история длиной в половину наших жизней

Это случается, когда они заканчивают школу и маются в духоте города. Юн задумывается потом: ни комплекс ли вины старшего брата борется внутри него с духотой Тэгу в ту пору. Брат, переставший закидываться дурью, стоило немного отпустить поводок. Брат, на серьёзных щах заявляющий, что они с Цыплёнком поедут в поисках лучшей жизни в Пусан. Брат, которого_больше_не_требуется окунать в ванну, забитую ледяной водой по самые лёгкие он всегда до чёрта боялся потерять каждую секунду, а это будто бы помогало. Юн всерьёз задумывается, какое будущее ждёт его — того, второго — впереди. Что одних маканий будет мало. Всегда будет мало. Тэгу, пропитанный наркотой до каждой подворотни, до каждого кривого лежащего камня, до каждой фуражки продажных копов. Ванны не хватит, даже будь она всемирным карающим потопом. Ги справится. Без него даже лучше. Юн не помеха, но и не двигатель вперёд, учитывая их "особые близнецовые обстоятельства", никем не озвученные и только провисающие в воздухе неловкими _вдруг_ касаниями, взглядами до мурашек под кожей, словно твои мысли сканируют насквозь. И идиотизмом, который надо бы из себя вытрясти. План созревает простой и прямой, как палка. Армия, полиция, возвращение и перекройка Тэгу под славный и чистый от любой дури город. Юн знает, что вычёркивает близнеца из плана, даже не пытаясь убедить себя, что это решение — временное. Ги с лёгкостью вычёркивается из, но прочно застревает в голове фантомными обрывками их торкнутых бесед в попытках согреться после ледяных купаний. Юну известно всё. Про себя и про близнеца. И дурь в этом больше не обвинить. Затолкав комплекс вины в рюкзак, поглубже под скатанные в комок носки, чтобы не дай не выкатило обратно в самый не лучший момент, Юн уходит в армию. Отбарабанивая там по уставу весь положенный срок. Он не может позволить себе расслабиться и раскиснуть, падая в воспоминания. Словно заведённый движок, только набирающий обороты под педалью газа - только вперёд, только быстрее, выше, сильнее. Без остановок. Без имени брата в башке. Юн в херню о предчувствиях не слишком-то верит, от слишком плохих новостей мать бы слегла, пусть и не признаётся никогда в своих переживаниях. Ги жив. Юн не станет проверять, чтобы не сломаться. Ему как раз предлагают стажировку в отделе полиции. Ему ещё вырасти. Ещё немного вверх по лестнице. Сеул не менее грязен и прокажён. Это становится ясно ещё во время учёбы и подтверждается в первые годы работы. Сеул тянет свои загребущие лапы, вынуждает осесть, заиметь личный бункер квартиру с набором пластинок, реже ездить к матери и скрипеть зубами от того, что план, прямой как палка, обзавёлся вдруг множеством поворотов и углов. "Фактор Ги" всегда работает безотказно, как старые покорёженные часы, готовые в любой момент пойти в обратную.

∞

"Розовый рассвет над рекой Хан красив. Нознаешь,ч то ещё лучше, брат? Я за рулём розовой тойоты ㅋㅋㅋ" Юн косится на маячащие входящим сообщением буквы с до_си_пор_не заблокированного номера и гасит в себе желание отправить в ответ "следи за дорогой, придурошный!", вжимая ногти в кожу сжатой в кулак ладони. Угоны не его юрисдикция. Идиоты, строчащие за рулём смски с опечатками - не его юрисдикция. Его юрисдикция - бесячие хозяева казино, которые только вчера под стол пешком на горшок ходили. И их бездоказательный экспорт наркотиков и оружия из Японии в страны третьего мира. Его юрисдикция: потерявшие страх китайцы, которые лезут по головам собственных глав, в надежде, что у тех нет глаз на затылке. Состояние его брата — единственно важная для него юрисдикция с самой утробы. Чёрт.

