашова, за неимением вешалки. Михаил был в какой-то, видимо домашней одежде, какую Алиса ещё не видела. Свободные лёгкие штаны, серая расстегнутая рубашка, надетая поверх белой майки, и босые ноги, даже без носков. За неделю он очень хорошо обжился, хоть предметов мебели было всего несколько. Но, мелкие вещи, по типу расчески, сумки, или даже зубной щётки, стоящей в чашке прямо на столе, выдавали что здесь живёт человек. И этот человек не превращал квартиру в помойку. Хоть за что-то спасибо. Дав Алисе осмотреться, и сделать выводы, Михаил подошёл совсем близко, и отпил из чашки, видимо чай, и протянул ей. Девушка растерянно посмотрела на чашку, не понимая, что он хочет. Нужно было решить вопрос с Сашей, а не чаевничать. — Выпей после меня. — с каким-то странным блеском в глазах проговорил Ромашов, протягивая Алисе чашку, едва ли не засовывая ее в руки. Девушка конечно помнила, что обещала ему подобное, когда он выздоровеет, но просить об этом сейчас? В тот момент, когда его же бывший друг по его же вине пребывает в камере, и неизвестно что с ним делают? Алиса едва не задохнулась от его безразличия, и даже сейчас исключительно мыслей о самом себе, бесконечном эгоизме. — Ты опять? Я сюда пришла с другой целью… — отмахнулась Алиса, на что Михаил вскинулся, нахмурился, смерил ее презрительным взглядом и резко подошёл к ней, настолько быстро, что показалось по комнате пролетел ветер. Или, же, парень научился перемещаться в пространстве. — Выпей. И мы перейдем к другой цели. — грубо бросил Ромашов, насильно давая ей чашку. - Ты обещала мне. — Миш… — устало протянула девушка, не понимая, для чего ему эта странная вещь. Самой ей никогда не хотелось, чтобы пили после неё, это казалось таким странным, ненужным… Тем более в эту минуту. Он как помешался со своим маниакальным желанием, чтобы выпили после него. Так хотел увидеть доказательство, что кому-то может быть не противно? — Выпей! — Михаил схватил Алису за плечи, действуя так резко, словно она была бездушной куклой в его руках. В следующий момент он уже прижимал ее к себе, своему худому телу. Оказавшись в тесных объятиях, девушка услышала слишком быстрое биение его сердце, а в жёлтых глазах плескалось такое безумие, что на секунду ей стало страшно. Второй рукой Ромашов подносил чашку, из которой отпил сам к её губам, с таким выражением лица, словно от этого зависела его жизнь. Алиса попыталась двинуться, но он сжал её за плечи ещё сильнее, едва ли не вдавив в себя, и замер в этой позе, глядя на выражение её лица. Девушка буквально ощущала, что от её дальнейшего действия зависит, ответит он, или нет, поменяет решение, или нет. Алиса не хотела пить после него, давать какие-то надежды Михаилу, играя по невероятно странным, только ему понятным правилам. Но, и окончательно потерять шанс спасти Сашу, предотвратить ещё больший кошмар было жутко. И она решилась. Сделала этот последний шаг. Осторожно отпила уже остывший чай прямо из рук Ромашова, отмечая, как от этого её действия парень вздрогнул всем телом, словно он до конца не верил, считал себя недостойным, противным, но с каждой секундой на его лице появлялось всё больше и больше умиротворения, тепла и… Какой-то детской улыбки. Он что, настолько долго ждал её со своей чашкой, что чай успел остыть? Михаил неотрывно смотрел на её губы, ведь именно ими она коснулась того места, где отпил он. А Алиса нервно переминалась с ноги на ногу, не зная, что он сейчас предпримет. В следующую секунду он склонился близко, так близко, что она ощутила его жаркое дыхание на своём лице. Девушка в панике замерла, боясь лишний раз вздохнуть. Она попыталась отвернуть голову, понимая, что сама себя затащила в такую ловушку. И прекрасно осознавая, что другого выхода просто не было, перед ней был единственный человек, способный разгрести то, что он же сам и натворил. Прошла ещё секунда, потом другая, и Михаил, вздрогнувшими, и даже чуть влажными от волнения ладонями обхватил её лицо и прижался своими лбом к её лбу. Алиса же просто замерла на месте, ощущая его дыхание, трепещущее у её лица, видя, как он нервно проводит по её щеке кончиками пальцев, вынуждая её морщиться. Ей не были приятны его прикосновения сейчас, девушке просто хотелось, чтобы он отпустил её наконец, и стал отвечать на вопросы. Через ещё пару секунд, Ромашов просто отвернулся, сжав чашку, из которой она отпила с таким видом, словно это была самая большая ценность. На его лице проступила такая растерянность, уязвимость. И бесконечно широкая улыбка. Алиса с облегчением вздохнула, чувствуя себя освобождённой от его рук. И искренне надеясь, что навсегда закрыла эту странную, волнующую только его тему. — Ну вот видишь, не умерла. Я не ядовитый. И какие у тебя вопросы? — более по-доброму обратился к ней Михаил. Видимо, его действительно тронул этот её жест, который он вопросил насильно. — Объясни, что ты сделал. — произнесла Алиса, выпустив из себя единственное, что было в голове. То, что неотрывно мучило её, не давая насладиться парадом, либо фейерверком. Все мысли были об однокласснике, и судьбе, которая его настигла без его воли. — Поднял один документ. — неоднозначно протянул Ромашов, посмеиваясь, всё ещё купаясь в лучах утреннего самодовольства. Как же он был горд собой сейчас. Он добился того, что в его обществе действительно нуждаются, и не могут справиться без него. От ощущения собственного превосходства хотелось бесконечно хохотать и прыгать от радости. Михаил намеренно тянул, не говоря сразу, словно делая вид, что даже не