история длиной в половину наших жизней

— Ты всё ещё боишься грозы? Маячок мигает скольжением по экрану, останавливаясь где-то среди технических построек, и залипает там на десятки минут. Чимин отвлекается от попыток сдвинуть красный маркер взглядом и проскальзывает глазами по квадрату фотографии в прямоугольнике водительских прав, что «наклеен» сжатым оконцем поверх общего экрана. Острое лицо, острый разрез глаз, острые кончики выбеленных прядей. И тяжёлый спокойный взгляд — точь-в-точь как у старшего — с искорками улыбки в самой глубине зрачков, что на маленькой фотографии такие же чёрные как и радужка. Закушенная губа начинает саднить, и Чимин почти через силу разжимает напряжённо сжатые челюсти. — Приём, Хьюстон. У нас проблемы? Голос Джэй Кея возникает в сознании не долгим раньше, чем фигура его самого появляется поверх линии монитора. Чимин вздрагивает и захлопывает крышку своего ноутбука, возвращая взгляд сперва на экран рабочего компьютера, а затем и выше — на Чонгука. Чонгук. В своей голове он не зовёт его Джэй Кеем. Как, впрочем, и наедине. Это имя для других, для всех остальных, кто знает лишь одну сторону Чона — грубую, жёсткую и беспринципную. Не то чтобы с ним он был другим. Но — был. Раньше был. И до сих пор это «другое» время от времени всё ещё проскальзывает в интонациях и мимике. Как вот сейчас. Раскат грома нарастающим дрожанием проходится у Чимина по спине под рубашкой. Под самой кожей. А отсвет молнии лижет по щекам Чонгука и на короткий миг освещает полумрак комнаты. Пак невольно сильнее вжимается в высокую спинку своего кресла и перетягивает то на колёсиках ближе к столу. А Чон проходит к окну и плотнее задёргивает тяжёлые шторы. Чимин ещё с утра предупредил, что будет работать из дома, чтобы не появляться в высоком здании офиса, на случай, если прогноз сбудется и будет гроза. Чонгук на это только хмыкнул, но спорить не стал. Его Правая Рука прекрасно справляется и без своего личного присутствия. Зато остальные отвлекаться не будут. Однако, проведать всё же пришёл. — Не то чтобы меня это хоть как-то смущало, пока ты держишь лицо, но. Не пора ли что-то делать с этими детскими фобиями, — в голосе Чонгука сквозят насмешливые нотки, но осадок у них не обидный. Чимин только морщится и, подхватив ноутбук, выбирается из кресла, ощущая очередную волну мурашек: раскаты становятся более частыми и сильными. В комнате тепло и сухо, но он всё равно чувствует холодок по плечам и позвоночнику под одеждой, будто та покрылась крапинками капель и липнет к коже. Передёрнув плечами в попытке стряхнуть фантомный дождь, Пак хмыкает: — Я работаю над этим.

∞

Дождь слишком холодный. И порывистый побег из дома уже не кажется Чимину таким уж героическим поступком. Капли колотят по макушке и проскальзывают под свитер, пропитывая мягкую ткань как губку. Чимину чудится, что с каждой секундой он становится всё более наэлектризованным воздухом и вот-вот рискует словить молнию телом. Паника накатывает пульсацией в висках и разливается волнами озноба с каждым раскатом грома. Но перебранки родителей ведь куда страшнее… — Ты чё там сидишь, эй? — Чужой голос прорывается через стук и шорох дождя, следом за очередным рокочущим звуком. И в первый момент Чимину думается, что показалось. Лесенка на площадке, под которую он забрался, частично перекрывает обзор, а непогода не даёт толком определить направление. Но хозяин голоса показывает себя сам, неожиданно выныривая рядом и тесня Чимина ещё глубже под горку. Тощий и вымокший не меньше его самого, незнакомец кажется чуть не младше девятилетнего Пака, разве что щёки такие же круглые, а остриженные под горшок волосы в диком беспорядке, будто их не так давно трепали пальцами. — Так чего ты тут засел? Я, кстати, Ги, — пацан особо не медлит, сразу тянет руку, с растопыренными длинными пальцами. Пухлая ладошка самого Чимина в ней почти тонет. Пак протягивает свою неловко и нерешительно, тут же ощущая крепкую хватку, с которой его резво выдёргивают из-под горки и тащат за собой. — Я не хочу… Куда? Там страшно. Там гроза. — Чимин лепечет, но ногами приходится перебирать. Подошвы кроссовок вдавливаются в сырой песок детской площадки и брызгами раскидывают тот позади, пока они бегут прочь, в сторону переулка. У Чимина перехватывает дыхание, а гром подгоняет, но Ги держит его крепко и бежит почти нога в ногу, улыбаясь широко и радостно, будто готов бегать под дождём хоть каждый день. Чимину даже чудится, что молнии отражаются по тёмной радужке его острых глаз и искрятся в волосах. (Даже десятком годов позже, Пак будет уверен, что так и было. Весь Ги насквозь и по-настоящему был наэлектризован в тот момент, забирая на себя все риски и бросая грозе вызов.) — Здорово, правда, — голос у Ги звонкий, как те капли, что колотят по металлическим крышам и карнизам. Намокшая от дождя футболка сбилась на бок, обтягивая острые плечи, а кеды, кажется, насквозь пропитались. Но сам мальчишка будто пылает, не обращая внимания на прохладу, и Чимин осязает этот жар и на себе, где-то в самом центре груди и под солнечным сплетением. А ещё чувствует, как собственные губы растягиваются в улыбке от одного только взгляда на чужую. — Ты куда делся, придурошный? Ги продолжает улыбаться и не говорит больше ни слова, но Чимину от чего-то мерещится, что он слышит его голос. Только на сей раз, тот отдаётся чем-то боязливым промеж лопаток, а от слова «придурошный» и без того красные щёки обдаёт жаром. — Смотри, Юн, кого я нашёл. Он на площадке сидел, под горкой. — Губы Ги растягиваются в ещё более широкой