Служебный роман. Алый рассвет

Троцкий сидел на своём рабочем месте, задумчиво покусывал несчастный карандаш. Вот уже целый час он думал о человеке, который вскружил ему голову. — А почему? — спрашивал себя Троцкий, — нельзя о таком думать. Он никогда не думал о мужчинах больше чем нужно. Разумеется, он знал кто такие гомосексуалисты и хорошо запомнил одного из таких. Звали его Николай Ежов. Он работал в комитете безопасности. Из-за его серьёзных ошибок был уволен, а перед этим открылись некоторые тайны. Как выяснилось, он был гомосексуалистом, Троцкий тогда с издёвкой смеялся над этим. Лев Давидович не мог понять, как можно любить другого мужчину. Теперь, он попал в такой же капкан, что и Ежов когда-то. Троцкий поначалу переубеждал себя, что у него просто проснулось уважению к руководителю, и максимум они могли быть друзьями. Но стоило было ему представить лицо Сталина в голове, как тут же в его груди загорался незримый, стремительный пожар. Он не мог пошевелиться в этот мучительный момент, разум был бессилен в этой битве. Так, ему хотелось хоть немного притронуться к Сталину, чтобы убедиться, что он настоящий. Ведь Лев мог помешаться и выдумать иной образ Сталина, далёкий от реального. Может, он не столь приятный; лицо его непривлекательное, глаза не такие чарующие? — Нет, он должен быть настоящий, — твёрдо сказал себе Троцкий. — Кто? — словно из ниоткуда, появился Каменев, склонившись над плечом Троцкого. — Дед Мороз, ёлки-палки, — с раздражением пробубнил Троцкий, отпихивая своего друга. — А я думал, ты оглох, кричу тебе уже пять раз, даже ухом не повёл, — весело проговорил Каменев, присев на стол Троцкого, — чего в облаках летаешь? — Я работаю, — Троцкий потянул свой серый пиджак. — Ага, я вот наблюдал за тобой минут десять, ты ни разу не шевельнулся, — Каменев хитро посмотрел на своего друга, — как статуя сидишь, глаза влюблённые. — Кто бы говорил, сам интрижку заводишь с замужней женщиной, — подразнил Троцкий. — Это даже интрижкой не назовёшь, мы исключительно общаемся, — заверил Каменев. — Осторожно, с огнём играешь, — бросил Троцкий, искоса глядя на Никиту Хрущева, маячившего неподалеку. Тот, словно приклеенный, впитывал каждое слово. — И этот еще тут, уши развесил, как локатор. — Да плюнь ты на него, кому он нужен, этот серый мышонок, — Каменев махнул рукой в сторону Хрущева с нарочитой небрежностью и перевел взгляд на Троцкого. — Так в кого ты успел втрескаться? Шатен смущенно отвел глаза и ссутулился над столом, словно тяжесть слов давила на плечи. Ложь жгла язык, но правда была еще не ко времени. Каменев бы не понял. — Соседка снизу… раньше как-то мимо проходил, не замечал, а тут столкнулись в лифте, слово за слово… — сочинял Троцкий на ходу. — Так ты же вроде на лифте не ездишь? — удивлённо сказал Каменев. — Это я на работе не езжу, дома то другое дело, к тому же тяжело с работы по лестнице подниматься. — На третий этаж? — озадаченно спросил Каменев. — Сердце иногда покалывает, — приврал Троцкий, — да и что ты с этим лифтом привязался, не в этом суть. — Ну-ну и что соседка, кто она сколько ей лет? — Ей тридцать, зовут Люба, работает библиотекарем, внешне хороша, кровь с молоком, — мечтательно говорил Троцкий, расписывая образ первой девушки, в которую был влюблён в школе. — Я искренне рад за тебя, друг, сердце болело, видя твоё одиночество, — провозгласил Каменев, дружески хлопнув Троцкого по плечу. — А как у вас со Сталиным? Всё ли наладилось? Неожиданно краска густым румянцем залила лицо Троцкого, глаза округлились от внезапного смятения. Сердце заколотилось в груди, словно пойманная в силки птица. — В каком смысле? — прохрипел Троцкий, с трудом справляясь с пересохшим горлом и бросая настороженный взгляд на Каменева. — Он тебя больше не гнобит? — пробормотал Каменев, прищурившись и словно пытаясь разглядеть что-то скрытое в лице друга. — Нет, теперь он тревожит меня меньше комариного писка, — Троцкий выдавил подобие улыбки, в которой читалось скорее облегчение, нежели искренность. — Верно, — Каменев поднялся из-за стола, и его шаги гулко отозвались в кабинете. — Ну, работай, стахановец. Казалось, беседа с Каменевым была мимолетной и незначительной, но для Троцкого она послужила искрой, воспламенившей угасший костер. Он сохранял хладнокровие, плетя небылицы о соседке, но едва лишь Каменев