Marie

Секунды превращаются в минуты, а те — в часы. Хожу по комнатам в поисках занятия, но мысли забиты лишь Дашей и слежкой за временем. Прошло полтора часа, как я дома. Нет никаких изменений. Стою на краю террасы, ожидая. Вдруг увижу Дашу и сразу понесусь в еë объятия. Представляю, как на сердце сразу становится легко, тепло, хорошо. В одной руке держу телефон, а в другой — сигарету. Я курю лишь в крайних ситуациях (раз в месяц-два), но в последние пару дней я зачастила. Меня это пугает. Меньше, конечно, чем то, что светловолосой нет уже два часа. Психую, выкидываю окурок куда-то вниз. Набираю контакт «Mon amour». Гудки всë тянутся и тянутся. — Да, — знакомый хрипловатый голос меня заставляет насторожиться, но я рада, что сейчас говорю с Дашенькой, и с ней всё хорошо. — Даша! Любимая, ты как? Когда вернёшься? — заваливаю еë вопросами, ожидая полного ответа на каждый из них. — Мари, скоро буду, — по голосу понимаю, что светловолосая улыбается. Но тон у неё болезненный. — Это хорошо. Даш, я тебя люблю и очень жду, — воодушевлëнно тараторю я. На другом конце слышатся шорохи, кашель и… — Снова здравствуй, куколка, — в воображении ярко всплывает оскал Грац. Все внутренности сжимаются и скручиваются от страха. Дыхание перехватывает, а глаза грозятся вот-вот вылететь из орбит. — Отпусти еë, прошу. Я дам любые деньги, — умоляю, нервно грызя кожу на костяшках пальцев. — Ты до сих пор не понимаешь, — усмехается русоволосая. Пытаюсь вслушаться в задний фон, но там — тишина. — Нам не нужны твои красивенькие купюры. Мы слишком долго терпели твою овцу… — Заткнись, — сквозь стиснутые зубы твёрдо протестую я. — Да ты котёнок с коготками. Люблю таких, — снова улыбка в голосе, чему я совсем не рада. — Знаешь, мы бы могли объединиться, когда пацанка твоя отплывëт чуток от берега, да затонет, — словно издевается, смакует каждое слово. — Где вы? — сжимаю веки, но даже сквозь преграду слезы всё же брызгают. Прерывисто вздыхаю, гляжу вверх, в пасмурное небо, начинающее темнеть. — А ты хочешь попрощаться? Верная, — хмыкает Мила, на что я хватаюсь за поручень террасы. — Хорошо. Но помни, что если приедешь не одна, то Дашку мы всë равно успеем отправить в вечность, а тобой займутся уже другие люди, — Грац будто ждёт, что я сдамся. — Говори, — но Даша важнее любого страха, даже перед смертью. Уверена, ей тоже страшно. Я должна ей помочь. Хотя бы попытаться. — Берег тут, красивый, — тянет русоволосая. — Заброшка рядом, безлюдно.Тишь да гладь. Думай, Мари. Заброшка, красивый безлюдный берег. В голову приходит лишь один вариант. Точно. Срываюсь с места, несусь в прихожую. Обуваюсь, попутно ища в телефоне нужный контакт. Благо, знакомый отвечает почти сразу. — Мари, какими судьбами? — спрашивает давний друг из органов. Я объясняю всю ситуацию, но говорю, что придётся ехать в моей машине, ведь иначе меньше шансов спасти еë… Ехать до здания, где меня уже ждут люди в чëрной форме с масками и оружием, приходится минут двадцать, когда каждая минута на счету. — Ох уж эти Грац и Макарова, — говорит один из троих, сидевших сзади. — Наконец-то повод появился их закрыть. По стопам отца, как говорится, — намекает на то, что отец Макаровой сидел. Я крепко сжимаю руль, стараюсь сконцентрироваться на дыхании. Еду быстро, но в рамках дозволенного (хотя, какие могут быть рамки, когда собственное сердце в смертельной опасности?) Я узнаю место вдалеке. Замедляюсь, вглядываясь в берег. В метрах ста чëрный джип и три фигуры — точно они. Высаживаю мужчин, а сама продолжаю путь. И правда нет ни единой души, машины проезжают редко. Всё, как я