улыбке, обнажая некрупные зубы и линию верхней десны. Чимин на короткий момент залипает на эту улыбку, не сразу осознавая сказанное и понимая то, что его новый знакомец обращается к хозяину голоса, куда-то за спину Пака. А после спешно озирается и пугается чуть не сильнее, чем раската грома и молний не так давно. Перед ним ещё один Ги. Только у того волосы как были под горшок, так и вымокли, прилипая ко лбу, синеватые губы тянутся уголками в гримасе недоумения, а в острых глазах не искорки веселья, а любопытство и настороженность. — Цыплёнок какой-то, — тот, кого назвали Юном, осматривает Чимина с ног до головы, наклоняя голову к плечу, даже не вынимая рук из карманов штанов, и встряхивает волосами. — Звать тебя как? — А давай звать его Цыплёнком, — Ги явно приходит в восторг, хлопая Чимина по сжавшимся плечам и принимается растирать те своими широкими ладонями, ощущая как мальчишка дрожит. — Цыплёнок промочил пёрышки и замёрз. Только вот Чимин дрожит не от этого, а от того, что перед ним два одинаковых пацана. Настолько одинаковых, что даже голоса похожи, но при этом выглядят как человек и его отражение. Идентичные шмотки, идентичные стрелки наружных уголков глаз, идентичный изгиб верхних губ из-за немного смещённого прикуса. Только вот один так и искрится жизнью, а второй бледный и какой-то потусторонний, от чего Чимин думать забывает о холодном дожде, мурашась под чужим взглядом. Однако, всё же пищит, укрепляя перед братьями своё прозвище: — Меня Чимин звать. — Похоже, Чимин никогда не видел близнецов, — уголки губ Юна всё же дёргаются в улыбке, от чего щёки приобретают большую детскую округлость, а лицо мягкость, близкую к братовой. Близнец вынимает одну из рук из кармана и тянет, но в последний момент заносит выше и треплет Чимина по волосам: — Это Ги, а я — Юн. И я старше. Мы всего лишь братья-близнецы. — Каких-то пять минут, это не в счёт, ты меня отпихнул и полез первым! — Шесть по пять! Ги принимается возмущаться, кажется, уже в миллионный раз, игнорируя поправку брата, так и не убирая от Чимина рук, но подпихивая того сзади грудью в спину. Тем самым как будто бы помечая его принадлежность их компании и вовлечённость в такие искренние братские перепалки. А Чимину только и остаётся смеяться, выплёскивая из души облегчением все страхи и горести и вызывая у Ги приступ восторга: — Ты смотри, у него глаза как две половинки… Как у того солнца, которое ты рисовал! — Не рисовал я никакое солнце с глазами, так не бывает! — Рисовал-рисовал, я его сохранил — Я же выкинул его в мусорку! — А я достал. Солнце с глазами! Ты рисовал Чимина, пхахах! — Ги, заткнись, придурошный! * С того самого дня близнецы проникают в жизнь Чимина неотъемлемо. Как дождевая вода проникает в землю, впитываясь и давая первые сильные весенние ростки. Или это он? Проскальзывает между ними двумя, не разделяя, но занимая свободное пространство. Удивительно гармонично. Не столько привыкая к их такой разнящейся одинаковости, сколько с жадностью изучая её, запоминая, анализируя. Поражаясь. Юн и Ги оказываются настолько же похожи, насколько отличаются один от другого. Даже в эту самую похожесть они не верят одинаково упрямо. Но Чимин делается их невольным сторонним наблюдателем. Улавливает то, как младший стремится подражать, соответствовать. И то, как старший неуловимо, ненавязчиво ведёт за собой. Хотя и осознаёт это Чимин многим позже. Он вообще очень многое осознаёт куда позже, чем должно бы. Даже это их взаимное вливание в жизни друг друга. Чимин так и продолжает сбегать из дома, когда находиться там становится невыносимым из-за ругани родителей. Но теперь ему есть куда идти. Теперь есть к кому. Близнецы оказываются старше на год и учатся на класс раньше. Но даже так всё равно всегда присутствуют где-то рядом. Помогая переехавшему из Пусана Паку прижиться на новом месте и не попадать в переделки, будучи так похожим на напуганного цыплёнка. И между прочим — Чимин не единственный, кого пугают два одинаковых пацана! Смешно сказать, но сухие и причёсанные Юн и Ги выглядят ещё более идентично. Чего уж говорить о том, что Ги подбивает старшего использовать эту самую похожесть себе на пользу, то меняясь одеждой, то подражая друг другу. А Чимин просто раз за разом приходит в восторг. В большей мере от Ги. Осознавая _и это_ всё так же не сразу, но однажды — прямо с размаху и под неприкрыто осязаемый самыми внутренностями взгляд Юна. А до тех пор… Чимин «прописывается» у братьев Мин дома на правах части семьи. На кухоньке, на полу общей комнаты, в шумных разговорах близнецов с госпожой Мин. На балкончике. На матрасе между братьями, когда сезон дождей продолжает пугать раскатами грома и полосует мир вспышками молний. Только теперь ему куда спокойнее и почти не страшно. Теперь он ощущает себя на своём месте — в безопасности. Следует за ними и манит их за собой. Вместе на кендо с Юном. Вместе за прогулами школы с Ги, когда подобное кажется лишь невинной шалостью. Втроём — все каникулы, за ловлей жуков в пролеске и тысячи вечеров. Бесконечностью бытия. И даже когда его отец бросает всё и уезжает обратно в Пусан, Чимин и его мать остаются в Тэгу. — А я там был? Или мы впервые встретились в этой жизни? По мере взросления, Чимин привык прятать улыбку за ладонью, но в обществе братьев этот жест так и остаётся как-то не нужен. И его глаза вновь щурятся до «половинок» под тихий смех, а в голосе сквозит смесь шуточности, но доверия. — Конечно был, — Ги отвечает, ни на мгновение не задумываясь. Перекатывается на ковре на живот и смотрит на обоих своих