Мое милое безумие

Я мог бы прочитать бесчисленные ходы соперника, увидев лишь самый первый — пешкой на е3. Я бы мог составить план по захвату мира на годы вперед, идущий, как часы, точный и рассчитанный со всеми переменными, записанный в толстую стопку бумаг без единой ошибки. Одаренный я под Божьим взором был способен предугадать все. Но не это. Короткое. Мимолетное. Тепло. Ощущение, когда откусываешь головку карамельного петушка, пересчитывая после языком зубы и ожидая найти острый скол и кровящую пустоту. Или, как впервые тебя пытаются убить руки, которым ты доверял, сдавливая шею до хруста и шепча в ухо слова-ножи. Он смотрел на меня широко открытыми глазами. При мне он повадился снимать свою повязку, глядеть в оба, по кругу, снова на меня, в упор, расфокусировав взгляд, и, наконец, осмыслено. Он мусолил свои губы о друг дружку так, что те краснели, а в моей голове что-то надламывалось и рвалось. Не укладывалось. Давно я не испытывал такого…удивления. Сложная задача, заставшая меня врасплох и чуть ли не убившая меня в н-й раз. Верно он ждал, когда я что-то скажу. Говорить я не планировал до конца этой недели. Терпеть не могу, когда меня вынуждают. Потому я старался выразить все взглядом, надеясь, что дюжина сквозных пуль в этой голове выложится перед мной в разборчивый ответ. Что это было? И случиться ли еще раз? Еще больше я ненавижу неожиданности и отклонения от плана. Я не уверен, что этот безумец способен на что-то кроме навязчивых идей, хохота, клептомании и внезапных вспышек пятилетнего хулиганства. Но факты на лицо. На мое лицо. Лишние чувства — это отклонения от плана. Впрочем, так ли это важно, если, судя по плану, это ходячее представление будет располовинено часом через пару месяцев. Пусть я знаю, что он не станет. Гоголь начинает хохотать. Заливисто, как смеется мальчик на карусели, проезжая по кругу и всякий раз отправляя родителям приветы ручкой. Плечи его подпрыгивают, глаза щурятся и слезятся. Он теребит плащ и стучит каблуками сапог. Кисточка его косы болтается в воздухе. На мгновение я смотрю на нее. Это становится моей второй ошибкой за два года, совершенной с разницей в пару минут. Я теряю хватку. Не больше секунды. Вспышка золота. Человеческое тепло. Касание. Выдох. Снова! Я невольно пячусь назад. Пятки сапог упираются в выемку от разбитого кафеля подвала, прозванного сборищем номер пять. Промаргиваю свет, застрявший синим пятном посередине роговицы, но он следует за моим взглядом, образуя на месте чужого лица проженную дыру. Сжимаю и разжимаю губы, щурю глаза, наконец, замечая. Два глаза, смотрящие на меня, плещущиеся через края триумфом. Натянутая улыбка и зажатый меж зубов язык. Расслабленная поза. Открытая. Ладони направлены ко мне. Напряжения в плечах нет. Атаки не намечается. Он делает полушаг. А мой разум раздваивается, растягиваясь. Теперь у меня четыре руки, в каждой из рукавов которых готовый к нападению нож. На языке теплится произведение сросшееся с всем моим существом и слова. Мой рок и дар. Но безумие не нападет. Его улыбка не предвещает ничего хорошего. Каждую секунду я мысленно подчеркиваю каждый возможный вариант смерти. Своей. И преступления перед ней — его убийства. Связанных золотыми колосьями и кровью, заливающей почву. — Вот она, — наконец, произносит вслух безумие. Его голос скрипит мелом по грифельной доске. Я мысленно режу каждую его конечность своими кинжалами и это успокаивает меня, когда он произносит следующие слова. — Твоя ахилесова пята. Шум плаща. Вспышка золота. Руки. Две. Шесть. Двадцать восемь. Россыпь кинжалов на полу. Хохот, застрявший у меня в правом ухе, и выведанная слабость. Моя слабость. Какая? Осталось еще что-то? Что?

***

Меня поглощал сон. Дюжина кинжалов рвали мой череп на части. Сотня прибивала меня к кресту. Я возносился или бесконечно падал. Я убегал, но я всегда возвращался в тот момент и в то место, когда все началось. Я рылся в грязи в поисках хоть крошки еды и долго смотрел на разноцветный фантик, очищенный на скорую руку. Нет. Это был кусочек чего-то большего. Я помню. На кусочке был красный шарик на желтом фоне с конфетти и кусочек красивой прекрасной руки. Я очень хотел себе его полным. Красивым ярким. Неважно, что было там нарисовано, если даже кусочек был таких ярких цветов и с такими красивыми руками, я был уверен полная брошюра была бы невозможной красоты. Я мог бы зацепить края в щелях деревянной доски и смотреть на нее, когда, например, ложусь спать или просыпаюсь. Я бы, конечно же, всегда носил ее с собой, свернув в кармане. Я бы точно ее испортил, но она бы была со мной всегда. Я закопал кусочек обратно в грязь и посмотрел на свои маленькие гниющие руки. Больше снов в ту ночь я не видел.