помню. Здесь мы гуляли с моим другом детства — Колей. Но перво наперво это место мне показала мама, привозя в особо тëплые деньки. Помню, бегала по мелководью рядом с берегом. Брызгались водой с другом. А сейчас я всё чётче вижу избитую Дашеньку и короткостриженных рядом. — Куколка, мы тебя заждались, — присвистывает Грац, на что замечаю, как светловолосая пытается сосредоточиться на мне. Одними губами ругает меня, но я не могу иначе. Не могу просто сидеть и ждать, пока мне сообщат то, к чему я совершенно не готова. Подбегаю к ней, невесомо беру еë лицо в руки, дабы минимизировать боль от ран. — Дашенька, — только и говорю я, разглядывая голубые зарева, выделяющиеся на кровавом фоне. Не могу смотреть на это, прижимаюсь к светловолосой, прячась на плече, где так спокойно. — Глупенькая, зачем ты приехала? — качает головой, целуя макушку, висок, лоб — всë, до чего дотягивается. — Как ты не понимаешь? Я люблю тебя. А когда любишь, то неважно, насколько страшно за свою жизнь. Ведь если ты покинешь меня, то не будет смысла мне быть вовсе, — говорю, шмыгнув носом. — Мари, — хрипловатый шёпот опаляет ухо. Сзади слышатся хлопки, на которые я резко оборачиваюсь. — Браво, Ромео и Джульетта современности, — подстрекает Макарова. — Мила, напомнишь, каков там был финал? — Кажись, любили и жили долго и счастливо. И оба на том свете, — усмехается девушка, на что крепче вцепляюсь в руку любимой. Наскоро поднимаю взгляд. Бегут. Скоро всë закончится. — Не мельтеши ты главное, — советует Макарова, по обыкновению своему облизывая губы. Ещё один такой жест с её стороны, и меня вырвет. Благо, я последний раз вижу этих отвратительных людей. Дальше мы будем вместе с Дашей. Никто и ничто не посмеет угрожать ей и нашим отношениям. Даша же, тоже заметив тройку, на которую возложены вся вера и надежда, которые только есть, приподнимает брови, глядя на меня. Я еле заметно улыбаюсь. Скоро поедем домой, отогрею Дашу (поднялся ветер и сгустились тучи, вдалеке светится молния), просижу с ней в обнимку весь вечер и ночь. Люди в форме подкрадываются всë ближе и ближе. Я стараюсь на них не смотреть, чтобы Грац и Макарова ничего не заметили. — На чëм мы там закончили? Вы, конечно, милые до мозга костей, но меня скоро вырвет, да и не за этим мы здесь собрались, — хмыкает Грац, приближаясь с метров десяти до примерно пяти. — Кажется, с Поцелуйкой прощались, а тут ещё и куколка её. Будет очень обидно, если она умрëт, — ухмылка Макаровой — самое мерзкое, что я видела в своей жизни. Готова плюнуть ей в лицо — мешает расстояние. Поэтому сжимаю челюсти. — Сегодня никто из нас двоих не пострадает, — заявляю я, на что вижу улыбку до ушей, поднятые брови и фраза, читаемая в глазах:"Наивная». — Это же ещё почему? — смеётся надо мной Грац. — Мил… — Макарова всё же замечает наших спасителей. Русоволосая тоже оборачивается, но еë уже швыряют на песок и заламывают руки. Я облегчëнно выдыхаю, кинувшись на Дашу, крепко прижав еë к себе за шею, зарывшись пальцами в волосы на затылке. Сама светловолосая целует меня в висок, крепко держа за талию. Наконец-то всë закончилось. Больше не будет пропаж по воскресеньям, порывов недовольства жизнью и другого негатива, связанного с этой парочкой. Мы больше их не увидим. А с их связями тоже помогут разобраться. Теперь нас ожидает жизнь, полная нежного трепета, тëплого спокойствия, страсти, романтики, любви — самого главного, что осталось у меня в жизни. В связи с этими мыслями и облегчением от того, что случился счастливый финал последних событий, наши губы встречаются, передавая друг другу всю ласку, спуская напряжение. Всë