слушателей снизу вверх. Ну как слушателей — Юн-то упрямо делает вид, что полностью погружён в домашку и лишь пренебрежительно поджимает губы. И вот этим и палится! — И кем? — Пак же подаётся ближе, совершенно забыв про задание по корейскому, и итогом соскальзывает со стула под сдавленное оханье, что перебивается неловким смешком. Тут же невозмутимо принимая сидячую позу уже на полу и вновь с жадностью смотрит на Ги: — Кем я был в той жизни? — Цыплёнком, — младший близнец и бровью не ведёт, усмехаясь нагловато. — Ну в смы-ы-ысле? — Пак недоверчиво принимается трясти головой. — А в прямом. Наш суровый король приютил птенца, которого удалось отбить у лисы, и взял его себе в питомцы, — Ги так и продолжает лить без доли замешательства, ещё сильнее вдохновляясь под громкое и отчётливое фырканье Юна. И смех Чимина. — Но потом, тот занял почётную роль его друга. Единственного, я бы даже сказал, — улыбка младшего близнеца становится такой широкой и довольной, что их Цыплёнок аж залипает, готовый самозабвенно слушать любую чепуху, лишь бы эта самая улыбка никогда не сходила с чужого лица. — Да что за нафиг? В истории нет ни одного короля, который дружил с цыплёнком, — Юн наконец сдаётся, бросая уже и так брошенную домашку, и огрызается. — Или с петухом! — Не просто дружил. Этот цыплёнок частенько сидел у него на плече, как попугай. Или на голове, — Ги принимается трепать себя ладонью по волосам на макушке, хлопая. — Вот прямо тут. Точнее… Он поднимает руку чуть выше, нащупывая в воздухе воображаемый пучок, а потом добавляет с видом удовлетворённости реакцией обоих: — А когда распускал волосы, цыплёнок зарывался в хвост как в гнездо. Юн коротко зависает с таким выражением, словно силится представить картину. Но сдаётся и констатирует чётко и уверенно: — Бред! А Чимин, явно вообразивший всё в ярчайших деталях, попросту катится по полу от смеха. К радости младшего близнеца и стыду старшего. Под низкое второго, уже ломающееся и сейчас почти рычащее хриплыми нотками: — Придурошные. Ги же ни мгновения не тушуется. Мол: не веришь, твоё право, но факта это не отменяет. А стыд Юна только в интонациях и уловим. Кажется, Юн не умеет краснеть. Кажется, у них обоих подобное проявление попросту отсутствует в силу бледности кожи. Но всё же самые кончики его ушей заливает жар. И так и не сходит даже тогда, когда Чимин, утирая слёзы, возвращается за стол. Это слишком мило. Но Пак делает вид, что ничего не заметил, и какое-то время старается не пересекаться с Юном взглядами. С влиянием времени, близнецы удивительным образом остаются всё так же сильно похожи внешне — даже их голоса ломаются в общих тональностях — словно бы сама природа подхватывает эту шалость. (Разве что, тактичный Чимин предпочёл не заострять внимания на факте того, что Ги начал отставать в росте и эта парочка стала исключением из закономерности, в которой младший всегда обгоняет старшего.) Но всё меньше — по своей сути. И эта разница, эта схожесть… Это взросление, которое они негласно разделили (теперь уже) на троих. Всё постепенно начинает вгонять Чимина в растерянность и запутанность. Под взглядами Юна, которые он как будто бы не замечает, под смех и голос Ги, которым, напротив, уделяет слишком уж много своего внимания. Под тесноту их дружбы и её же откровенность, что стали обыденностью так легко и неуловимо. Чимину думается, что он вклинивается во что-то куда более тесное, чем возможно представить, не будучи близнецом. Да только вот оба брата тянут его в свой омут с не меньшей охотой. А Ги и вовсе увлекает большим — своей фантазией. Пусть порой младшему другу и кажется — это не просто фантазия. Истории про жесткого короля со шрамом и простолюдина: про братьев-близнецов, один из которых был тайно отделён во младенчестве и пропал, лишь бы уберечь трон и не навести смуту. Жестокого короля, который словно бы сердцем чувствует: у него отняли нечто важное — пусть среди народа и бытует мнение, что сердца у него нет и в помине, — и мстит людям, из-за которых лишился части себя. Никогда не узнанной. Простолюдина, что с жаром и неизменно отрицает свою схожесть с человеком, который держит страну под гнётом. Про мир, в котором оживают драконы с гобеленов, а пламя и холод словно живые. И среди этого всего — они трое. Сами как часть истории. Её персонажи. Пусть Чимину и отведена роль птенца, пф. Слушать всё это бесконечно увлекательно. Но ещё более необходимо — наблюдать. Как глаза Ги разгораются искрами, как его лицо заостряется и буквально светится изнутри. Как сам он преображается в героя этих историй. Заражая остальных. До поры у этого чувства нет названия. Его нет и после, потому что облекать что-либо между ними тремя в слова кажется неправильным, неуместным. Попросту ненужным. Только вот Чимину думается — и не без безмолвного ужаса — что всё написано у него на лице. Написано точняк для того, кто умеет читать между строк. Чимин и сам задаётся вопрос: почему не Юн. К стыду и ощущая себя предателем. Причём перед обоими. И не без юношеского драматизма уповая на то, что это «огромными буквами на всё лицо» к Ги никогда не получит взаимности. Ги с л и ш к о м вне обыденного. И Чимин убеждает себя, что сам же и виноват в том, на что напарывается. Болезненно, отчаянно, безответно — почти ослеплённо. Той самой, давнишней вспышкой молнии, после которой, пробившись сквозь чужой страх, в его мир и проник Ги. Вспышкой, ставшей его личным помешательством. Затмившей всё вплоть до голоса разума. Иначе как ещё объяснить его слепоту. К проницательности Юна. К его же личной неоновой