понимает, о чём идёт речь. Через миг, наконец оставив чашку на столе, парень в несколько шагов прошёл к раскладушке, и сев на неё, похлопал рядом с собой. Алиса, поджав губы, показательно отвернулась, не желая сидеть с ним рядом. Не после того, что он натворил. Сейчас она откровенно злилась, причём даже на себя — за то, что позволила ему прикоснуться, за то, что вообще пришла в квартиру. В свою же квартиру, которая стала и его обителью из-за её же доверчивости… Девушке хотелось убежать, забиться в угол, вернуться во время, когда всё решала мама… Алиса вздрогнула, заметив, как сухо и зло блеснули жёлтые глаза Михаила в свете лампы. На миг подумалось, что его взгляд такой же как сам свет… Вот только, этот свет был полон мрака. — Какой? — только и сказала она, не в силах выпытывать насильно. — Старый. Помнишь, я говорил тебе о том, что он убил отца? — заговорщически прошептал Михаил, в каждом его слове ей чудилось смертельное острие. Как будто эту мысль он продумал не один раз. Девушка поспешно отмахнулась, чтобы показать, насколько абсурдными ей кажутся его слова. — Это ложь. — сухо произнесла Алиса, не желая даже вникать в давно ушедшую в прошлое ситуацию. Да и, если он весь такой честный и праведный, пусть расскажет о гибели матери Кати. Или только и может, очернять других, пытаясь спрятать за этим собственную низость. Ромашов лишь нехорошо усмехнулся перед тем, как рассказать, что именно он совершил. Михаил предвкушал. Предожидал. Алиса устало смотрела, как он расселся на раскладушке, как раскинул руки и откинул голову, словно стараясь как можно дольше сохранить это ощущение полного контроля, чистого блаженства, мысли, что именно сейчас он — как повелитель, от чьей милости будет зависеть судьба. Ромашов будто даже ощущал, что сидит не на кровати, а на троне, а перед ним стоит не одноклассница, а служанка, готовая на всё, ради милости. Подобное будоражило. Вдохнув побольше воздуха в лёгкие, Михаил приготовился к самому интересному, к моменту, который он ждал даже больше, чем момент заключения. К рассказу. — Конечно, нет. Его ножом, на котором была фамилия, зарезали почтальона. Отца расстреляли, подумав, что это точно сделал не ребёнок. Так вот. Я нашёл свидетелей, которые видели, как именно ребёнок убил почтальона. Да и инициалы на ноже поправились. Добавилось Григорьев А. Знаешь, бывает такое, когда ребёнок растёт в бедной семье, и готов удавить за рубль, чтобы купить конфетку. Видимо и наш Сашенька такой. Сейчас он совершеннолетний. Вот пусть и отвечает за то, что зарезал, и подставил отца. — завершив свой монолог, Ромашов едва ли не захлопал в ладоши, восхищаясь самим собой. А Алиса стояла, раскрыв рот, её руки задрожали от волнения, в голове метались обрывки какой-то страшной и неопределённой мысли. Михаил чуть подался вперёд, оперев локти о колени, и положив на руки голову, внимательно наблюдая за реакцией девушки, как она вдруг пошатнулась и еле успела схватиться за спинку стула. В голове у девушки шумело, она просто потеряла хоть какую-то возможность говорить. Ромашов буквально отправил одноклассника на верную смерть… И наслаждался этим. Её затошнило, из глаз потекли слёзы, а Михаил затаил дыхание, упиваясь своим поступком. Вот теперь она ощутит себя на его месте. Прочувствует. Пострадает. — Ты гад… Ты прекрасно знаешь, что это ложь. Верни его. Скажи, что показания не верны. — выпалила Алиса, ощущая как гнев, разрывающий изнутри рвет её душу, и прекрасно осознавая, как бесполезны сейчас её мольбы. Хорошо, если Саша ещё в городе, и его не увезли… Если он ещё жив… От ощущения собственной беспомощности, захотелось разрыдаться. Но Алиса с трудом подавила слёзы, понимая, насколько это сейчас неуместно и не к месту. Она скрыла лицо за волосами, чтобы по щекам не потекли солёные капли. Что может она, маленькая девочка против заявления, по которому человека осуждают на годы тюрьмы, причём в лучшем случае? Про худший она и не думала. Алиса прекрасно знала, сколько лжесвидетелей и доказательств стряпали люди, в надежде получить хоть какую-то выгоду. И как их с радостью принимали, даже не проверяя. Ей резко стало очень плохо, настолько, что на минуту показалось — она сейчас потеряет сознание. Надо было слушать людей, которые осуждали её за то, что она села к Ромашову. Они не врали. Перед ней сидело чудовище. Израненное, несчастное, и бесконечно мстительное чудовище. Его печали никак не оправдывали его гадливости. — А зачем он тебе? Хочешь уйти к нему, да? Целоваться с ним, как это делала она… Сегодня и тогда. Конечно, он же такой хороший, правильный. Не чета мне. — едко процедил Михаил, вызывая у неё желание дать ему пощечину. Но разве, боль нанесённая ему спасла бы ситуацию? — Ты больной? Я никогда даже не думала о нём в таком плане. Я не даю тебе окончательно утонуть в грязи. — одними губами прошептала Алиса, обессиленно рухнув на раскладушку рядом с ним. Она не хотела этого, но ноги от волнения просто перестали держать. Он сделал это из-за ревности? Из-за такой глупой ревности уничтожить человека… Нет, она не могла этого понять, даже не стоило пытаться. Увидев её скорбное лицо, вместо довольного, Ромашова перекосило, он ожидал её смеха, веселья, ведь разве нельзя порадоваться его величию? Разумеется, он понимал её расстройство, но превосходство настолько застило глаза, что остальные, здравые мысли как бы исчезли из головы. И Михаил, дрожа от отвращения к самому себе от сказанных только что ею слов, от осознания, какая ничтожная была вся его жизнь, ощутил