∞

Птицы на настенной росписи приходят в движение. Павлины распускают свои яркие хвосты, раскрывая десяток «кошачьих глаз» на их кончиках. Гнут грудки дугами и кружатся в медленном гипнотическом танце. Приманивают взгляд, отвлекают внимание от всего прочего. Дрожание и переливы синего, зелёного, лазурного и красного. С вкраплениями слепящего золота. Птицы переступают своими стройными тонкими лапами по песчаному покрову и взбираются на камни у ручья, встряхиваясь и расправляя крылья. Летать они так-то не любители... А вот фигура журавля, что зависла в полёте, гнёт шею и вдруг спархивает прямо с гладкости почти прозрачного бесцветного небосвода, с шумом пернатых крыльев приземляясь прямиком на пол помещения. Стуча по паркету когтями. Длинноногая птица смотрит на посетителей одним глазом, затем поворачивает голову и смаргивает уже вторым. Ги смотрит в ответ на эту чёрную бусину и наклоняет голову. Ощущая себя при этом вовсе не журавлём, а скорее попугаем. Он подбирает ноги, подтягивая их на стул, и скрещивает, коленями упираясь в столешницу снизу. Журавль продолжает изучать комнату, моргает и, плавно покачиваясь на своих чрезмерно длинных ногах, подбирается к Лиу Чену. Его не менее длинный клюв обрисовывает полукруг над головой мужчины и щёлкает у него над ухом. Взмах тяжёлого крыла ворошит педантично уложенные на макушке волосы. Ги задерживает дыхание, глядя во все глаза на ожившего журавля. Такого неуместного в этом помещении. В этом моменте. Китаец совершенно ничего не замечает. Даже того, как пугающе смотрится эта огромная птица, когда горделиво вытягивается во весь рост и распахивает оба крыла, разевая коричневатый костяной клюв - человеческая голова без проблем поместится. Птица наклоняется, гибко поворачивая шею, прыгает на одной лапе, примеривается к голове и метит было в затылок. Хватает лишь раз моргнуть. И вот уже она с хлопком рассыпается на сотни и тысячи контрастных перьев, усыпая ими пол. – Ты настолько тупой, что даже когда я объясняю на твоём убогом корейском, тебе ни слова непонятно? – Лиу Чен меняет свою расслабленную позу, подбираясь на стуле точно хищник. Журавли не соперники тигру. А затем хлопает в ладоши, пытаясь привлечь чужое внимание. Этот бесконтрольный псих снова выводит мужчину из равновесия своим поведением. Вот и сейчас таращится куда-то ему за ухо невидящим взглядом, вызывая невольное щекотание ледяных мурашек по линии волос на затылке. И ассоциацию с безмозглым котярой, который залип в стену. Лиу Чен терпеть не может этих мелких, неподдающихся дрессировке тварей. Взгляд на лице Агуста наконец-то обретает осознанность и он на пару секунд задумывается. Прикидывая, вопрос ли это или утверждение. И только хмыкает усмешкой, цепляя палочками с блюдца дольку маринованной редьки. Похоже, Лиу Чен решил, что своими конструкциями предложений ещё ярче подчёркивает ту самую убогость. Иначе зафига столько педантичности в такую обыденность. Китаец чертыхается на родном сквозь зубы. Если бы палочки подавались деревянные, мужчина уже давно погрёб себя под щепками, но приборы металлические, и картинка того, как одна из этих штук вонзается в чужой глаз, хоть немного остужает его сознание. Лиу Чен выпускает воздух через сжатые зубы и со всей злостью хлопает ладонью по столу, вынуждая посуду подскакивать и звенеть, пока второй он машет своему человеку у двери. Тот кланяется и выходит из комнаты, через время возвращаясь в портпледом в руках. Проходит и кладёт тот на пустующую часть длинного стола рядом с Ги. Открыв