надписи через лоб. Но больнее и постыднее всего к тому, как за этой слепотой Ги не_вдруг оступился и сорвался. Не вдруг. Просто Чимин не хотел этого замечать? Не сумел распознать и различить? Оставил на попечение старшего брата? Глупые оправдания! Чертовски трусливые и постыдные. Истинное предательство. И вот ведь. Это Чимин тоже понимает лишь со временем: Они оба — близнецы — словно бы взяли за правило держать своего Цыплёнка в коконе. В собственноручно созданной и уютно обустроенной зоне комфорта. Ограждая не только от опасностей мира, но даже от собственных ошибок. Так и сохранившие, пусть неосознанно, но всё же некоторую отрешённость от всего внешнего, что свойственна только лишь близнецам, куда крепче и глубже, интимнее, чем просто близким родственникам. Пусть бы и распадаясь рядом с Чимином на две разные личности. Подобно волнам, что будучи частью единого, под натиском ветра просыпаются каплями на песок. Чимин ловит себя на мысли, что образы в его голове рождаются вне зависимости от желания. И настроение, что мгновения назад парило чайкой под небесами, вдруг осыпается холодной моросью в низ живота. Океан в отчаянии бросается на волнорезы и солнце вновь уходит за тяжёлую серую тучу, уступая место прохладе ранней весны. Не тучу вовсе, а просто облако, но Чимину вдруг делается так тоскливо, что и весь мир становится мрачнее. Впереди его последний год в школе, позади — выпускной близнецов. За спиной тишиной замер Юн, подливающий в кружку остатки остывающего чая из термоса. Перед глазами Ги, что сунув босые ноги в воду, с вскриком отскакивает от накатывающей волны прочь. А после садится на корточки и делает снимок горизонта. Через несколько минут он будет уже совсем рядом. Тоже устроится на песке и снова вскинет фотоаппарат, чтобы запечатлеть момент того, как аккуратное солнце вскользь касается лиц двух самых близких ему людей. Чётко и слепяще ярко обрисовывая эту картинку, чтобы она лучше отпечаталась в памяти. Чимин полюбит это фото так же болезненно преданно, как и всё то, с чем вскоре придётся проститься. Хотя в тот день, на берегу пусанского океана, ему казалось, что впереди ещё целая вечность. Весь выпускной класс. Поступление. Страх пролететь с университетом. Первый курс. . . Целый список событий перед тем, как это самое «вскоре» нагрянет. Да что там. О его вероятности Чимин даже не подозревает. — Отлично смотритесь, — Ги щурится и обнажает дёсны в улыбке. Сейчас этого не видно. Он сидит против света, и его силуэт очерчивается блеклыми лучами солнца, создавая эффект гало во время затмения. Но Чимин ясно представляет себе эту улыбку, такую открытую и заразительную. А ещё вдруг осознаёт, что его друг стал как будто бы тоньше, хотя, казало бы, куда ещё. Ги вытянулся в росте резко и сильно, в какой-то момент начав заметно маячить макушкой над одноклассниками. Они оба вытянулись. Только Юн выше и как-то пошире. Видимо, сказались занятия спортом и кендо. А потом так же стремительно оба перестали расти. Если это слово вообще уместно в данной ситуации. Хотя Чимину-то, в любом случае, досталось дразнилок за рост, блин. А сейчас, того и глядишь, младшего Мина подхватит капризным мартовским ветром и потянет к волнорезам. Ну или сдует фырчком Юна из-за чиминова плеча, который касается по шее и щеке и мурашит кожу до самой макушки. Чимин не уверен, может это и не дыхание вовсе, а лишь ветер. Просто ощущает голос старшего близнеца неожиданно близко. — Да уж получше, чем ты и холод. Иди сюда, а то чай совсем остынет. Теплые пальцы суют в ладони Чимина кружку от термоса, а затем Юн поднимается и передаёт сам термос брату. Пока так и застывший на песке Пак ловит про себя ощущение того, насколько далеки в моменте эти двое. Две фигуры в абрисе света, словно бы соединенные невидимой нитью. Мерещится, что он даже видит эту нить. Удивительно далеки не от него, но от всего мира. Без ощущения одиночества, без желания скорее напомнить о себе. Лицо Ги заостряется бледностью, а закатные тени рисуют под его глазами полукружья, синюшностью ложась на губы. Оттянутые рукава прячут заусенцы и надколотые ногти, босые ноги с чёткими сухожильными мышцами утопают в песке. Это не морось. В выражении лица Юна проскальзывает нечто такое, что пробирает Чимина до самых костей ознобом тревоги. Выталкивает из удобной песчаной ямки и тянет к братьям. Чтобы так привычно и необходимо вклинить между ними. Чимин ловит носом смесь ароматов морской соли, табака, мандарина и пота. И что-то ещё, некомфортно свербящее через привычную приятность. Обнимает обоих за плечи и жмётся в желании согреться. И согреть. И стараясь не пролить ни на кого чай. Взамен осязая ответные объятия, смешок Ги по волосам и неровный выдох Юна в щёку. Влюблённость в момент. Чистая. Оглушительная. Равноценная. Солнце скатывается к горизонту, и к нему же тянется море, временно утихомириваясь. Чай заканчивается, но Чимин ловит нечто сродни дзену, нахохливаясь между обоими братьями, пока день неумолимо заканчивается. Оседает розоватой дымкой умиротворения на кожу, пропитывает изнутри чувством счастья, формируя новые воспоминания. Чимин вздыхает и начинает дремотно заваливаться, осознавая это лишь когда голос Юна прокатывает по спине неразборчивостью, гармонично переходя в смех Ги. Они долго и сонно тянутся обратно на вокзал. И Чимин, в сгущающейся темноте вечера, позволяет себе вспомнить глупейшую детскую привычку, переплетая пальцы с пальцами братьев. Но Юн в какой-то момент отделяется и ускользает вперед. А Чимин только крепче цепляется за Ги, не без толики жадности дыша