неодолимое высказаться, выпустить всё, что накопилось за годы, что он хранил тайну. Чтобы Алиса поняла. Осознала. Что он имеет полное право на все свои действия, даже те, которые он сам признает гадкими. Хотя бы потому, что это расплата. Расплата за то, как он прожил свои дни. Как Ромашов был совершенно ничтожен, одинок и никчемен в этот миг. Миг своего полного падения, своего окончательного нравственного краха. — Я. БЫЛ. РОЖДЕН В ГРЯЗИ. Этой грязной сукой, которая выставила меня за порог. В пять лет. В ящике из-под картошки. Ребёнка под дождь, просто отнесла к мусорному баку из-за грёбаных глаз, которые я с удовольствием выдавил бы. Видишь ли, её пугало, что я «не сплю», а значит, что-то замышляю. Бухать надо было меньше. Родила бы здорового. — с каждым словом его лицо кривилось, наполнялось злобной горечью, болью. В чём его вина, в чём его вина, что глаза получились такими? Ромашов словно выплёскивал всё, накопленное за эти годы. Вид у него был совсем не зловещий, скорее, какой-то растерянный и беззащитный. Руки заметно дрожали, а щёки налились кровью. От ненависти, от такой жуткой непримиримости с собственной же судьбой его голос становился непривычно высоким и даже каким-то плаксивым. Он ненавидел мать. Ох, как же он ненавидел ее. Ненавидел, что она оставила его, выбросила, поставила прямо на лоб клеймо мусора, грязи, отброса. Не заботясь о том, погибнет он, или кто-то соизволит забрать. Поступила с ним так, словно он не заслужил называться человеком. Его вина была в том, что ему просто не повезло родиться красивым и без изъяна. Долгие ночи одиночества Михаил винил мать, спрашивал мысленно, почему она бросила его? За что? Он же старался быть хорошим, помогать ей. Изо всех сил. А она… Это же безумие — бросать ребенка. Бросать его, словно он был помоями, а не человеком. Одно упоминание о матери, и даже более того, слово «мама» вызвало у него непреодолимое отвращение. Михаил поклялся найти её, как выйдет из детдома, и отомстить. Ромашов собирался полностью уничтожить её, довести до такого состояния, чтоб её жизнь стала мучением, как у него. Пускай она расплатится за то, что сделала с ним. Заплатит за то, что породила эту жуткую рожу, заплатит за свою беспричинную жестокость. Да, так будет справедливо. Она этого заслуживает. Михаил сам не заметил, что закончил свою тираду, его начало трясти от гнева. Хотелось завыть от ненависти и злобы. Что до имени? Он попросил прошлого директора ещё в детстве позволить ему поменять. Отрекаясь от прошлого, чтобы его ничего не связывало с этой сукой, он выбрал себе новое, какое показалось красивым. А, фамилия… Она принадлежала отцу, которого Ромашов очень хотел разыскать. И познакомившись, решить, оставлять её, либо же нет. — Ты… О матери сейчас? — обеспокоено спросила Алиса, не решившись коснуться его. История действительно потрясла её, теперь истерика, когда она спросила про имя была оправдана. Девушка шумно сглотнула, подавив слёзы. Он не заслуживал, совсем не заслуживал, чтобы с ним так обратились совсем маленьким. Алиса не могла разделить его боль, но могла искренне посочувствовать. Что бы он ни натворил сейчас, маленький мальчик точно не заслужил такого ужаса от родной матери, человека, который должен быть для него самой большой в мире любовью и опорой. В очередной раз девушка подумала, как же жесток людской мир… Одно отличие становится причиной насмешек, издевательств. Ей было не понять, чем именно заслужил он это. Глаза? Да, они пугали незнакомцев. Но разве, это может стать причиной поступать с человеком, как с ничтожеством? Тем более, если он таковым не является? Вернее будет сказать, не являлся. Ранее, в детстве. Сейчас Михаил усугубил внешность ужасным поступком. — Нет, о пресвятом апостоле Павле. Не прикидывайся дурой. Ты не дура. Хотя, в математике дура. — отмахнулся от неё Ромашов, отвернув голову. Он укорил себя за излишнюю откровенность. Для чего? Зачем? Он ненавидел жалость, и всё, что с ней было связано. Хотел лишь одного — понимания. И принятие его поступков. Какими бы они ни были. — Миш, я действительно сочувствую тебе, что ты родился в такой семье. Но, это… — попыталась сказать Алиса, она имела ввиду, что его трагедия не оправдывает его плохих поступков, но так и не решилась. Не решилась портить это признание. Ромашов, криво усмехнувшись, потянулся за сигаретой. Ему надо было отвлечься. Хоть как-то. Алиса привычно наморщилась, когда он выпустил струйку дыма из рта, и даже чуть отсела. Их поглотила тишина, прерываемая лишь едким запахом и тихим дыханием. — Но, это… Это… А ты знаешь, что «ЭТО»? Ты ничего не знаешь. Росла в тепле, с мамочкой, и даже войны не видела. Такая же сука. И так же кинула меня. Как и все люди. Ничем не отличаешься. — с ненавистью бросил Ромашов, даже не взглянув на сидящую рядом Алису. Ассоциация, пролетевшая в голове заставила с ненавистью скривиться, и затянуться сигаретой так сильно, что из горла вырвался кашель. Михаил неоднократно думал о том, что она не переживала войны. Думал, и бесконечно завидовал. Она не знала, что такое бомбёжки, огонь, пожирающий дома, голод, бесконечный холод из-за отсутствия отопления. Не знала, как люди жгли книги, чтобы хоть как-то согреться. Как топили лёд. Как ели хлеб из клейстера… Алиса ничего не знала. Почему он не мог на время войны где-нибудь пересидеть, и ходить, покупать нарядики? Почему ему так не повезло в очередной раз? — Да почему ты меня оскорбляешь? Прекрати! С чего такая ненависть? — выпалила девушка, не желая слушать в свой адрес