молнию, подчинённый разворачивается и вновь удаляется, бесшумно закрывая за собой дверь. – Переодевайся, – китаец не ждёт, бросая почти сразу, и опрокидывает в себя порцию алкоголя. – Что, прямо так? – Агуст под хриплый смешок дёргает бровью, с сомнением косясь на портплед. Внутри ведь костюм, даже экстрасенсом быть не надо. Вот зараза. – Меня уже тошнит от твоего убогого безвкусного вида. – Ну слушай, есть ведь и другие эпитеты, помимо "убогого". Стрёмный, например. Жалкий. Эпатажный, в конце концов. Это я про... – Просто заткни свою пасть и переодевайся, – Лиу Чен шипит, рискуя раздавить стопку в крошево. Агуст лишь давит очередной хыхык прикусом кончиков палочек. И подмигивает узорам птиц, что разукрашены по стенам комнаты тончайшей работой мастера: не волнуйтесь, павлины, вас ничто не затмит. А затем неохотно, но поднимается и извлекает костюм из чехла. Мягкая ткань отливает чёрно-коричневым. Гладкая под кончиками пальцев и определённо дорогая. И пиджак, и брюки выглядят слишком узкими, а Ги уже давно не носил ничего по фигуре. – И что, даже не выйдешь, чтобы я уединился? – Он щурится в усмешке, уже зная ответ, и пробегается пальцами по пуговицам своей рубахи, всё такой же пёстрой, как и предыдущие. "Мы всё-таки вернулись к одинаковым шмоткам, братишка." Лиу Чен наливает себе ещё порцию выпивки, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. – Пункта о стриптизе в контракте не было, - Агуст делает ещё одну попытку оттянуть время. Никакого контракта не было. Однако затем попросту стягивает рубашку через голову, кидая на стул. Тянется было к новой, но китаец бросает: – Не смешивай, сперва сними свои джинсы. – А что, есть какая-то система? – Агуст закатывает глаза, осязая на бледной коже обжигающе ненавидящий взгляд китайца. Чудится, что после на ней останутся алеющие следы ожогов. Этот взгляд пересчитывает каждый торчащий позвонок, давлением ввинчиваясь под острые очертания лопаток и в ямку пониже затылка. "Да-да, я в курсах, насколько тебя бесит неспособность всё контролировать." Ну ок. Ги запускает пальцы в карман джинсов, нашаривая там сложенный в несколько раз галстук. Подушечкой большого пальца гладит миниатюрный узор из нитей по ткани. Впитывает осязание и выпускает. Так и оставляя свой «амулет» в кармане. Он вжикает молнией и тянет джинсы с худых бёдер. Тонкая кожа тут же покрывается мурашками из-за накондиционированного воздуха на контрасте с жаром от чужого взгляда. Позади чарка приглушённо стучит о столешницу, а затем, под скрип ножек о покрытие пола, Лиу Чен поднимается со своего места и обходит стол, на ходу ослабляя галстук. Ги не следит за этим, только ловит слухом каждый звук того как тяжёлые лапы рыжего хищника переступают по паркету и шорох, напрягается плечами и шеей. Он осязает чужое близкое присутствие горячее дыхание из пасти каждой натянутой под кожей мышцей, пока вынимает из чехла брюки и вдевает себя в узкие штанины. Это присутствие стягивает напряжением кожу на спине и вынуждает пропускать вдохи, слушая. Чужой взгляд продолжает ввинчиваться ему в затылок, тяжестью оседает на плечи и неторопливо скатывается по спине в кобчик, оставляя после себя бесцветные следы ожогов. Накинув на себя рубаху, Ги вдевает руки в рукава и парой ударов сердца позже ощущает чужой голос, выдохом по выбритому затылку: – Повернись. Лиу Чен ждёт, в пальцах разглаживая свой снятый галстук. Агуст послушно разворачивается лицом и упирается ягодицами в край столешницы, усмехаясь уголком губ: – Повезло, что я сегодня в белье, да? Ему приходится