въевшимся во всё, что принадлежит младшему близнецу, ароматом мандаринов. В тот момент он испытает разве что чувство благодарности за то, что Юн такой понимающий и тактичный. Он впервые задумается о причинах уже многим позже. В следующей жизни. Когда даже счастье этой поездки затрётся до выцветшей блеклости того мартовского неба. Когда его юность превратится в воспоминания, что редко извлекаются из памяти. А всё драматичное и подростковое покроется налётом неловкости. Однако жёстко и уже по-взрослому всё так же оставив ему то слепое и юношеское где-то глубоко, под ребрами и за грудиной. * Выпускной класс высасывает из Чимина почти все силы. Остатки их доскребают учителя и собственные загоны. Гонка за тем, чтобы быть лучше лучшего ускоряется в сто крат. А поездка в Пусан, к такому любимому с самого детства морю превращается в просто воспоминание. Одно из лучших, однако… Чими попросту начинает заплетаться в настоящем, боясь лишний раз отвлечься. Ги находит работу в автосервисе. У него получается очень здорово, а подвешенный язык помогает устроиться. И теперь к извечному аромату мандаринов добавляется едковатый запах машинного масла и резины. (Но усиливается и тот странный, некомфортный душок, который Чимин списывает на это самое резиново масляное.) Юн всё так же по подработкам. И за этот год, кажется, они — близнецы — будто бы вновь начинают сходиться теснее, пока постоянно занятой Чимин заботливо навещается обоими время от времени и ещё крепче кутается ими в кокон «всё_хорошо_Цыплёнок». Пока этот самый кокон в один день вдруг не лопается неровными надрезами бинтов, забивая ноздри запахом медикаментов и оглушая Чимина первобытным страхом перед больницами. Юн с повязкой на глазу мучительно сильно похож и одновременно не похож на Ги. Бледный, заострившийся, встрёпанный. Так раздражающий своим упрямым: — Всё хорошо, Цыплёнок. Всё хорошо, это просто случайность. Всё хорошо, глаз не пострадал, повреждена только кожа. Всё хорошо, шрам — это всего лишь шрам. Всё хорошо, лучше навести Ги. (жестокий король со шрамом вспоминается против желания Чимина, пуская по спине мурашки фантомной реалистичностью присутствия) Всё хорошо нет, чёрт, нет, признайте это! , ты просто был занят своей жизнью. — Всё хорошо-о, Чимин-а, — всё тем же низким и хриплым голосом, но уже из других уст. Они двое как отражение в зеркале. Или, точнее, как две распечатки одной фотографии. Одинаково бледные. Одинаково острые, что Чимину чудится — порезаться можно, если рискнуть прикоснуться. Одинаково хмурые, одинаково вымученно пытаются улыбаться при его появлении. Перебор с одинаковостью! Прекрати. Только на Ги нет повязки. И в маске рассеянности и усталости на лице проглядывается стыд и вина. Из него словно высосали всё, оставив лишь эти два переживания. У Юна там нечто другое. Более напряжённое - решительно, - морщинистое и вдумчивое. Когда Чимин прибегает в больницу, всё уже кончено. И между "до" и "после", словно бы обрушился соединительный мост. А Паку даётся большого труда забрать Ги с собой. Ему хочется верить. Отчаянно верить в то, что госпожа Мин быстро остынет, успокоится и всё вернётся на круги своя. А Ги сможет вернуться домой. (Или хотя бы иметь такую возможность.) Но так малодушно волнительно, быть для близнец(а)ов опорой, пусть и на время. Ги живет у них с матерью недолго. Сильнее и глубже уходит в работу, этим будучи так похож на Юна. Болезненно увлечённый, игнорирующий всё вокруг. Теперь их становится так тяжело спутать. В промежутках мается, мечется и пропадает, знать бы ещё где. Вынуждая Чимина постыдно сгорать да просто сгорать от чувств от чувства вины и тревоги. Всё вновь решается благодаря Юну. Его порез прячется под повязками, под ними же покрывается коркой. И постепенно приобретает вид рубца. Ну, как-то так думается Чимину. Потому что видеть всё это он не может. Просто в один из дней Ги с улыбкой те стали такими натянутыми и комичными, пробирая мурашками до самых костей говорит, что ему позволили вернуться. Чимин же не позволяет себе обижаться на то, что Юн начинает его избегать. Да и какое там! Обижаться, блин. Чимину просто хочется убедить друга, что между ними ничего не изменилось. Да и как. Это же не причина. Хочется потребовать разговора. Настоять. Но Пак только тихо и, возможно в чём-то трусливо, продолжает быть понимающим. Напрашивается, но не давит. Напоминает, что соскучился. Порывается прийти под предлогом встречи с Ги. Но снова спотыкается об это не озвученное, неоновой надписью через весь лоб. Ги тоже его избегает будто бы. Из-за чувства вины. Из-за клейма безумца. Слухи в маленьком Тэгу расходятся быстро и вот уже вся школа шубуршит о том, что один из близнецов накинулся на второго с ножом. Кто-то шушукается в спину, а кто-то и прямо в лицо не гнушается спрашивать. Чимин даже влезает в драку, а потом и сам начинает избегать братьев, чтобы они не видели его заплывший глаз. Близнецы заявляются сами. Ги блёклый и больше не обнажающий дёсны, Юн — похожий на пирата. Оба мрачные и готовые чинить вендетту. А Чимин не выдерживает и принимается хлюпать носом, бормоча что-то глупейшее о том, что Юн сейчас пипец как круто выглядит. Да блин. Трусливая боязнь грозы восьмилетней давности резко переходит на второе место стыднейших поступков. Зато возвращает их отношения в ту самую комфортную и такую необходимую зону. А потом случается выпускной. И Чимин узнаёт всё то жуткое, дикое и удушающее, что весь год так упорно не замечал о жизни своих ближе_чем_просто друзей. * Пусан. Пусан душит Чимина ностальгией и оглушает своей