***

— Пред-став-ле-ни-е! Это одно большое представление! Ха-ха, это уничтожит их! - и снова безумие ликовало и безумствовало, качаясь на перилах в заливах закатных лучей высоты Небесного Казино. Места сбора номер семь. — Вы же помните свою роль, Николай, — проговаривает создание страницы, наматывая на палец прядь. — Как я могу забыть! Вот Николай откидывается назад и под усталый вздох Сигмы летит вниз. Еще раз. Я делаю шаг в сторону. Тут же на месте, где я был, пол блестит золотом. А еще через мгновение безумие стоит перед мной, растрепанное после полета. Одноглазое. Хитрое. — Какая удача! Портал открылся случайно. Я шагаю назад. Золото брезжит в шаге передо мной. — Что вы делаете? — беспокоится управляющий казино. Безумие хохочет. Мы начинаем танцевать. Два шага вправо, влево, три вперед, разворот, остановится, три вправо, пауза и назад. Гоголь насвистывает вальс Чайковского и, подняв руку и приобняв воображаемого партнера, кружится, смотря под ноги и стараясь не наступать на разметку паркета. Наконец, на заключительной ноте золото обвивает всего меня, но совсем не долго. Николай Гоголь вопит, заливая только прибранный для дорогих гостей пол кровью, проткнутый дюжиной кинжалов. — Вы же помните свою роль, Николай, — проговаривает Сигма, наматывая на палец прядь. — Как я могу забыть! Вот он откидывается назад и под усталый вздох Сигмы летит вниз. Еще раз. В моих руках становится на один кинжал больше, а пол сияет золотым, когда я делаю шаг в сторону. Назад. Вправо. Влево…

***

Эта игра стала приносить мне удовольствие. Эдакая зарядка для ума. Бодрящий утренний кофе. Кто-то умирал. Кто-то убивал. Кто-то размешивал сахар в уже холодном чае. Кто-то ел конфеты с пустым свистом в голове. Кто-то ел десерты и думал о воплощениях смерти. Физических, моральных, частичных или полных. Какая была настоящая? Резвящийся мальчишка в золотых полях, утомившись, прилег отдохнуть. Отламывая кусочек торта, я представлял, как он был разрезан на сотни кусочков, навсегда растворившись в золоте застоя полуденного ужаса. Если сейчас он жуёт конфеты перед мной, значит ли, что умерла другая его часть? Та, что болтается где-то в черепной коробке или в магнитном поле вокруг нас. То, что величайшие зовут душой и истиной нашего существа, вкладывая уж больно много смысла в эту теорию. Научно не доказано ее присутствия в теле, а двадцать один грамм лишь громкая легенда, оказавшаяся не больше чем потом. Не думаю, что во мне есть место для такой вещи. Не думаю, что в нем тоже есть. Конфеты пропадали, как в бездонной пропасти. Я уверен, он собирал их где-то. У него определенно был тайник. Он определенно был настолько безумен, чтобы перемещать их из собственного пищевода. В какой-то момент конфета упала на мою тарелку. Безумие улыбнулось мне и прошептало: «Угощайся». Это была часть игры. Новый уровень. Прятки. Где-то в штабе, где я изучил каждый уголок, был неизвестный мне тайник. Я мог только догадываться, что там было и для чего, но я точно знал конечную цель. Я всегда угадываю, когда кто-то намеревается меня убить. И я бы хотел найти тайник раньше, чем это произойдет. — Благодарю, но я пожалуй откажусь. — Ты не знаешь вкуса любви, ведь так? Вопрос не был неожиданным. В конце концов, варианта такого помутнения головы Николая я не исключил. Но я совершенно не знал, что ему ответить, куда увести разговор, проигнорировать или лгать. И я сказал правду. — Нет, мне не знакомо это чувство. На его лице отразилось удивление, которое он быстро погасил. Он улыбнулся, задерживая в руках круглую конфету и катая меж пальцев. — Хочешь мне его продемонстрировать? — прежде, чем он сказал еще какую-нибудь глупость, ее сказал я. Мне претили эти разговоры о чувствах, доверии и близости, а само это слово вызывало у меня изжогу. Я бы хотел скорее это прекратить. Но все же иногда мною одолевало любопытство. В чем моя слабость? И что можно во мне любить? Этого удивления он не скрывал. О, нет, он показал мне его всецело. Брови его скакнули вверх, открылся рот, даже покраснели щеки. Он отвел взгляд и пробормотал что-то под нос на нашем языке. — Конечно, если ты не против. — Нет, приступай сейчас же. — Как скажешь. Я думаю, мы можем пропустить теоретическую часть и перейти к практике. — Да, конечно, — я сделал глоток холодного чая. Слова отскакивали с языка. Варианты событий рознились. Что он предпримет? Какую слабость он узнал? Пальцами я скользнул по рукояти ножа в рукаве снова и снова. Сколько еще этих конфет он должен поглотить, чтобы, наконец, умереть от яда? — Обычно люди выражают свою любовь по разному, но, конечно же, есть самый понятный способ, — он чуть откинулся на стуле, глядя на меня с полулыбкой. Видимо, я сумел поднять его настроение. Он усмехнулся и произнес, будто по секрету, прикрывая рот рукой, будто кто-то в этом месте мог нас слышать, — по-це-луй, Дос-кун! Как банально. — Чудно. Не та ли это вещь, что ты уже пытался мне показать? — О чем ты? Не помню такого! Поцелуй с тобой я бы точно запомнил! Вместо ответа я лишь вернул ранее предложенный леденец обратно в вазочку. Безумие тут же перехватил его, закидывая в рот и причмокивая. После он резко встал и, прожигая во мне дыру, наклонился ко мне через стол. — Я с радостью предоставляю тебе мой рот для тренировки. С чудным клубничный вкусом твоих конфет. Тебе нужно просто приложить свои губы к моим. И я сделал так. Больше это не было мгновением. Нет, это собиралось и завязывалось, сжималось, тянулось и скользило внутрь. Меня тошнило от этого клубничного вкуса крысиной отравы в конфетах и от того, как его язык старательно перекладывал ее в мой рот. Я слышал хлюпанье наших слюней, его дыхание и сердце, тихий белый шум в моих ушах. Белесая челка щекотала мне лоб, поля его шляпы мешали. Впрочем, как и столик между нами, куда мы по безмолвной договоренности сложили оружие. Трость. Нож. Игральную карту бубнового валета. Четыре кисти рук. Я ждал, когда он меня убьет. Он ждал, когда я его убью. И таков был этот поцелуй.