подобных грязных слов. Да, она поступила некрасиво. Но, она не считала, что он может позволять себе так выражаться. Разве в том, что мама позаботилась, увезя дочку от войны была её вина? Разве она виновата, в том, что её мать любила её? Разумеется, нет! Но, видя ненавистный, осуждающий взгляд жёлтых глаз, она понимала что виновата для него. В том, что не выбирала. — А он отбирал у меня всё. Постепенно, планомерно. Мне было так трудно хорошо учиться. Я не спал ночами, и тут появляется этот. И становится на первое место по оценкам, не прилагая усилий. Он отобрал у меня друга. Девушку. Уважение. И я не испытаю ни грамма жалости, если его расстреляют где-нибудь в глуши. — с ненавистью, и редкими смешками отчаяния, говорил Ромашов. Высказывал всё, что накипело в душе, что терзало и мучило. Он сжимал сигарету, закрывал глаза и представлял себе эту прекрасную картину : мёртвый Григорьев, ответивший за все его страдания, а рядом такая же мать. Мир должен хоть раз отнестись к нему справедливо. И тогда наступит время его триумфа и счастья, какого он никогда не знал. Жизнь будто мстила за его же рождение. — Месть не даст удовлетворения. Ты будешь терзаться… — тихо произнесла Алиса, прекрасно понимая, что её слова ничего не изменят. Его история чуть изменила её отношение, сделала понятной его агрессию, желание защититься. Но, она не отняла вины. И девушка не позволяла себе сорваться на сочувствие, и как-то поддержать. Лишь сидела на этой раскладушке, и наблюдала, как Михаил морщится от её слов. — Почему? Его не станет. Моё вернётся ко мне. — пожал плечами парень, в корне не соглашаясь с её умозаключениями. — Хорошо. Ты сделаешь это. Дальше, в институте, либо на работе появится человек, который отнимет у тебя твоё место. Что дальше? Нельзя же всех просто… В глуши. — повела рукой Алиса, внутренне содрогнувшись. По его логике надо было идти в серийные убийцы, чтобы в общении с людьми не было проблем. Детское поведение — вместо того, чтобы попытаться решить с человеком, просто убрать его с земли. — Почему? Это действенный способ. — поджав губы, произнес Ромашов, повернувшись к Алисе. Он будто только сейчас отметил, как близко она сидит, между ними оставалось совсем мало места. Протяни руку — и коснешься ее ладони. От желания сделать это даже что-то заныло в животе. Его ладонь потянулась заправить её тёмные пряди волос за ухо, но девушка просто отодвинулась, а рука так и замерла в воздухе. — Михаил! Так весь город можно перерезать! Один не так посмотрел, другой не так улыбнулся… — возмущённо воскликнула Алиса, перекинув волосы на другую сторону от него. У Ромашова отмечался какой-то странный интерес к ним, а ей требовалось окончить разговор. Парень сжал пальцы в воздухе, укорив себя в глупой несдержанности. — Это мой первый раз. — тихо произнес он, оповещая то ли о том, что сдал Сашу, то ли о том, что никогда ранее не сидел так с кем-то высказывая всё, что накопилось на душе. Ощущение было… Странным. Как будто его полностью раздели, заставив так сидеть, и быть до невозможности уязвимым. — Очень приятно. С первый расстрелом тебя. — буркнула Алиса, даже не заметив состояние Михаила. Ей было тошно от его взглядов. — Его пока допрашивают. В камере в нашем городе. — ответил Ромашов, последний раз затягиваясь сигаретой, и затушивая окурок. Хотелось уже перейти к тем пунктам, которые он мысленно создал, но для этого стоило правильно подвести разговор. — Я узнаю где, и буду добиваться, что это фальсификация. — бросила девушка, на миг расстроившись, что у неё нет диктофона. Просто записать его слова с признанием, и… И в камере оказался бы совсем другой человек. — Ради него. Он нравится тебе, да? Идеальный во всем. Красивый. Умный. Весёлый. С живой семьёй, кстати. Не то, что больной урод. — горько усмехнулся Ромашов, подвинувшись к ней как можно ближе. Заставляя смотреть в своё лицо. Разглядывать его. Бледная кожа, синяки под глазами, всё это делало вид Михаила болезненным, измученным. В уголках губ виднелась слюна от взбешённого состояния. Зубы были плотно сжаты. Ромашов выглядел нездорово и излишне импульсивно в своём стремлении приблизиться к Алисе. Он ожидал, что девушка дрогнет, и отвернётся, но нет. Она смотрела так спокойно, что у него мелькнула мысль, а не примерещилось ли все это. Может Алисы и вовсе не существует, а его сознание создало образ, чтобы справиться с болью? — Если ты и урод, то только в душе. — спокойно произнесла она, впервые рассматривая шрам так близко. Думалось, не мать ли его оставила? Или, может какой снаряд… Спросить ей было неловко. А к глазам и остальному Алиса просто привыкла, не выделяя их. Он добился ненависти только к своей душе. — Ах, да. Ты слепая. Я отзову заявление. И, более того, заплачу компенсацию. — довольно произнёс Ромашов, наконец приступая к самому главному. К вишенке на торте, над которым он трудился всю неделю. Недоумение на лице девушки стало таким сильным, что Михаил невольно засмеялся. Собиралась уговаривать, убеждать? Не стоило. У него были свои цели, и теперь их можно было успешно достигнуть. Правда, для этого пришлось изрядно постараться. Очень. Поддельные документы, лжесвидетели, которые даже никогда не были в городе Саши… И всё ради того, чтобы увидеть это удивление, смешанное со страхом и надеждой. — Ты… Что? Так… Так просто? — неверяще переспросила Алиса, пытаясь понять, в чём же подвох. Для чего ему было заключать в камеру, а потом так просто отпускать? Конечно, эти слова и были целью её прихода, но… Но в каждом слове, в этих