хорошо. От понимания этого мурашки бегут по коже, закладывает уши. Всë внимание приковано лишь к нашим совместным ощущениям. Но мне всë же следовало прислушаться. Даша, крепче прижавшись, разворачивается, загораживая собой всë, что происходит. От резкости смены положения, я отрываюсь от желанных губ. Улыбаюсь, глядя в глаза девушки. Большим пальцем вытираю порез на щеке. На лице самой светловолосой сияет самая мягкая, любящая, тëплая улыбка, которую я когда-либо видела. С ней же она и падает на песок. Всë происходит как в замедленной съëмке. Громкий хлопок, от которого птицы разлетаются в разные стороны. Крики мужчин где-то далеко-далеко. Хрипящая Дашенька у моих ног. Я быстро опускаюсь перед ней. Глаза открыты, значит ещё можно что-то сделать. Сквозь чëрную рубашку вижу пятно в районе груди. Аккуратно прикасаюсь ладонью, тут же переворачиваю еë. Кровь… — Мари, послушай меня, — слабейшим голосом просит Даша, умоляюще глядя на меня. Из последних сил касается моих пальцев на еë груди. — Тебе нельзя сейчас говорить. Подожди чуть-чуть, сейчас тебя отвезут в больницу, всë будет хорошо, обещаю, — суетливо качаю головой, тон становится тише и тише. Даша вздыхает, в знак того, что мне необходимо еë выслушать. — Мари, ты лучшее, что было со мной. Ты солнце, радость, счастье, нежность, трепет. Ты — моë всë. Прошу, береги себя и моë сердце, ведь ты его нагло украла, — на окрававленном лице появляется слабая улыбка. От бури эмоций я сжимаю губы, по лицу во всю текут слëзы. — Дашенька, всë будет хорошо. Прошу, не говори так, словно ты собралась бросить меня, — глажу девушку по волосам. Всë слишком нереально. — Я люблю тебя, Мари. Прошу, поцелуй меня, — я не спорю, ведь понимаю, что это может быть еë последним желанием. Наши губы вновь соединяются в слабом, невесомом трепете. Даша лишь на секунду совсем немного сильнее сжимает мои пальцы. Потом всë останавливается. Еë дыхание, сердце под моей ладонью, губы в моих. Отстраняюсь, не веря. — Даша, прошу, очнись, — аккуратно трясу светловолосую за плечо. Но это бесполезно. Такие любимые голубые глаза, которые я сравнивала с ледышками, а позже — с бескрайним небом, — закатываются. По щеке стекает скупая слеза, собирая кровь с собой куда-то вниз. Это последняя еë слеза. Такая же одинокая, как я и моë сердце, только что остановившееся в груди Даши. — Я люблю тебя, — опомнившись, что девушка не услышала последнего ответа на еë признание при жизни, я начинаю плакать пуще прежнего, создавая озеро скорби, горя, умершей надежды, любви… Крик разносится по всему берегу. Я намертво вцепилась в Дашеньку, легла щекой на окровавленную грудь. — Отпустите, она не могла меня бросить, — противлюсь я, истошно заревев, когда меня пытаются оттащить от хладного тела. Параллельно начинается ливень, с которым перемешиваются слëзы. Лишь на секунду оборачиваюсь, сквозь пелену наблюдая за тем, как виновников моего горя сажают в только что подъехавшую машину. Это всë из-за них! За что всë это… «Из-за меня», — понимаю я по приезде домой. Опускаюсь по двери на пол в прихожей. Рядом стоят излюбленные Дашей кроссовки. В спальной осталось множество деталей, которые будут всегда напоминать мне о том, что в моей жизни была когда-то любовь. Вечная в моей душе, мëртвая в этой проклятой жизни. Ведь я могла успеть. Приехать раньше, не отпустить Дашу вовсе. Уехать вместе с ней куда-то, нанять охрану — сделать всë, что угодно. Но сейчас меня никто не похвалит за мою сообразительность. Можно лишь обвинить в жалкой глупости, из-за которой теперь нет причин улыбаться, любить. И никогда больше не будет.