***

Видимо, я вызывал жалость. Мужчина смотрел на крысу в моих руках ужасно тяжело. И я медлил, хоть мой голод и сжирал меня изнутри, перекручивая тело в узел. Он начал плакать. Я бы тоже начал, если бы ее не съел. Поэтому я повернулся, чтобы он не портил мне обеденный вид на деревянные щели. Тогда он на меня напал. Его рука оказалась на моей голове. Я завизжал и начал брыкаться. Он дернулся в сторону, и вместе с ним, издеваясь голым хвостом убежал мой обед. Теперь напал я. Я был зол. Я вопил и кричал, избивая его ноги, а он продолжал смотреть на меня с этим мерзким выражением лица. Его руке не составило большого труда меня остановить, оторвать от земли, а его рту было легко мне соврать. Но он правда меня накормил. Я не ел ничего вкуснее. Это был кусок хлеба и колбасы. Это было ужасно вкусно, как и его кривая улыбка. Это было опасно, как его ладонь на моей голове, мягко похлопывающая, большая и теплая. И так я стал крысой в его руках.

***

Безумие было напористо. Ужасно показушно и не понятно. Когда он крался в полумраке моей комнаты, из рукавов его рубашки вылетали карты. Ровно тридцать шесть карт были разбросаны дорожкой по полу, вместе с тростью и потайным кинжалом из ботинка. Стянутые красные перчатки торчали из кармана его полосатых брюк. Сейчас между нами не было стола и, видимо, он решил оставить руки на моем лице будет достаточным доказательством доброй воли. Я не верил в нее ни секунды, поэтому в ответ на это его туловищу пришлось замереть полусогнутым перед моими коленями, напоровшись животом на острие. Я почувствовал его улыбку губами и позволил себе впервые двинутся, только чтобы ее слизать. Он шумно выдохнул. Кончики его пальцев заскребли по моему лицу, холодные и странные на ощупь. Чужие прикосновения ощущались инородно. Губы, щеки и правое колено, в которое он упёрся своим. Я отсчитал минуту двадцать секунд, когда он отпрянул. И только это произошло я ощутил, как его руки успели нагреть себя и меня. Они оставили тлеющий ожог. Я оглядел его всего. Сверкающее в полутьме лицо, красные щеки и обожженные кислотой руки. Я улыбнулся в ответ. Это было в духе Николая. Воистину безумное чувство, одолевало моего соратника. Его руки дрожали, а грудь глубоко вздымалась. Безумие смаковало свою маленькую победу, наплевав на свои же ранения. Мое лицо прожигало насквозь. Я впервые в жизни ощущал столь легкое поражение отрадой. В моей голове одна за другой вспыхивали идеи реванша. Это чувство заполнило все мое тело легким трепетом. Безумие видело это. Оно смотрело на меня так же. На мгновение мы оказались у друг друга в головах.