изогнутых в издевательской улыбке губах, в хитрых глазах чувствовалось что-то не то. Не могли же её уверения так подействовать? — В цене. Вернись ко мне. И извинись передо мной перед всем классом. Скажи, что я не врал, когда сказал, что мы спали вместе. — на одном дыхании произнёс Ромашов то, ради чего и затеял этот цирк. Говоря, он любовался реакцией девушки, как она в удивлении приоткрыла рот, как бездумно хлопает глазами, и старался не рассмеяться в голос. Она сделает то, что он хочет, сделает ради его цели. Михаил вдруг увидел Алису своей марионеткой, беспрекословно выполняющей его указания. А ниточками выступали те страшные действия, на которые он способен. У него перехватило дыхание от мысли, что она теперь не уйдёт. Будет рядом, пока он не отпустит её сам. А он не собирался давать ей такой вольности. Эта мысль сводила его с ума. Но Михаил понимал, каким безумием может обернуться сделанное. Алиса может воспротивиться, может начать так же шантажировать его… Подобный исход пугал, но Ромашов не думал, что это будет реальностью, по крайней мере, в ближайшее время. Найти что-то на него было сложно, а Алиса не славилась проницательностью. — Зачем тебе это? Так хочется меня унизить? — спросила девушка, поджав губы. Она только наладила отношения с одноклассниками, а он так хочет, чтобы вернулись оскорбления? Да и, ей слабо верилось, что Ромашов затеял это всё ради неё. Неужели, его одиночество вынудило на такие неожиданные поступки? Или им руководствовалась вспышка гнева, вызванная её уходом? Алиса не понимала, ничего не понимала, а Михаил так и продолжал беззвучно улыбаться. Смотреть в его глаза, прищуренные и горделивые было невыносимо, хотелось отвернуться. Сейчас ей показалось огромной ошибкой приходить сюда, к нему. Мало ли что творится у него в голове… С какого перепуга он вообще решил, что вправе диктовать ей, когда и как будет протекать их общение? Её так бесила его раздутая самоуверенность, столько всего хотелось сказать, но слова застряли в горле, и в сознании зародилось горькое предчувствие. Всё было неправильным, начиная с того дня, когда она села за одну парту с Михаилом. — Хочется правды. Он поменяется, когда выйдет. После камеры все меняются. Станет тенью. А тень мне не может угрожать. — пояснил Михаил, заложив руки за голову, словно что-то мысленно взвешивая. После камеры люди меняются невероятно сильно. Саша вряд-ли сможет как раньше быть весёлым, общительным, открытым… Он перестанет мешаться под ногами, давая Ромашову шанс вернуть всё, что принадлежит ему. Алиса была лишь вторым пунктом его затеи. Первым — возвращение своего прежнего имени, уважения и почитания, которого он был лишен. Узнав, на что он способен люди, несомненно, будут бояться, но и одновременно с этим почтительно относиться к нему… Этого хотелось даже больше, чем человека рядом с собой. — Извинение перед всем классом, и слова о правде? Так? — переспросила Алиса, мысленно переступая через себя, чтобы согласиться с его условиями. Она сделает это, а когда Саша будет на свободе, просто опровергнет всё. Девушка никогда не врала ранее. Но сейчас это казалось жизненной необходимостью. Она же не собиралась, на самом деле дружить с Ромашовым после всего произошедшего. Это было бы чистым мазохизмом. Видеть его каждый раз, и вспоминать шантаж, заключение, насмешки… Алиса покачала головой, отчего волосы взметнулись вверх, откинула упавшую на глаза прядь и глубоко вздохнула, словно готовясь к бою. На большее у неё просто не осталось сил. — Забываешь самое приятное. — елейно процедил Михаил, коснувшись её пряди волос. Ещё миг, и Алиса окажется в его руках. От предвкушения, которое сулило прикосновение, Ромашов почувствовал приятное волнение в животе, но всё же не стал торопиться. Его целью было, чтобы она сама протянула к нему руки, а не сделала это принудительно. А этого добиться было нелегко. Даже сейчас, девушка просто вырвала прядь волос из его пальцев и даже чуть отсела. — Я не совсем понимаю… — проговорила Алиса, глядя в его взволнованные глаза, глядя на то, как он нервно кусает губы и шумно дышит. Он чувствовал себя явно неловко, отчего на его бедном лице появлялись красноватые пятна, а пальцы его нервно теребили край собственной же рубашки. Всё его существо было в эти секунды напряжено и сосредоточено, а она так близко, так неизмеримо близко! Сколько раз он представлял себе этот миг, а сейчас его трясло так, что хотелось обнять её и никуда больше не отпускать. — Ты всё понимаешь. Продолжим общаться. — сухо бросил он, шумно сглотнув, и несколько раз поправил светлые волосы, взмокшие от волнения. — Зачем тебе это? Зачем тебе я? Мы не знакомы почти. — спросила Алиса, сжавшись на месте. Её затопляла неловкость видеть его в таком состоянии, такого смущённого и нерешительного. Даже не верилось, что этот тот же человек, который провернул схему с камерой. Разве мог этот взъерошенный совёнок сделать что-то плохое? — Почему нет? Ты симпатична мне. Хоть временами и раздражаешь так, что хочется за твои вечно торчащие волосы оттаскать. — бросил он, впервые озвучив свои мысли. Впервые признавшись даже самому себе. Алиса действительно весьма ему нравилась, хоть, надо сказать, выбешивала ничем не меньше. — И что я должна буду делать? Просто общаться с тобой? — задала вопрос Алиса, чуть отвернув голову. Она могла бы это выдержать. Только бы не слишком долго. Но в целом, общаться с Ромашовым ей нравилось. Это не было бы сильной пыткой. — Для начала, ты обнимешь меня. И извинишься. И потом, через пару