изменчивостью. За десять лет многое меняется почти до неузнаваемости, перестраивается или исчезает под проектами будущего. И не то, чтобы Чимин за это десятилетие ни разу не бывал в родном городе, кроме прошлогодней поездки на море, но. Теперь ощущает себя лишь гостем. Впрочем, когда убегаешь, не всё ли равно. Ему ещё придётся задуматься о сомнительности действий. Сотни и тысячи раз после. Кутаясь в чувство вины как во всё тот же кокон. Однако. Это всегда было и его мечтой. Ведь университет Пусана ничем не уступал Сеульскому, а Чимин чуть не с самого детства трудился и вкладывался, чтобы получить место. И близнецы знали об этом лучше, чем кто-либо другой. Поддерживая. Помогая. Даже следуя за ним к его цели. Пусть Чимин и понимал, что у Ги других целей и не было. Просто плыть по течению, цепляясь за камни там, где это кажется наиболее удобно, а то и просто нагрето солнцем. Юн же. Он тоже следовал. С своём ритме, по-своему. В один из дней тихо свернув на другую развилку. И уйдя в армию. Огорошив и не столько признавшись, сколько поставив перед фактом. Чимин примчался на проводы, не обнаружив ни Ги, ни Юна. Встретив только госпожу Мин. Та сказала, что старший очень извинялся, но пришлось ехать рано. А Чимин первую половину дня, и после накатами, очень дулся на вредного хёна, который сбежал просто потому, что не хотел чтобы Пак видел его выбритым. (Не потому. Теперь его, отталкивающий с непривычки, шрам стал только ярче. Обида очень быстро трансформировалась всё в то же чувство вины. Имеет право. И Чимин старался понять. Они никогда не заговаривали о сходстве Юна с персонажем из историй Ги. Но это самое сходство так издевательски рисовалось само, что некогда сказочные истории неожиданно начали обретать жуткую подоплёку.) Чимин чувствовал, что между братьями что-то произошло, но никогда не решался поднимать этой темы. Только продолжал охотно тянуть Ги за собой. Ги был только «за» бросить Тэгу. И очень быстро отыскал себе место в Пусане. Всё так же в автомастерской. Ну, а Чимин. Задыхался от эйфории, осознавая себя в одном из лучших университетов страны. На правах достойного стипендиата. Будущий инженер, технолог, разработчик — выбирай всё. Окружённый неожиданным вниманием, лестью и окрылённый тем, что способен свернуть горы. — Специалист по кибер_безопасности. Звучит круто, скажи? Чистейший пусанский выговор звучит для Чимина таким забавным и непривычным, вызывая желание слегка поёжиться и рождая улыбку. Пацан перед ним тоже тянет губы в улыбке, обнажая крупноватые резцы, и втягивает щёку до ямочки, цокая языком. И это именно пацан. Лет не больше семнадцати на вид. Ростом с самого Пака, с заклееной пластырем переносицей, будто подражает какому-то персонажу манги. И слишком, слишком заразительной улыбкой, от которой морщит те самые переносицу и пластырь. Из-под «наклейки» лёгким следом по коже расходится уже поджившая гематома. А дутый бомбер делает незнакомца крупнее. Хотя для студентов быть крупнее стройного Чимина не то чтобы сложно. Тоже студент? — Я Чонгук. Чон. Чимин такого имени не слышал, но он ведь не может знать весь университет поимённо. Да и со своего факультета ещё не всех запомнил. И сейчас смотрит не без любопытства и растерянности. Получая в ответ не менее любопытный взгляд. — А ты — Пак Чимин. Я о тебе слышал, ты ведь дико одарённый. Чонгук наклоняет голову к плечу, изучая своего собеседника. И Чимину не то, чтобы не комфортно. Скорее даже наоборот, очень льстит это «дико», и уши начинает слегка припекать. Казалось бы странная ситуация выглядит совершенно нормальной. Ведь у этого Чонгука такое мягкое и приветливое выражение лица. Какие-то ещё совсем подростковые черты и вид добродушного хулигана из комикса. Но в тёмных глазах проскальзывает нечто колючее и напряжённое, что невольно заставляет Чимина усомниться в его простоте. — Не то, чтобы одарённый. Просто дико увлечён тем, что делаю, — Пак всё равно тихонько посмеивается, но присматривается внимательнее. — Я в восторге от таких люди, реально, — Чонгук расцветает, кажется, ещё больше, совершенно игнорируя взгляды снующих мимо студентов. Под курткой у него костюм. Форма ученика школы? Никаких книжек под мышкой или рюкзака. — Знаешь. Говорят, что если окружать себя подобными, то и сам будешь им соответствовать. Я вот вовсю стараюсь. — Соответствовать? Или окружать? — Чимин смеётся уже более открыто, пока мало улавливая суть знакомства, но прерывать его не торопится. — Всё разом, — Чонгук тоже подхватывает этот смех, а потом лезет в карман и достаёт из того телефон-раскладушку, весьма потёртого вида. Чимин только сейчас подмечает такие же потёртые кеды и слишком коротковатые брючины штанов. Хотя куртка на Чонгуке смотрится новой, разве что с чужого плеча, да и сам он опрятный. И эти потёртости, стоптанность и простота вынуждают сердце Чимина сжаться от тоски, а в голове всплывают образы близнецов. Ги сейчас должен быть на работе. А Юн. Может взбирается на гору в очередном марш-броске, может дежурит на кухне. Пак не знает, как у них там всё устроено. Даже того, в какое подразделение определили старшего близнеца. Мать Минов не говорит. Чимин понимает, что не хочет, чтобы Ги узнал. Но он всё равно упрямо пишет ему письма, веря, что они доходят. И пусть бы Юн не отвечает, но хотя бы знает, что Чимин помнит, тоскует и ждёт. И Ги тоже! У него всё хорошо. — Эй. Пак Чимин. Ты тут? Или уже мониторишь трафик? — Голос Чонгука звоном пробирается к нему в уши и скапливается в затылке. Чимин вздрагивает и встряхивает головой, посмеиваясь неловко. — Хочу