***

На похоронах погода такая же дождливая, как и в день смерти. На Даше всë то, в чем я её повстречала. Всё то, в чем я её полюбила. По щекам стекает водопад слëз, прямо на землю возле ямы. Крепко вцепилась в бледную каменную руку, которая уже не сожмëт мою в ответ, не погладит по щеке, не зароется в волосы с утра. Не будет сонных ворчаний, показов с еë участием, взгляда еë голубых глаз, видящих всё насквозь. Не будет ни смеха, ни ночных посиделок на террасе. Ни ощущения любви и спокойствия, ни тëплых прикосновений губ к коже. Не будет всего, что заставляет меня жить. Остатки окрававленных крыльев нашей любви вырывают, уводя меня от гроба. Накрывают его крышкой, отправляют в сырую землю куда-то глубоко. Надеюсь, ей там спокойно и не тоскливо. Умираю снова и снова с каждой лопатой земли, опускающейся на гроб моей милой Дашеньки, чьë лицо я смогу теперь видеть лишь на фотографиях. Громова не удерживает меня, когда вкапывают в свежий бугорок крест с фотографией светловолосой бестией, которая счастливо улыбается. Интересно, а там, на далëких небесах, скрываясь в облаках, на еë лице тоже улыбка? «Нет», — слышится еë голос в голове. Дождь начинает идти сильнее, превращаясь в ливень. Волосы прилипают к лицу. Фотография моей девочки скрывается за многочисленными венками с надписями на чëрных лентах. Я не вчитываюсь. Просто сижу над могилой, оперевшись руками по обе стороны от неё. Под пальцами чувствуется грязь, под которой скрыто безжизненное тело той, чью душу я никогда не забуду. Никогда больше не увижу.

***

— Поделитесь, почему именно сейчас? — говорит знакомый нотариус. А закусываю губу, качая головой. Незачем всем это знать. Да и скоро всё равно станет всё известно. Ставлю подпись и прощаюсь с женщиной средних лет, которая давно занимается документами в нашей семье. Вечером я сижу перед зеркалом. На столике лежат журналы, газеты. «Ходят слухи, что Дарья для отечественного кутюрье была не просто моделью. У них были слишком близкие отношения». «Модель дома «Marie» убили из-за долга в казино. Оказывается, успешная девушка была поглощена азартом». " Мари скрывается от журналистов. «Она не выглядела так плохо со времён смерти матери,» — говорят еë знакомые. Кутюрье потеряла свой источник доходов или всë же самого близкого человека? На этот вопрос дают самые разные ответы, но одно понятно — Мари сходит с ума от утраты». Вот что гласит пресса. Некоторые статьи полны абсурда, другие — слишком приближены к правде. Настолько, что хочется разорвать каждую страницу к чëрту. Но под ужасным текстом пропечатано лицо Дашеньки с еë показов. Я обязана это сохранить. Хотя, для кого? Всë уже готово. Надев белое атласное платье в пол, походящее на свадебное, завив волосы и накрасившись, я прохожусь по всем комнатам. На террасе мы сидели по ночам, впервые признались друг другу после моей ревности. В гостиной светловолосая научилась ходить на каблуках. На кухне мы вместе готовили после репетиций. Сейчас тут лишь пустота. Ничего. Скоро всё встанет на свои места. Через полчаса я останавливаю машину около кладбища. Набираю побольше воздуха в грудь, достаю бутылëк с сомнительным содержимым. — Езжай домой, прошу, — разносится знакомый голос в моей голове, на что я хмыкаю, утерев слезу. — Скоро мы вновь будем вместе, Дашенька, — хрипло шепчу я, покидая автомобиль. До свежей могилы я дохожу минут за десять по уже просохшей земле. Сегодня на удивление солнечно, что не может не радовать. Хоть уже и огненно-персиковый закат. Я поправляю венки так, чтобы была видна улыбающаяся мне фотография. Уголки губ приподнимаются, слëзы начинают стекать по щекам, шее, падая на похоронные цветы. — Не делай этого, умоляю. Живи, ради меня, — вновь доносится голос, искажëнный от слëз, когда я открываю бутылëк. Фотография будто бы меняет эмоции, начиная плакать. Я отзеркаливаю выражение лица умершей Дашеньки, добавляя к этому облегчëнную улыбку. — Милая, скоро мы будем вместе. Ты разве не рада? — пытаюсь придать голосу уверенности. Вздохнув, быстро осушаю содержимое баночки. Дальше — темнота, ведущая к моей девочке. Я верю в это. В нас.