слегка запрокидывать голову и тянуть шею, чтобы не дышать китайцу промеж ключиц. Это напрягает. Аромат лотоса с нотками зелёного чая щекочет ноздри и оседает на нёбе, стекая по глотке в ярёмную ямку. Ги опирается ладонями на столешницу, слегка опуская свой вес, и уводит глаза вверх, а затем в сторону, пока Лиу Чен накидывает на его шею галстук. Короткие пальцы весьма ловко завязывают узел, проскальзывая по коже шеи под тканью ленты, поправляя и затягивая под кадыком. Глоток через силу — узел давит, и Агуст крепче сжимает пальцами столешницу, тяжело смаргивая и возвращая мутный от веселья взгляд на китайца. – Если ты и себе затягиваешь так же туго, то ясно, откуда столько… страсти? Собственный смешок смешивается с чужим шумным вдохом. А галстук перекрывает поступление воздуха, пресекая любые попытки говорить, передавливает. – Ты смешон, – впрочем, голос Лиу Чена звучит благосклонно, а сжатие пальцев оставляет мизерную возможность не задохнуться. На оливковой коже его шеи и острых скулах проступает оранжеватый пушок шерсти и росчерки чёрных тигриных полос. Он упивается их разницей в росте, дыханием касаясь выбеленной чёлки Агуста. Скребёт узлом по его заострившемуся дёргающемуся кадыку и наконец-то отпускает галстук, когда синеватые веки начинают заметно тяжелеть. Китаец методично оправляет воротник и полы рубахи, цепляет пояс чужих брюк и застёгивает сперва пуговицу, а затем и молнию коротким рывком вверх. – Моё терпение не безгранично, сопляк. А повеселиться я люблю, будь уверен. Ги не знает, откуда берётся выдержка, но хватается за узел лишь тогда, когда китаец отступает, оставляя сказанное отзвуком по ушной раковине и металлу пирсинга. Он сгибается пополам и заходится в хриплом кашле, хватая губами воздух. А вместе с ним и смазанные флешбеки. – У тебя… кинк на удушение, что ли,.. – каждое слово режет по горлу изнутри, а глотки воздуха обжигают лёгкие. Агуст изо всех сил хватается за столешницу побелевшими пальцами, оседает и упирается в ту лбом, пока возвышающийся рядом Лиу Чен наполняет его чарку водой. Ну хоть не соджу и не в лицо. А затем китаец бросает: – Приведи себя в порядок и выходи. Ты должен быть в галстуке. Первым покидая уединённую ресторанную комнату.

∞

– Шэф! Шэф! У капитана Ли от этого чрезмерно устремлённого голоса в момент начинает ломить виски. Время его смены лениво переваливает за середину и, кажется, замедляется ещё сильнее. Жрать хочется невозможно, а нераскрытые висяки так и давят прямо на его плечи грузом. За всем этим вот совершенно не ложится вишенкой на торт все эти без году неделя новые стажёры, чей энтузиазм по первому времени с лихвой восполняет утраченный у уже бывалых. – Шэф. Там эта дамочка, она говорит, что видела того, кто угнал её машину. – Ну так веди её на составление фоторобота, – детектив только отмахивается и смачно зевает. – Так уже, – голос паренька становится тише и каким-то натянутым, а папка в его руках сильнее вминается в грудную клетку. – И? – Ну. В общем. Вот, – тот явно колеблется и выглядит так, будто боится словить нагоняй, но листок с фотороботом вынимает, озираясь как-то воровато. В повисшее между ними двумя молчание вклинивается скрип чьего-то кресла и бульканье кулера. – Шрама нет, – первым его нарушает детектив Ли, мысленно припоминая расположение этого самого кулера, потому что в горле резко пересыхает. – Да! – Парнишка будто бы сам боялся произнести это вслух и теперь выдыхает возбуждённо. – Но... Его ведь замазать можно. Сэр. – Чепуха какая-то! – Ли грубо отмахивается, но