обменяться номерами, — Чон, похоже, повторяет для него уже сказанное и машет перед лицом своей раскладушкой. — Да… Давай. «Обращайся в любой момент. Чон Гук постарается оперативно решить все твои проблемы.» Эта шуточная фраза со временем трансформируется в единственное, что способно ему помочь. Чонгук молод. Бессовестно молод для своих амбиций и в сравнении с самим Чимином, который уже воспринимает себя взрослым. Но его — Чонгука — сообщения, всегда лишены смайликов и скобочек. Всегда источают ощущение серьёзности, при кажущейся шутливости и наивности. Жизнь Чонгука не приемлет прошлого, только настоящее, которое кирпичик за кирпичиком формирует в себя будущее. А сам Чон никогда не делает ничего просто так. По крайней мере, ставит перед фактом этого самолично. Предлагая Чимину выбор, но тонко чувствуя всю безвыходность ситуации. В будущем они отлично сработаются. А пока Чон Чонгук метит из талантливой пешки на побегушках в короли. И для этого ему нужен такой ферзь как Пак Чимин. Чонгук оказывается действительно весьма амбициозным. И выходцем той стороны реальности, которую самому Чимину так удачно удалось обойти. Во многом, благодаря наличию близнецов в его жизни. Он был не одинок. У него были его хёны. Уличные банды, подростковая преступность, что взрослеет вместе с самим подростками и трансформируется в куда более глубокое и серьёзное. Жёсткая иерархия и законы, которые обычному школьнику не знакомы. Всё подобное для выросшего с мягкой любящей матерью и под опекой Миной, Чимину чудится чем-то киношным. Пугающим, по-своему и в чём-то заманчивым, но постановочным и далёким. А Чонгук. Чонгук приспосабливается существовать в этой обстановке за долго до их знакомства. Его мир невозможен быть вне. Пака разумно не тянет нырять в подобную романтику с головой. Пусть даже сам образ Чонгука отзывается любопытством и чем-то волнительным. Но нечто необъяснимое вынуждает проводить параллели между реальностью Чонгука и той, в которую был погружён Ги на протяжении года после выпуска. Такой лихорадочный, гиперактивный, увлечённый — Ги был таковым всегда. И Чимину хочется верить, что всё плохое осталось там, с Тэгу. И его друг да чёрт! любовь всей его жизни просто так же как и он сам окрылён переездом. Но горло сжимает спазмом, а тревога проходится волной по спине и животу. Неоновые буквы слепят лишь сильнее вдали от некогда столь осязаемых взглядов Юна, которые пусть немногим, но могли охладить разум. Вдали от его неизменного присутствия. И чёрт возьми! Насколько же сильно он зависел от своего старшего хёна. Это в полной мере осознаётся только сейчас. Насколько многим обязан. И как многого сумел избежать, благодаря ему. А теперь Юн далеко. И Чимин до сих пор не получил от него в ответ ни одной весточки. Первый снег в тот год опускается на Пусан раньше привычного. (Вновь этот снег.) Нет. Юн вовсе не признаётся ему в любви. Не требует давать обещаний. Не устраивает сцен. Чимин соврёт, если скажет, что так оно и к лучшему. Да, Юн не такой. Но как было бы легче, разозлись он на него хотя бы раз. Глупо и эгоистично! Даже письма слать не просит. Они просто встречаются перед близящимся отъездом. Чимин делится с Юном новым танцем, пусть бы уже и решил, что не станет связывать с этим свою жизнь. Но с Юном ему всегда было легко. Выглядеть неловким, неуклюжим, запутаться в движениях — старший близнец просто смотрел и хвалил. Неизменно. С присущей ему сдержанностью. Изредка, но прямо. В тот день уже сошедший было снег пошёл вновь. Он ложился на непокрытые волосы старшего и на шапку Чимина. На их куртки. На мир вокруг. Замирая вспышками и крапинами белизны, прежде чем растаять, превращаясь в дождевые разводы. Чимин пообещал, что будет писать. И что присмотрит за Ги тоже пообещал. Юн всё принял на веру. Не улыбнулся (кажется, его рубец всё ещё доставлял дискомфорт и боль). Но в глазах, за ресницы которых цеплялись снежинки, Чимин уловил знакомую теплоту, а слишком долгий взгляд был таким привычным, словно бы им снова всего по 14 и впереди бесконечная юность. * «Хён. Я не смог сдержать слово. Мне так стыдно, хён.» Падение оказалось настолько болезненным, что никогда не придерживающийся фатализма Чимин испытал болевой шок. Бывает ли ментальный болевой шок? Или у этого ощущения какое-то другое название? Удушающие объятия Пусана сомкнулись на нём стремительно и сковывающе. Эйфория сменилась отчаянием. А юность прервалась, так и не успев разогнаться. Такая любимая и привычная близость океана начала тяготить, словно бы сам он проник к Чимину под кожу, разъедая солью и сдавливая предштормовым ветром. Юна всё так же не было рядом. Отец, живший всё это время здесь же, уже давно утратил для Пака важный образ, а мать осталась в Тэгу, в неведении. Смешно! Но единственное, что маячило бредом в голове, было предложение мальчишки. Чон Чонгук. Амбициозный пацан, который предлагал помощь в любом. Любом, что б его! Деле. Как будто знал. Или заметил куда больше, чем сам Чимин мог увидеть в человеке, с которым делил еду, матрас и жизнь вот уже десять лет. Ги погибал на его глазах. И отчаяннее всего Чимину давалось осознание того, что погибать он начал за долго до того, как случилась авария и его отправили в камеру. Не было никаких ремиссии. Сейчас же процесс ускорился с разы. И каждый раз, когда Чимину удавалось увидеть друга (а случалось это до ужасного редко!), Ги всё больше походил на тень, на безумца, на нечто потустороннее. На образ из собственных историй. Все его проявления словно бы выкрутили на максимум. Он был попросту не в состоянии сидеть