коснулся имени генсека, как в сердце Льва вспыхнул тревожный огонь. Мысли о Сталине, до этого робкие и украдчивые, теперь завладели им целиком, не оставляя места скромности. В воображении вставал образ властного вождя: большие руки, манящие губы, обжигающий взгляд черных глаз. Как же сильно Лев жаждал оказаться в кабинете Сталина, сидеть рядом, вдыхая его запах, и смотреть на него, как на святыню, отринув атеистические убеждения. Главное – не спугнуть, не оттолкнуть, не разочаровать своим безумным влечением. — Скорее всего, он ненавидит гомосексуалистов, — терзался Троцкий, растирая лоб до багровых пятен, — и почему я такой? Или я не такой? Ведь женщины тоже вызывают во мне трепет… "Но как узнать, хоть искру интереса во взгляде этого человека? Есть ли у меня хоть малейший шанс?" — мысль сверлила мозг. — Нужно сделать что-то…жест, намек, что-то, что выдаст мои чувства, но при этом не обрушит мою карьеру, а, возможно, и жизнь. Троцкий решил написать анонимное письмо со стихом, написанным на печатной машинке. Он не стал медлить, и на черновике стал придумывать стих. — Если ты не голубой нарисую вагон другой, — в шутку написал Троцкий, тихо посмеявшись. В стихах он был не силён, но главное было — выразить свои чувства. Троцкий подбирал слова для своего письма, накручивая прядь волос на палец. Для анонимности мужчина решил напечатать стих. *** Я слог корявый подарю, не жди чудес, Но чувства, клянусь, правдивы до небес. Опасен ты, как шторм среди морей, И нрав твой полон пламенных страстей. Твой взгляд, как уголь, жжет меня дотла, И сердце в клетке мечется, горит до дна. Я ослеплен, я в сеть попал к тебе, И нет лекарства, видно, мне в борьбе. Пусть чувства эти – дерзкий мой обман, Но я готов тонуть в твоих глазах, в их океан. Прости за смелость, что стихом я изложу, Но больше молчать просто не смогу. *** Троцкий, в который раз пробежав глазами по своему творению, поморщился. Стихотворение вышло небрежным, но сейчас не до изысков. Главное – незаметно подбросить письмо в кабинет адресата. Сталин, как раз отлучился, укатил инспектировать новую станцию метро. Троцкий, улучив момент, юркнул в кабинет. Приемная была пуста – Коллонтай куда-то запропастилась. Подлетев к массивному столу Сталина, Троцкий огляделся. Дыхание спёрло от волнения. Сначала аккуратно положил письмо под папку с документами, но, помедлив, передумал и водрузил его сверху. Так заметнее. — Он хотя бы будет знать, что кому-то не безразличен, — тихо сказал вслух Троцкий. Почему-то ему вдруг захотелось взять чужой карандаш, который лежал внутри папки. Троцкий никогда не воровал, но под давлением чувств пошёл против своих принципов. Он спрятал синий карандаш во внутренний карман пиджака. Троцкий хотел иметь , какую-нибудь личную вещь Сталина, словно священный предмет, который связывал бы их хоть как-то. Шатен бесшумно выскользнул из кабинета, словно тень, но тут же замер. Коллонтай уже сидела на своем месте, и его внезапное появление, казалось, смутило его. Ненужный свидетель. — Добрый день, Лев Давидович! – пропела Коллонтай, одарив его лучезарной улыбкой. — Здравствуйте, – пробормотал Троцкий, растерянно улыбнувшись в ответ. Он поспешно отступил в коридор, словно стремясь раствориться в полумраке. — А что вы хотели? – поинтересовалась Коллонтай, не сводя с него изучающего взгляда. – Иосиф Виссарионович, кажется, на выезде. — Я отчёт свой хотел отдать, вас в приёмной не было, вот и зашёл в кабинет, — скромно ответил Троцкий, выглядывая из коридора,— позже зайду. Троцкий, не дождавшись ответа, метнулся в сторону, словно тень, спасающаяся от полуденного солнца. Он рванул к лестнице с отчаянной поспешностью загнанного зверька, преследуемого невидимыми гончими. Убежище приняло его в свои объятия как раз вовремя, ибо всего через пару минут в кабинет вернулся Иосиф Виссарионович. Коллонтай, подобно бдительной сове, не упустила из виду визит Троцкого и незамедлительно донесла о нём Сталину. Она щедро приправила рассказ пикантными подробностями о странном поведении гостя. Сталин, чья интуиция была острее бритвы, мгновенно ощутил приближение грозы. Сбросив с плеч пальто, он приблизился к столу, и взгляд его немедленно наткнулся на белое пятно конверта, словно вызов, брошенный в лицо судьбе. Сталин неторопливо раскрыл письмо, бегло прочёл текст. Его немного шокировал