на шее проступают красные пятна, а губы поджимаются с еле сдерживаемым смешком. Нервы и так трещат по швам, а тут это! – Может у него это... Как оно? Раздвоение личности. Он по ночам играет в преступника. С таким-то графиком каждый сломается, – парнишка продолжает лихорадочным шёпотом, уже нарисовав в голове целую историю, не иначе. – Тише ты, идиот. Если он узнает, то сломает нас обоих, – воображение Ли тоже рисует свою картину и смех принимается сжимать спазмом глотку. Приходится прокашляться. – Да и что за чушь. С чего эта девица вообще взяла, что именно он угнал её тачку? – Ну это, она говорит, что с неделю раньше столкнулась с ним на стоянке торгового центра. Ошивался рядом. Говорит, у неё отличная память на лица. Она визажистом подрабатывает. Описала вот. – Ну видела на стоянке! И что? Он тоже заехал за покупками. Это не преступление. – Ли вновь пытается воззвать к голосу разума, пока глаза жадно изучают знакомое лицо с непривычно беспорядочной причёской. – И шрама — нет. Точно такое же красуется у них в холле на доске почёта, которую за глаза иронично кличут "доской тех, на кого начальство пускает слюни". Ну как такое же. Лицо такое же, разве что поострее, тот же кошачий разрез глаз, причёска только другая. Идеальная до каждого волоска. И шрам. Тот самый шрам, от которого у всех мурашки бегут по спине и из отдела в отдел гуляют сплетни и истории. – Да ну на, – Ли пихает листок обратно в руки парнишке, будто боится об него испачкаться или заразиться этим бредом про раздвоение. – То, что она его видела — ничего не доказывает. Мало ли кого она видела. Пару недель назад. Чушь. Чушь-чушь-чушь. Мужчина отмахивается, снова зевая, и уходит к кулеру, показывая, что разговор окончен. И спеша запить давящий на грудь хохот. Вот же фантазии у людей! Но спустя какие-то десяток секунд, вода чуть ли не выплёскивается из него обратно. Приходится прикрыть рот кулаком. Зато хохота как не бывало, только удушающие спазмы в глотке. – Мне нужны все отчёты по угонам за последние полгода, вплоть до сегодняшней даты. Распечатайте. "Лицо со шрамом" возникает в их отделе чуть ли не впервые за вечность. Сколько Ли тут уже работает? Стаж у него поболе будет, чем у этого. Но он и не претендовал никогда на доски почёта и нечеловеческий график выживания. Вместе с лицом тут же и тело, затянутое в безупречный костюм. А как иначе?? Что за фильм ужасов, вашу мамашу. И всё такая же идеально уложенная причёска. А вот голос. Следователь Ли впервые слышит его так близко. Низкий, уловимый из каждого угла отдела и пробирающий по внутренностям. Так, стоп. Он не какой-нибудь стажёр, чтобы поджилки тряслись. К тому же, Мин Юн не умеет читать мысли. Не должен! Но с чего вдруг угоны? – Не низковато для вашего отдела? – Ли всё же рисует на губах усмешку, оглядываясь на подчинённых, которые кое-как очухиваются от не меньшего потрясения и принимаются возиться по бумажкам дёрганными мухами, то и дело поглядывая на начальника. Как будто он может что-то тут решать, когда к ним спустились с самого пьедестала. Хотят эти умники из отдела по борьбе с наркотиками копаться в угонах, пусть, не его дело. Или и тут что-то нечисто? – Как видите, я сумел воспользоваться лестницей в требуемом направлении. А пусть бы и раздвоение! Ну написала бы дамочка на него заяву. Ну отклонили бы её, но зато пришлось бы потаскаться по отделам в этих своих безупречных костюмах, да послушать то, что многие из них каждыми днями слушают. Хоть поглядел бы, какова реальная работа полицейского, гадёныш мелкий.