дней, я отзову заявление. — выпалил он, ставя точку в своём договоре. Отмечая, как Алиса неверяще взглянула на него, словно желая ослышаться. — Пару дней! Да от Саши… — возмущённо воскликнула девушка, вызывая у Михаила приступ ненависти. Опять это упоминание других людей во время общения с ним! — Ещё раз в твоих словах мелькнёт беспокойство в его сторону, и договор аннулируется. — злобно бросил он, отвернув голову. Может, вообще обмануть её… Получить, что хочет, а самостоятельно ничего не сделать. На его губах растянулась усмешка. Пусть получит расплату за то, что в очередной раз думает о ком угодно, кроме него. — А как же Катя? И твоя любовь к ней? — произнесла Алиса, пытаясь осознать, почему он предложил такое, учитывая все его слова любви к другой. Продолжая любить её, Ромашов намеревался обниматься с ней? Как мерзко это звучало… — Это моё дело. А твое — следовать договору. Давай, иди сюда. Обнимешь меня. — поджав губы, произнес Михаил, широко разведя руки. В голове пролетело воспоминание, как они обнимались на балконе. Разумеется, Алиса не вспоминала это… Ни разу… Может, лишь раз это почудилось во сне, но не более. — Меня стошнит на тебя, если я это сделаю. — грубо бросила Алиса, отвернув голову. Она действительно не ручалась за свою реакцию, после всего совершенного им. — Ничего. Приму душ. Иди. Ко мне. — Михаил, широко улыбаясь, протягивал руки к Алисе. В его глазах был вызов. Она, конечно, могла бы отказаться, уйти, но страх. Страх, что он даст ход своей липовой бумажке был слишком силён. И девушка, тяжело вздохнув, придвинулась ближе, навстречу его объятию. Светлые брови Ромашова поползли вверх. Видимо, он и сам до конца не верил, что Алиса способна сделать это, и теперь был несколько озадачен. Она обхватила его худое тело за талию, просунув руки под его рубашку, в ответ он обнял её. Осторожно, почти нежно… Его руки скользнули по её волосам, спине, талии… Алиса просто абстрагировалась от происходящего, обнимая его чисто механически, давая Михаилу ощутить тепло своего тела — и только. А он всё не отпускал её, словно боясь, из всех сил пытаясь уйти от реальности. Пытаясь убедить себя, что объятие добровольное, а вовсе не принудительное. Неожиданно, он запустил ладонь в волосы девушки, и стал медленно проводить по ним пальцами. Она напряглась, чувствуя, как дрожит его рука, как бешено бьётся его сердце, как обжигает его дыхание. Алиса прижималась щекой к его горячей шее, вдыхая знакомый запах табака. Как же хотелось, чтобы от него пахло чем-нибудь другим… Девушка старалась гнать от себя мысли, что её волнует, как он гладит её спину, волосы, рвано дышит. В один миг она поняла, что такое дыхание передалось и ей, и мигом на смену пришла вспышка гнева, стыда, сожаления, досады, желания не допустить этих объятий вообще. А Михаил продолжал самозабвенно гладить ее спину, волосы, прижимать к себе так сильно, будто каждая минута этого безумия могла стать последней. Ему нравилось. Это было просто потрясающе, пусть и не искренне со стороны девушки. Он до бесконечности наслаждался её объятьем, её теплом, тем теплом, что возникало внутри от её близости. Вернее даже будет сказать, не теплом, а жаром, который возникал внутри, если она прижималась к нему. Он не понимал, как такое может быть. Вернее, понимал. Но даже не думал, что этот жар будет таким сильным, буквально сжигающим изнутри. Он гладил, сжимал Алису в своих руках, чувствуя, где у неё бьётся пульс, и как она дышит. Быстро, часто, немного неровно. Сжать чуть сильнее — и её не станет… Что бы она ни говорила — её тоже заворожила его близость. Михаил прекрасно ощущал это, хоть девушка и старалась скрыть, и это открытие наполняло его огромной, почти маниакальной радостью. Теперь она никуда от него не денется. Это чувство сродни опьянению, подумал он. Только в его случае опьянение было взаимным. Наконец он выпустил её из объятий и посмотрел ей в лицо. Прикрытые глаза, полуоткрытый рот, лёгкий румянец, всё-таки проступивший на щеках, и чуть приоткрытые розовые губы. От желания у него выступили на лбу капли пота. «И почему эти женщины так на нас действуют?» — спросил он себя. Ему было даже стыдно за свою горячность. Её губы тянули, манили, заставляя его сохранять все остатки самообладания, чтобы не зайти слишком далеко. Но как же хотелось, чтоб все произошло побыстрее. Он итак слишком долго ждал. Всю жизнь. В то время, как одноклассники заводили романы один за другим, он просто был один. И промедление сейчас казалось ему самым страшным из возможных зол. Поправив спутанные волосы рукой, и отвернувшись от Алисы, он подошёл к окну. Было так странно видеть только его спину, девушка даже не успела отметить выражение лица, будучи прижатой к шее. А сейчас старалась, старалась, останавливая себя всеми нормами морали, остановить слишком быстрое дыхание, и избавиться от ощущения его руки в волосах, которая, казалась продолжала гладить и на расстоянии. — Так странно. Всего неделя без этого, а так соскучился. Знаешь, я ведь хотел по-другому. По-хорошему. — чуть хриплым голосом проговорил Ромашов, сжав руки за спиной. Жар, вызванный её объятиями, охватил его всего, разлившись теплотой по всему телу, и осев где-то в животе, волной растекаясь по жилам. Михаил не был уверен, что она ничего не почувствовала, всё же, Алиса прижималась довольно близко. Но всё же, не решался именно сейчас повернуться к ней лицом. Руки ещё будто ощущали её волосы, такие мягкие, пушистые, так приятно щекочущие нос… Стоя у окна, и глядя на вечернюю суету