стих; он перевернул лист, в надежде, что будет подпись. Ещё больше он надеялся, что письмо к нему попало по ошибке или, может, это был чей-то розыгрыш. Он побоялся перечитывать стих, быстро убрал его в ящик. От женщины подобное письмо ещё принять было можно, но от мужчины недопустимо. То, что стих от мужчины было, без сомнений. В отличие от Троцкого Сталин отбрыкивался от чувств изо всех сил. Своим умом он не принимал любовь между двумя мужчинами. А чувства Сталин считал обманчивыми. — Неужели Троцкий? — промелькнуло в голове Сталина, и он машинально размял ноющее левое плечо. Эта предательская боль давала о себе знать всякий раз, когда клубок нервов в его душе затягивался туже. Генсек не стал медлить. Повод вызвать Троцкого назревал, и как раз сегодня Сталин ждал от своего младшего сотрудника отчёт. Узнав о вызове к руководителю, Троцкий, на удивление, без тени опаски направился в кабинет Сталина, держа в руках заветные бумаги. После робкого стука Лев вошёл в кабинет генсека и энергично прошагал вперёд. Сталин с нескрываемым удивлением наблюдал за подчинённым. — Вызывали? — добродушно сказал Троцкий. — А что без вызова бы зашли? — чуть улыбнулся Сталин, — присаживайтесь, — он указал на стул во главе длинного стола. Троцкий послушно сел на указанное место, положил папку с отчётом перед собой. Сталин подошёл ближе, убрав руки за спину. — Это ваш отчёт? — Иосиф Виссарионович кивнул на папку. — Отдаю лично в руки, — Троцкий любезно протянул отчёт генсеку. Брюнет молча взял папку в руки, и свойственно ему быстро прочитал необходимую информацию. Лёва с чуть приоткрытым ртом смотрел на Сталина, изредка подавая признаки жизни. — Неплохо, — впервые похвалил руководитель — видно, что старались. — Это не предел, — довольно ответил Троцкий. — Вы стихи пишите? — вдруг спросил Сталин, внимательно посмотрев Троцкому в глаза. Шатен громко вздохнул и сразу же перевёл взгляд на графин с водой. Сердце его забилось чуть чаще. — Нет, никогда не писал, — выдавил Троцкий. — Просто сегодня мне кто-то подложил стишок, напечатанный на машинке, на обычном листке, — ледяным тоном произнес Сталин, сокращая дистанцию между собой и Троцким. Взгляд его, тяжелый и изучающий, словно скальпель хирурга, препарировал лицо оппонента в поисках малейшей дрожи, тени сомнения. — У нас таких смельчаков крайне мало, но вот об одном, способном на подобную дерзость, я прекрасно осведомлен. Мужчина намертво приклеился к спинке стула, стараясь без волнения посмотреть на своего начальника. — И кто же он? — Лев напряг челюсть. — Очень похоже на вас, — Сталин сел рядом с Троцким. — Увы, стихи никогда мне не нравились, интереса к ним не питал, — с небольшим раздражением ответил сотрудник канцелярии, — если я когда-нибудь захочу написать короткий стих, то только на своём надгробии. — Чего вы так неуважительно к стихам? — возмутился Сталин. — Так что же, вы меня в стихоплетсве уличить пытаетесь? — проворчал Троцкий, в его голосе слышалось раздражение, с трудом скрываемое за напускным безразличием. — Я лишь поинтересовался, а вы сразу в штыки, — отозвался Сталин, сохраняя поразительное спокойствие. Он чуть склонил голову, словно изучая собеседника, — или, быть может, это перу Вельмонта-де Гюгю принадлежит? — До чего остроумно, — с натянутой усмешкой процедил Троцкий, в его глазах читалось волнение. — Ложь всегда оставляет след, и мне он виден, — отрезал Сталин, в его голосе прозвучала сталь. — В стихах нет порока, если только они не служат насмешкой. — Наверное, вам виднее, — сухо промолвил Троцкий, оттопырив нижнюю губу, — но кто бы вам решил стих написать, самоубийца? — Может, кто приятное сделать хотел, а у нас такой талант пропадает, — рассуждал Сталин, в его голосе звучала едва уловимая ирония, — творческие люди у нас в почёте. — А почему сразу я? Может, это дама какая сочинила? — не сдавался Троцкий, пытаясь скрыть волнение за бравадой. — Только если эта дама писала от лица мужчины, — Сталин усмехнулся, поправляя рукав кителя, — да и слог какой-то легкомысленный, шутовской, скорее. В душе Сталина зрело подозрение, что стих был пропитан насмешкой, тонким ядом издевки. Троцкий же, напротив, терзался внутренним разладом. Чаша весов колебалась: с одной стороны, нестерпимо хотелось признаться, выложить правду о внезапном порыве искренних чувств, толкнувших на столь