∞

– Ты можешь мне объяснить, что здесь вообще происходит? Голос Джэй Кея звучит опасно ровно. Он выпрямляется, продолжая смотреть на изображение с камер видеонаблюдения, скрещивает руки на груди и обводит кончиком языка губы. – Как эти двое в принципе могли оказаться рядом. В какой больной фантазии? Встретиться. Пересечься. Отыскать общий, мать его, язык? Каждое новое слово чеканится о губы и отзвякивает Чимину по вискам. – Ги всегда умел найти к людям подход, – Пак скользит взглядом по всё тому же изображению, на котором Ги сейчас больше похож на старшего брата, чем на себя самого. Слишком спокойное выражение лица, слишком прямая линия рта. Даже галстук по идеалочке. И костюм по фигуре. Ему идёт. А оттенок — словно портной дотошно подбирал под цвет глаз, пустой взгляд которых совсем застыл. – Найти подход? – Джэй Кей делает паузу, пробуя фразу на вкус и перекатывая ту по языку с едким любопытством. – Хм. У этого парня хотя бы есть стоп-слово по жизни, а?? Галстук давит на воротничок, и Ги в очередной раз передёргивает плечами, будто это сможет его ослабить. Не помогает. Разве что пиджак снова напоминает о себе, сдавливая эти самые плечи смирительной рубашкой. Он типа давал себе слово, что больше никаких галстуков. Уж лучше бабочку! А этот так и просится не то, что в карман, в урну для мусора. Весь костюм мешает нормально двигаться, фантомно передавливая под локтями и коленями. Сидит-то действительно как влитой, по фигуре, комфортно. Ги плевал давно на такой комфорт. – Ещё раз его коснёшься и я сломаю твои чёртовы пальцы, – Лиу Чен дёргает кадыком и бросает на Агуста косой взгляд из-под век. Сейчас китаец слишком похож на рептилию и Ги чудится, что сломает он их прямо зубами, как аллигатор. – Ты подзабыл, что я этими самыми пальцами работаю? Нет, Ги ни минуты не сомневается в правдивости угрозы, но. – Работать, – Лиу Чен намеренно давит ударением на это слово, добавляя шипяще аллигаторы не шипят. Или всё-таки… Они вообще какие-нибудь звуки издают, кстати? – ты можешь и одной рукой. И мы оба это знаем. – А знаешь, в прошлый раз меня пустили сюда не то, что без галстука, даже без пиджака,.. – Ги и сам переходит на это шипящее, и в какой-то момент среди букв начинают проскальзывать присвисты, прямо как в детстве, когда у него выпал передний зуб и приходилось затыкать дырку кончиком языка, лишь бы не издавать этот идиотский свист на постоянке. Ну как идиотский. Юна он дико бесил, а вот самому Ги казалось, что это станет его призванием. Потом зуб вырос и свист прекратился. Да и образовавшиеся в его жизни дыры так-то перестали соответствовать размеру всего-то кончика языка… – Просто заткнись и сиди спокойно, пока я не вернусь. И чтобы ни на сантиметр свою тощую жопу со стула. О, да. Лиу Чен помнит тот день. Когда без галстука. И даже без пиджака. И, возможно, явись этот кретин в казино без штанов, он бы и то не привлёк столько внимания, как взбесил, сверкая его — Лиу Чена — курткой. Мужчина поднимается из-за стола, одёргивая лацканы своего пиджака, и следует за человеком японца, ни разу не обернувшись. А Агуст так и остаётся крутить в пальцах бесполезные фишки. За рулеткой крутить надо что-то другое, разве не так? И перестук кубика долбит ему по самому затылку ритмичными подскоками, выдалбливая на коже буква за буквой «зерозерозеро». По всему телу, подобно вязи демонического проклятья, что осязаемо перетягивает шею, локти, талию, колени. Грудину. Не давая толком вдохнуть… . . . – Босс, вам надо это увидеть. Вам обоим. Джэй Кей отвлекается от стола по которому рассыпаны фотографии местности со спутника и бумажки, исчерченные быстрым почерком его Правой руки. Второй тоже отвлекается, вдавливая кончик ручки в бумагу до микроскопической лунки, и встряхивается, словно бы стараясь стряхнуть с плеч липкое предчувствие пиздеца. – Он