машин, он пытался привести себя в порядок, то и дело сжимая воздух так, как только что касался волос Алисы. — Давай, надень белое пальто. Только не забывай, что оно у тебя насквозь пропитано грязью. — грубо бросила девушка, поднимаясь с раскладушки. Ей было пора возвращаться. Пора убежать от этого неприятного чувства жара, который она не имела права испытывать. Её друг сейчас в камере, а она наслаждается объятиями с тем, кто его заточил? Ей до безумия сейчас захотелось дать пощечину самой себе. — Прекрати. Я не такой и плохой. Если со мной дружить. — заметил Ромашов, с полу-оборота глядя, как Алиса собирается уходить. Если ему и хотелось остановить её, он не стал. Нужно было в одиночестве поработать над документами, создать правильную легенду, где именно он нашёл ложные показатели, чтобы его не забрали за лжесвидетельство… Дел была уйма. — Один неверный шаг — и ты уничтожишь. Какая тут дружба, без доверия? — недовольно выпустила из себя Алиса, не понимая, почему он стоит спиной. Почему нельзя хотя бы попрощаться нормально. Это бескультурье её выводило из себя. И он ещё хотел искренней дружбы. — Это даёт гарантию, что не уйдешь. — только и сказал Михаил, так и не повернувшись. Пока что его тело не успокоилось от её рук, и показывать такое он был не намерен. — Мне пора возвращаться. — произнесла Алиса, почему-то подумав, что хоть сейчас, хоть перед самым уходом. Но, нет. Ромашов даже не смотрел на неё, вызывая у неё какую-то обиду. Сам полез с объятиями, и сам непонятно что из себя строит… Через две секунды, парень просто услышал стук двери, и облегчённо выдохнул. После ухода Алисы, он решил принять душ, чтобы просто окончательно прийти в себя. А затем, начал заниматься документами. Лёг спать около трёх часов ночи, и встал уже в семь, отправляясь на автобусе в камеру предварительного задержания. Он не был там никогда ранее, и даже не мог сказать, что всё с точностью получится. Но, как бы не хотелось соврать, Ромашов привык выполнять условия договора. Она сделала свою часть. Теперь он сделает свою. В камеру его пропустили с очень большой неохотой, только после того, как Михаил дал взятку. Обычно к тем, кого собирались увозить в Сибирь, вообще никого не пускали. Но он добился своего, и в комнату переговоров ввели Сашу, грязного, с синяком под глазом, перемотанной рукой, с разорванной рубашкой, и абсолютной потерянностью в глазах. Михаил, не скрываясь, широко улыбнулся, глядя на то, что Григорьев занимает стул напротив. Теперь их разделял лишь стол, а за дверью стоял один милиционер, готовый войти в случае потасовки, либо же криков. На переговоры дали пять минут. Ромашов решил не терять ни секунды. — Доброе утро. — даже как-то ласково протянул он, глядя на суровый, колючий взгляд одноклассника. Таким, потерянным, разбитым он нравился Михаилу гораздо больше. Было ощущение, что справедливость наконец восстановлена и тот, из-за кого он каждый день страдал наконец увидит его жизнь через собственные лишения. Прочувствует, так сказать. — Зачем ты пришёл? Я даже не сомневаюсь, что я здесь по твоей вине. — скрестил руки на груди Саша, даже не поморщившись, когда прикоснулся к ране. Какое самообладание. И опять в его невиновность не хотят верить… Даже немного обидно. — Тебе украсили лицо. Моя вина? Я своего отца не убивал. — безразлично качнул головой Ромашов, указав рукой на синяк. Саша, не стесняясь, просто плюнул на стол перед собой, выказывая всё, что думает о посетителе. Будь его воля — он бы сломал нос Михаилу второй раз. Первый раз был тогда, когда этот гад рассказал о его поцелуях с Катей. А вчера, когда всё только начало налаживаться, Ромашов нанес ему новый удар. Сон в холодной камере, избиение сотрудником за то, что он не согласился подписывать признательное показание за то, чего не совершал. — Если ты лазил по документам, то мог всё там прочитать. И сам прекрасно знаешь, какой бред несёшь. — Какой ты грубый. Я здесь вообще по просьбе моей близкой знакомой. Что скажешь, если я оповещу её, что ты на свободе, а на деле оставлю тебя тут? А после выхода на волю… Много что может случиться. — показательно обижено произнёс Ромашов. Опять к нему проявили неуважение! А ведь он пришёл с добром. И требовал к себе соответствующего отношения! Он еле сдерживал себя от нарушения договора. Кто об этом всё равно узнает… — Катя просила? Ты из-за её слов? — в потерянном взгляде Александра на миг мелькнуло тепло, вызывая у Михаила злобу. Это тепло должно было принадлежать ему, когда Катя бы согласилась стать его… Но, нет. Она даже не просила у него освободить Григорьева, видимо, окончательно разуверившись в Ромашове. — У меня не одна девушка. А у тебя больше ни одной. — просто сказал Михаил, не сумев подавить улыбку. Даже осознание, что он сидит такой чистый, довольный перед человеком с абсолютно пустым взглядом, в рваной одежде вызывало какое-то подобие эйфории. Как же приятно оказаться на месте тех, кто унижает… Перестать быть униженным самостоятельно… Алиса и Катя… Он не хотел отказываться ни от одной из них. Обе они волновали его душу, обе притягивали к себе, заставляли сердце биться чаще. Такие разные, и такие одинаково нужные. Почему он не может быть с обеими? Почему должен выбрать что-то одно? Несправедливо, когда нравятся обе. Им обеим Ромашов, разумеется не был нужен, но всё было поправимо. Алиса нравилась ему тем, что позволяла приближаться к себе, касаться, гладить и делала это взамен. А Катя привлекала его своей недоступностью, её хотелось наконец завоевать, взять, овладеть