на месте. Постоянно что-то говорил, просил, умолял, а то, напротив, не желал иди на контакт. Ги столько всего выплеснул на младшего за их короткие встречи, что Чимину начало думаться, что он и не знал его толком. Не знал всех его истинных мыслей и чувств. Окунаясь в них так же глубоко и неотвратимо, как тонущий в беспокойном море пловец. И вряд ли друг хоть сколько-нибудь сохранил в памяти эту откровенность, отсыпав младшему их тяжесть, но вряд ли облегчив себе душу. — Ничего хорошего, Чи. Во мне столько всего болит, что я это заслужил. У Чимина попросту не остаётся веры ни во что, кроме как в короткое и простое обещание Чон Чонгука. Подумать только! У этого парня даже визитки есть. Было бы смешно, если бы не вся боль. Слова с его губ срываются мольбой, но без капли стыда за самого себя. Разве что не за просьбу. Формируются облачками пара и оседают влагой на собственный шарф. Чонгук не приемлет прошлого. В его целях лишь будущее. И Чимин должен идти с ним нога в ногу. Обязан. Оборвав все связи. Взяв на себя обязательство сделать всё чётко, как ему скажут. Вычеркнуть Ги из своей жизни. Чонгук не верит, что подобные люди способны измениться. Не говорит этого, но Чимин читает по его взгляду и выражению лица. Но веры Пака хватит с лихвой. Он вовсе не стремится тянуть Ги на себе, нужно лишь помочь ему одним толчком. Прочь от края. И ради этого он готов обрубить последнюю нить. Две. О Юне Чонгуку не стоит знать. Да и не за чем. А затем он тоже уйдёт в армию. Закончит обучение. И полностью сотрёт для Чон Чонгука его прошлое, его жизнь «до», вплоть до имени. И сам став другим человеком. Даже для близнецов — за меньший срок, чем был частью их жизни. ** Они перестают спать вместе лет в 15. Чимин не запоминает точной даты, но сам день впечатывается в память оттиском. У каждого из близнецов так-то всегда имелась своя комната. Пусть тесная, но уединённая. Хотя Пак сомневался, что этим двоим в принципе нужно было уединение друг от друга. Только почему-то их мать, да и сами братья считали иначе. Но когда Чимин оставался у Минов дома, они по честному стелили на троих на полу в общей комнате. До того самого утра. Что по-своему обозначило момент окончания их детства. И окончательно развело братьев по их комнатам. Пусть Ги и упрямился по первой. Чимину думается, что он просыпается от слишком яркого морозного солнца. То как раз радует блеском впервые за полторы недели января, льдисто бликуя по стёклам и металлическому ограждению балкончика. Однако, чужой взгляд осязаемо щекочет щёку и ключицу, вынуждая завозиться и почесаться. А после — и открыть глаза. Встречаясь с тёмным узором древесных прожилок на яркой от солнца радужке. — Привет, — собственный голос кажется Чимину сиплым басом. И Пак поспешно прикрывает рот ладонью, давя в той неловкий смешок. Близнец перед ним тоже этому улыбается. Мягко, чуть рассеянно. Сонно смаргивая тяжёлыми веками и лениво не спеша менять позу. Даже как будто любуясь. Пролитый из окна луч добавляет янтарности к цвету радужки и глянца чёрным волосам. Трогает сухие губы с трещинками и цепляется за ресницы в колючих уголках глаз. Чимин забывает как дышать. Смотрит в ответ с восторгом, ощущая теплом на щеке всё тот же луч. Жар где-то слева. А затем и румянец смущения, что стремительно расползается по лицу. Сердце пропускает удар, но он боится моргнуть. — Привет, Цыплёнок, — такой знакомый голос, сейчас звучит в разы старше и ниже, даже несмотря на лёгкую усмешку, и мурашки толпой проносятся у Чимина по голове и спине. А жар покрывает и уши. Когда Чимин осознаёт обращение и то, как Ги прижимается в нему со спины. Обхватывает поперёк туловища и бурчит таким же голосом что-то о сползшем одеяле и холоде. Чимин осознаёт, что перед ним лежит Юн. Что Юн улыбается — так неожиданно, нетипично, путающе. В волосах и глазах Юна застыл солнечный свет. И его голос и лицо вынуждают Чимина задержать дыхание от волнения. А мыслями быть с Ги. Чёрт! Чёртчёрт. Ну что за! Пак поспешно уползает под то самое сползшее одеяло, оставляя ещё не проснувшегося толком Ги ошалело хлопать глазами, впечатавшись лицом в подушку. — Чего? — голос младшего близнеца доносится откуда-то сверху. А старший уже шлёпает босыми ногами в направлении ванной. Скрипя льдом в голосе, что коркой покрывает всё вокруг: — Утро уже. Вот чего. Они об этом не говорят. Да там и говорить не о чем. Но Чимин в этот день не задерживается у близнецов. А Юн больше не улыбается кроме как самыми уголками губ и когда думает, что этого никто не видит.

∞

— Босс. Хённим, — один из недавно повышенных подчинённых замирает в проходе, вытягиваясь по стойке смирно, и кланяется, сообщая. — Китаец прибыл. И с ним, кажется, тот детектив. — Детектив? — Чимин бросает на Чонгука недоуменный взгляд, встречаясь с не менее удивлённым, и торопливо берётся за свой ноутбук, выводя на экран видео с камер видеонаблюдения залов казино. Он находит нужный квадрат и увеличивает изображение, не столько слыша, сколько осязая морозом по коже Чонгуково: — Какого хера? Высветленные волосы, точно как на фотографии с водительских прав. Костюм сидит по фигуре, а галстук повязан как должно, а не как Чимин привык его видеть — торчащим язычком наружу из в кармана школьных брюк. И никакого даже намёка на шрам на заострившемся лице. (Чимину не надо видеть — он знает, что есть другой. Через левую бровь.) — Это не детектив… Пак и сам замечает, как его голос дрожит нервозным смешком, проходясь отголосками мурашек по позвонкам. И морщится от того, как горло сжимается спазмом тревоги. — И не «тот».