устроил какой-то беспредел в зале с автоматами… – Подчинённый настолько глубоко втягивает голову в плечи, что становится похож на черепаху, потерявшую свой панцирь. – Мы отгородили от посетителей эту часть, но парни не решаются его трогать без вашего ведома. – Он вам заразный что ли, кучка идиотов? – Джэй Кей не сильно торопится, бросая на подчинённого взгляд ненавистника черепах, но внутренне ощущая прилив бодрящего злорадства от того, что Чимин за его правым плечом от этой неторопливости не в пример быстрее закипает. – Стащили бы его и выставили на улицу. Ещё и Китаец за это вам бы «спасибо» сказал. Да только подчинённые и сами прекрасно знают, что делать Китайцу одолжения — последнее дело. – Ну, мы. Извините, – подчинённый низко кланяется, бросая виноватый взгляд в сторону Правой Руки, и пропускает начальство вперёд. Уже отсюда слышно, как к стуку фишек и звону автоматов примешиваются смех и матюги. Снять они его не могут, но ругаться горазды как кучка каких-то малолеток, что впервые угодили в банду, но их послали ловить обезумевшего бездомного кошака. И даже на это не способны, млять. Сейчас же разогнать всех к чертям взашей и найти новых! Ги перескакивает с автомата на автомат, раскидывая по залу монетки, которые уже успел выгрести из одного и ссыпать в пиджак. Узел галстука сбился куда-то в сторону, длинный язычок закинут на плечо, рукава белой рубахи подтянуты к локтям, а причёска утратила всю безукоризненность. Чимин так и замирает между лоснящимися боками автоматов и чуть рот не приоткрывает от того, что дыхание спирает напрочь ещё на подходе к глотке, а лёгкие обжигает, волной стекая по спине вниз и распространяясь жаром по пояснице и животу. Сейчас перед ними тот самый Ги, с которым они гонялись по коридорам школы и шныряли в окна, чтобы бегать вместо математики к автоматам с кофе, которое им напрочь противопоказано. Особенно Ги, попросту неспособному усидеть на заднице смирно. И эти чертята в глазах и эта широченная улыбка, обнажающая дёсны. И этот смех, от которого все внутренности переворачивает. И дождь из монеток… – А он мне даже нравится, – Джэй Кей суёт руки в карманы своих брюк и с нескрываемым удовольствием наблюдает за тем, как его подчинённые, способные запугать любого проштрафившегося клиента и наводящие страх на конкурентов, уворачиваются от монеток и пытаются ухватить саботёра за тощие лодыжки, одновременно с этим стараясь не переломать ему косточки, которые каждому из с лёгкостью уместятся в крепкие ладони. – Ты сейчас серьёзно? – В голосе Чимина слышатся приятно щекочущие эго нотки, а обычно мягкий взгляд, так чётко прожигает драконьим росчерком пламени по зрачкам. – А ты? – Джэй Кей полуразворачивается к своему Правой Руке, коротко взмахивая головой в сторону скачущего по залу Ги, и тянет уголок губ в насмешке. – Вот в этого, Чимин-шшше?~ ** – Через два дня я ухожу в армию. Толстое стекло пятнадцать на пятнадцать подобно порталу в другую реальность — мягкие стены, однотонный с ними же пол, закрытое сеткой окно на улицу, за которым солнце рассыпается в мозаику дрожащих теней, точно не настоящее вовсе. И койка, прикрученная к полу. На ней — сбитое одеяло с биркой клиники, подушка без наволочки, тоже с биркой, и накрахмаленность такого слоя, что кажется, стоит только прикоснуться и всю комнату наполнит хрустом ткани до самых краёв, забиваясь этим звуком в углы, в уши, в рот. Чёрный затылок выбрит так коротко и колюче, что Чимин буквально-таки физически ощущает это на своих ладонях, которые потеют то ли от страха, то ли от желания прикоснуться и проверить — точно ли такой он на ощупь или всё совершенно изменилось. А то от стыда, что гулом распирает голову и болью — грудину. Изменилось всё. Кроме худобы чужих плеч и округлости седьмого позвонка над воротником больничной же рубахи. С той