ею безраздельно, как раньше, как в детстве. Ему хотелось обнимать и Катю, и Алису одновременно, хотелось изучать каждую из них, чтобы потом решить, какая из двух наиболее желанна. Эта мысль казалась занятной. И он собирался заняться этим в будущем. — Прекрати этот фарс. Пойдём по твоим правилам. Что тебе нужно? Для чего ты это сделал? — стукнул ладонью по столу Григорьев, вырывая Михаила из сладостных грёз. Он лишь мельком посмотрел на часы на стене, отмечая, что им осталось две минуты из отмерянных пяти. Пора было переходить к делу. — Извинись. — произнёс Ромашов, подавшись вперёд, вытянув шею так, словно был змеем, готовым заключить в свои путы, и задушить жертву. Но для начала… Для начала жертва должна была получить его одобрение. — Что? — непонимающе проговорил Саша, его одноклассник заточил его в камеру просто ради… Слова «прости»? Какой абсурд. Он был уверен, что тот потребует что-то более жёсткое. — Извинись передо мной. За всё, что отнял. — продолжил Ромашов, чувствуя как его наполняет тепло. Последние дни были такими прекрасными. Люди вели себя с ним так, как и положено… И почему он раньше не догадался провернуть нечто подобное. Заполучать желанное было так сладостно. — Я у тебя что-то отнял? Это шутка? Благодаря твоим проискам у меня постоянные проблемы, а не наоборот. — развёл руками Григорьев, указав на холодные, ободранные стены переговорной комнаты. Он понятия не имел, что именно отобрал и когда. — Извинись. Или я уйду. Тебе уже выделили место в поезде. Как ты ехал сюда, через всю страну помнишь? Повторим. — усмехнулся Ромашов, указывая на часы. Минута тридцать две и время истечет. О том, как Саша добирался до Москвы он узнал от него же самого, перечитав письмо, которое тот написал сестре, и так опрометчиво оставил на столе. Разве так поступают в общей комнате, где любой может взять? Его недальновидность и раскрывала кучу секретов, ведь Григорьев даже особо не заботился об их сохранности. Одноклассник презрительно сдал губы, показывая всем видимо, что думает о таких извинениях. Но, время шло, и до его обратного заточения в камеру, на этот раз без возможности выбраться оставалось меньше минуты. — Хорошо. Михаил. Извини, за то, что я у тебя что-то отобрал. И прекрати этот цирк. — в каждом его слове скользило отвращение, презрение, но Ромашов был доволен и такому. Он хлопнул в ладоши, и поднялся с места. Теперь в его памяти навсегда запечатлелся избитый, убитый морально Григорьев, просящий его извинить. Что может быть красивее? — Я не извиняю тебя. Прощай. Услышать это было приятно. — бросил он, собираясь на выход. — Ты шутишь? Зачем тогда всё это было? Тебе нравится издеваться? — крикнул Саша, явно привлекая внимание милиционера. — Может. Не знаю. Ты в любом случае исключен из школы, поскольку это твоё не первое привлечение к делу. — бросил Ромашов, глянув на часы. Тридцать три секунды. Ему хотелось помучить подольше, но так же хотелось и просто убраться куда подальше. Камера оказывала на него гнетущее впечатление. — Первое было тоже благодаря тебе! — воскликнул Саша, припоминая, когда его привлекли год назад. Но, нет. Михаил не собирался терпеть ложь. Он обошел стол, и встав с другой стороны, побарабанив пальцами по спинке стула одноклассника, коротко проговорил: — Ложь. Ты собрал заговорщиков против учителей. Я лишь оповестил. Молчи. Или, я уйду. Так вот. Ты уедешь из города. Добровольно. И не появишься больше здесь никогда. Перед этим попрощаешься с Катей и Алисой, чтобы они увидели мою доброту. — Для чего тебе это? Через полгода мы бы больше никогда не увиделись. — заметил Григорьев, хмурясь всё больше, и больше. Так вот она, истинная причина. Не его извинение. Он даже не раздумывал о том, что уедет из города по-настоящему. Но притвориться перед Михаилом мог. А Катя… Она приедет к нему, в свой же прошлый городок, и тогда они будут жить вместе. Что до Алисы… Он постарается помочь и ей избавиться от цепких рук Ромашова. Надо было только выйти из камеры, а для этого подыграть, что согласен на всё. — Ты подвернулся. Да и, мешаешь. — дёрнул плечом Михаил. Двенадцать секунд. Сейчас сюда зайдут, и уведут заключённого. — Чем? Завоевать ту, которая тебя никогда не любила? — больно ударил его Григорьев, вызывая желание всё же не радеть за его высвобождение. — Любила. До тебя. Я знаю это. Ты уже и на вторую покусился. Может, это твой смысл жизни? Отнимать у меня моё. У каждого же какой-то смысл. — произнес Ромашов напоследок, развернувшись спиной. Без Саши чувства Кати вернутся. Он был уверен. — И какой же твой? — донеслось ему в спину, вызывая усмешку. — Нести справедливость. Завтра утром выйдешь, и попрощаешься. — Стой! Попроси их, чтобы выдали мне другую камеру. Здесь слишком холодно. — преступив через себя, попросил Саша. Лучше было у Михаила, потому как охранники могли только согреть кулаками. — А. Держи. Подарок. Ты когда-то сказал, что купишь у меня. — будто забывшись, Ромашов вынул из сумки, с какой пришёл одно из купленных одеял. Его своеобразное извинение за то, что он использовал Григорьева в качестве достижения целей. Чуть не забыл. — Судьба отомстит тебе. Вот увидишь. — произнёс тот, когда в комнату уже вошёл конвой, чтобы увести. — Она мстит мне с моего рождения. Не думаю, что может стать хуже. — только и сказал Михаил, выходя вместе с ним, и направляясь к следователю. Сейчас ему нужно было использовать всё своё красноречие, и возможно даже деньги, чтобы освободить недруга. И он собирался сделать это. Чтобы его договор был завершён.