дерзкий поступок. С другой — неминуемый гнев Сталина казался пропастью, в которую неминуемо рухнет эта тонкая связь. Лев горько пожалел о мимолетном вдохновении, выплеснувшем в стихотворении. — Да что вам сдался этот погонный стих и при чём здесь я? — с явным недовольством затараторил Троцкий, вскинул руки. — Кроме, вас в моём кабинете никого не было, — Сталин посмотрел на Троцкого исподлобья, — или скажите, что это человек невидимка сделал? — Откуда вы знаете, что кроме меня никого не было. Вашего секретаря не было на месте неизвестно сколько, — уверенно говорил младший сотрудник. — Никто другой бы в мой кабинет без разрешения не вошёл, — генсек укоризненно взглянул на подчиненного, — неужели вам не хватает мужество признаться, что это вы написали этот стих? — Что за нелепость? — взорвался Троцкий, встав во весь рост перед Сталиным, — кто угодно мог бы написать, а мне незачем вам стишки сочинять. Пишут такое людям, которые небезразличны, а вы, прошу прощения, мне почти чужой человек. Вы словно так и хотите к себе больше внимания, как маленький ребёнок. Сталин молча слушал Льва; в его глазах затаилась щемящая обида. За свою жизнь он всякое наслушался в свой адрес, но Троцкий задел не только его небольшое самолюбие, но и растормошил душу. — У вас совсем нет смелости, товарищ Троцкий, — Сталин встал со стула; подошёл к своему столу и вытащил конверт, — а хотя какой же вы товарищ, скорее жалкий подлец. Вот забирайте свой листик. Сталин остановился в двух шагах от Троцкого и швырнул в него конверт. Лев от неожиданности открыл рот. — Но, это не мой конверт, — защищался младший сотрудник, — сами забирайте и ищите автора, если делать нечего. — Это ни к чему, — злобно улыбнулся Сталин. — Значит, это никому не нужно, — Лев Давидович присел на корточки; поднял письмо и стал быстро его рвать в клочья. — Мусорить в моём кабинете вздумали? — сквозь зубы проговорил Сталин, чуть присев на одном уровне с Троцким, — да хватить хулиганить. Сталин попытался вырвать из чужих рук разорванный конверт, но хватка у Троцкого была, дай бог. Он мог немедля вышвырнуть Троцкого из своего кабинета, но почему-то боялся к нему притронутся. Но что-то предпринять было нужно. Генсек несильно схватил Троцкого за запястье и чуть встряхнул, тот сразу же замер. Из рук выпали кусочки бумаги. — Если вы заподозрили именно меня, значит, для этого был повод, — Троцкий вдруг пристально посмотрел на Сталина; его лицо было совсем близко, — почему просто не попросили выйти вон? — Человек должен за свой поступок отвечать, — тихо сказал Сталин, с тяжёлым дыханием. Он, почти не моргая, заглядывал Льву в глаза, признав, что они были красивыми. Несмотря на обиду, генсек не мог не любоваться лицом Троцкого. Сталин всё ещё держал его руку, чувствуя учащенный пульс, словно кто-то лихорадочно бил в барабан. — Если кто-то признался в авторстве, то что бы вы сделали? — робко пробормотал Лев, облизывая пересохшую, нижнюю губу. — Почётную грамоту бы выдал, — совсем не по-доброму сказал Сталин, отпустив руку Троцкого. На самом деле, он и сам не знал, чтобы с этой информацией делал. — Наказание было бы куда лучше, — сотрудник канцелярии подобрал все кусочки и собрал их в кулак, — и к сожалению для вас, это был не я. — Уходите, — начальник резко выпрямился, — и не ходите в мой кабинет без разрешения. — Я и не хотел, — быстро ответил Троцкий, ровно встав напротив Сталина, — зашёл чтобы отдать отчёт, а вас на месте не оказалось, Коллонтай тоже. — Молча выйдете за дверь, — потребовал руководитель. — Хорошо, всё ухожу, — Троцкий гордо развернулся и направился к двери, — не буду впредь вас беспокоить. Театрально поклонившись генсеку, Троцкий вышел из кабинета. С виду он был спокоен, но в душе бушевал ураган страстей. Ему стало нравиться, когда Сталин проявлял, хоть и не положительные  но всё же эмоции. Что означало, что он ему не безразличен. Троцкий уловил в глазах жгучий интерес, неподдельное переживание. Так не смотрят на обычного сотрудника. Сердце Льва бешено билось в груди. Сталин больше не мог скрывать, что Лев стал ему важен не только как работник. Всё, что делал, говорил Троцкий, волновало его. Если бы действительно стих написал кто-то другой, то вероятно, Сталин просто посмеялся и выкинул письмо в мусор. — Нет, нельзя поддаваться, — мысленно настраивал себя Сталин.