самой биркой и без пуговиц. Ги не идёт голубой рисунок. Из-за этого его глаза кажутся ещё чернее, а синяки в уголках под слезниками приобретают сиреневый оттенок. Только вот Чимин всего этого не видит сейчас. Ему только и остаётся — эти самые плечи и седьмой позвонок, да бритый затылок. И тонкие пальцы с побелевшими пластинками ногтей, которыми Ги обхватывает себя, сидя на полу в углу помещения и глядя туда, куда может заглянуть лишь только он один. – Когда я отслужу, ты будешь уже другим человеком, Ги, – бывший уже друг честно старается улыбаться. Только не понимает зачем. Ради себя одного. Чтобы скрыть за этой виноватой гримасой всю истину своего предательства. Ещё один трус, которой сбегает. «Нет, Юн не сбегал. Юн не трус. И он не сбегает. Чтобы жизнь изменилась к лучшему, нужно чем-то жертвовать, ведь так. Ай, да просто заткнись. Просто.» – Ты только будь. Прошу. – Стекло под ладонью на удивление не ледяное. Или это переливающийся из его глаз жар мыслей отвлекает на себя все ощущения. Не гасит жар же щёк, а лишь чертит по ним линии, соскальзывая под подборок и оставляя мелкие ожоги на шее и ключицах. А затем и пол прожигая, когда Чимин прижимается к стеклу уже лбом. – Не будь другим. Будь таким же. Только будь, – Чимин давит стыдный и мерзостный всхлип, шмыгая носом, и мысленно «хвалит» себя за то, что Ги не видит его сейчас. Как знать, что у него там — по ту сторону стеклянно усталых глаз. Уж лучше, чем это опухшее красное лицо? Хахах. Сойдёт за демона, которого самое время изгнать. ** – Так что? Сам его снимешь, – Джэй Кей помахивает перед лицом Пака ладонью, а затем переводит взгляд на свой ролликс, – или мне? Чимин в ответ только пыхтит нечто нечленораздельное, но с явным пуссанским налётом, а затем тянет губы в улыбке, но уже не в адрес Джэй Кея (который ворчит под нос «тэгукский предатель») со звонким сатури: – Эй, Ги, оставь монеток для автомата с кофе!~

∞

Брат уходит не попрощавшись. И в одно из утр тронный зал оказывается попросту пуст. Позволяя пространству вокруг покрываться тонким слоем пыли. Скрипеть продавленными досками там, где он обычно спал по ночам, сворачиваясь под одеялом на тонком матрасе. Точно так же, как было у них на двоих когда-то в детстве. Доброкачественный сбой моторной памяти? Будто они два куска разломанной картинки. Сложи и получишь одну общность. Медальон из двух половинок одного человека, блин. Пустуют шкаф и обтресканный на углах комод. А учебники и книги так и прирастают день за днём всё крепче к полу и самому углу помещения, по стеночке. Брат уходит не попрощавшись. Никакого тебе лично лицом к лицу, под отпечаток чувства вины и заламывания рук. Никаких слезливых объятий и братаний в стиле наигранных киношек из 90-х. Ну и фу такое. Он оставляет после себя только бумажку записки. Развеивая любые образы и видения и обрисовывая свой некогда помпезный тронный зал такой обыденной комнатной обстановкой старшего брата. (Старшего. Хах. Только слово. Полчаса это не старшинство, это - проскочил вне очереди.). «Ты всё ещё часть меня, Ги. Тот, с кем я в тесноте и тьме делил первые девять месяцев своего существования. . .» (Ок, месяца три более-менее какой-то оформленности, но то мелочи. Ги редко уделяет внимание мелочам, Юн это знает, как никто.) «. . .Такое не вытравишь. Я и не пытаюсь, Ги.» И да. Что там было про: без киношных прощаний? Брат уходит без обещаний. Без завещания на свой трон, свою разрастающуюся пыль (не странно ли: человек свалил, а его частички остались и, что, плодятся?) и свою отделённую половину. И вот как? А что если потом они не сложатся в эту самую общность обтёсанными краями? И снова вперёд него вне очереди. (с) Придурошный! «Все дороги всё ещё ведут в Сеул, Юн. Или, возможно, выдумки про телепатию близнецов и не выдумки вовсе. Нашёл же я пусть к королю со шрамом.»