***

Сухарев несёт журнал и письмо, которое только что ему передала женщина, назвавшая себя нотариусом. Увидев на обложке всеми уважаемую Мари, Алексей мчится в подиумный зал, где сейчас находится Дарья и другие девушки. — Ты впервые за всю жизнь опоздал сюда, — объявляет Громова. — Да и Мари нет уже который день. Скорее бы она оправилась. Поедем сегодня к ней вместе? — беспокойно тараторит девушка, на что мужчина вздыхает. — Мне передали это, — в первую очередь он показывает журнал. — Сегодня ночью на кладбище было найдено тело успешной фигуры в модельном бизнесе, Мари, — читает блонди, чей голос принимает всё более болезненное звучание. — Девушка приехала на могилу к своей умершей подруге (быть может, даже спутнице жизни), употребила раствор из многочисленных препаратов. Причиной смерти по официальным данным является передозировка, — задыхается от переизбытка эмоций Громова, начиная показывать свою утрату. Слезы потекли по щекам, журнал рухнул на пол. Даже глаза Алексея пустили слëзы, покраснев. Девочки, завидев неладное, спустились с подиума, подбежав к главным стилистам. Они не спрашивают, в чëм дело. Подняв с пола новостник мира моды, вчитываются в каждое слово первой страницы. Снова стопка бумаги падает на пол вместе с сердцами присутствующих, которые разбиваются от увиденного. Обняв друг друга, они плачут, скорбя об утрате. Раздаются крики, печальные и истеричные возгласы. Всë это для Мари — юной «матери», поднявшей их с колен, научившей ходить во всех смыслах. Она подарила им надежду на счастливую жизнь, которой у них не было в детстве. — Сперва Даша, а-а теп-п-перь Мари, — хнычет Диана, бросившись в объятия Маши и Софи. Письмо так и остаётся без внимания до момента после вторых похорон. «Коллеги, девчонки! Я знаю, что вы меня поймëте. Я просто не могу справиться с тем, что я еë слышу, но не вижу. Это невыносимо. Я никогда больше не смогу заниматься модой. Поэтому я возлагаю это на ваши плечи, Дарья и Алексей. Теперь вы — спасение бренда. Я в вас верю. Осталось лишь вам поверить в себя, только и всего. С любовью, Мари. До не скорых встреч… " Вот, что прочитали коллеги некогда успешной Мари, которая останется в сердцах всех, связанных с модой. Антуан Арно также запомнил девушку с шоколадными локонами, которой он только хотел написать о том, что коллекция пошла в ход. Но вместо этого он, как и многие другие люди, прилетел на похороны юной, окончательно сломленной дивы. Мари одета в похожее белое платье, в котором она погибла. В знак еë нежности и того, что она лишь отправилась в полёт по зову своего разбитого сердца. Нет вокруг ни одной равнодушной души. Все плачут, глядя на неожиданно мёртвое тело в гробу. Никто не верил, когда услышал эту новость. А сейчас… Всем, кто так или иначе был связан с Мари, бесконечно больно смотреть на погружающийся в яму гроб, на гору венков и крест с фотографией, вкопанный в только что образовавшуюся земельную горку. — Они даже похоронены рядом. Под одним деревом, — шепчутся люди, глядя на могилу Даши Поцелуевой в метрах двух от Мари. Даже здесь они вместе. Каждый молится, чтобы потеря обеих девушек была не просто так. Надежда, что девушки встретились на бесконечных небесах, живëт во всех сердцах присутствующих. Но сердца самих Мари и Даши никогда больше не издадут ни звука. Никто их больше не увидит вместе на очередном показе или на совместной фотографии в журнале. Они остались лишь в памяти близких. Любовь — тяжëлое чувство, граничащее с зависимостью. Даша подставила себя под пулю, лишь бы Мари была жива. Темноволосая плюнула на это действие и не сберегла свою драгоценную жизнь, отправившись куда-то далеко-далеко, лишь бы быть рядом с ней всегда. Ведь если любить, то вечно и не смотря ни на что, верно?