Тише Мыши

***

      В общей спальне было тихо. Спали все, кроме Советского Союза и ещё кое-кого. Русский сидел на своей койке, опираясь спиной о стену и задумчиво следил за вздымающейся грудью Империи. Мужчина располагался полу-лëжа, оставаясь на часах, чтобы если что, разбудить остальных. На секунду он прикрыл глаза, немного задремав, но услышал как кто-то подозрительно активно зашевелился. Третий медленно сполз с кровати, стараясь не шуметь. Ему показалось, что русский заснул и поэтому немец решил тихонько выйти, стараясь его не будить. Мужчина медленно, словно паук на четвереньках прополз гуськом в открытый дверной проём, в котором всё так же чернел коридор, демонстрируя открытые двери свободных комнат. Немец бесшумно прошествовал мимо "своей" и комнаты Франции с Китаем, а затем зашел в ванную. Свет был наподобие люминесценции и мягко озарял собой предметы и мебель. Рейх прошёл мимо зеркал, отражаясь в них тёмным силуэтом и опустился на маленькую скамейку в буферной зоне между душевыми и раковинами. Он глубоко медленно вдохнул и как-то печально запел. Вернее, это было мелодичное мычание, какой-то грустной песни, которую он слышал когда-то по радио. Слов он совсем не помнил, только мелодию. Но зачем же он это делал? Всё было просто и одновременно сложно как тропинка в лесу. Ему нужно было успокоиться. В голове как будто что-то копошилось и издавало мерзкие, фантомные звуки где-то внутри черепной коробки. Кажется он сходит с ума. Одной рукой немец зарылся в собственные волосы, второй подпер голову, упираясь локтями в колени. Да так и замер, напевая под нос и погружаясь в раздумья. Какой толк ему жить дальше? То есть, если задуматься, он ведь никому даже не нужен. Раньше у него была хоть какая-то немного важная информация. В конце концов, он приносил пользу на стройке и потом на каторге. Теперь же он был простым, никому не нужным, бесхозным мешком мяса и костей с разумом. Нет ни дома, ни образования, ни семьи. Воплощения ведь не играют как люди в "семью". Конечно, своих детей они считают своими приемниками и наследниками, некоторые даже воспитывают самостоятельно, никого не подпуская, как СССР, например. А вот у Третьего нет ничего. Так зачем он просил, чтобы его пощадили? Был ли в этом хотя бы какой-то смысл? Может быть, выгода? Он окончательно запутался. Всё, что ещё можно было назвать "важным" так это его личность и собственно, закрепившийся титул "жестокого-диктатора-убийцы-наций-расстреляйте-его-уже". Немец как-то меланхолично вздохнул, уставившись в никуда. Он даже не заметил как рядом с ним опустился русский. Только ощутил, как скрипнула лавка. — Думаешь, зачем жить? — спросил СССР, хлопая по карману штанов, с горечью вспоминая, что тут у него сигарет нет. Рейх потерянно повернул голову к нему, непонимающе смотря. — У меня такое же выражение отца было, когда я от власти отошёл. Когда мы "умираем" то перестаём выполнять свою главную функцию – воплощать идеи, мысли и чувства людей. Нас заменяют как старую аппаратуру и забывают. — Но у тебя ведь была совершенно другая ситуация. Перед тобой открыты все двери и любая карьера, кроме той, что связана с политикой. — попытался оспорить немец и тут же захлопнулся, опуская взгляд. СССР же криво, невесело ухмыльнулся. — Так только с виду кажется. Мы не умеем ставить себе долгосрочные конкретные цели в масштабах человеческих возможностей. Привыкли наверное, что любую проблему можно решать, выписав приказ или поговорив с главным представителем людей. Для меня вот настоящим достижением стала покупка микроволновки. — Рейх внимательно слушавший, прыснул в кулак, тут же кашляя. Но русский не отреагировал враждебно. — Для меня — покупка радио. Радовался так, как будто захватил государство. — СССР усмехнулся в ответ. — Ну, действительно, зачем нам жить дальше, если уже цели нет никакой? По крайней мере, когда я работал на шахтах, то у меня не оставалось времени на подобные мысли. — На Земле полно разных интересных занятий. Были бы только финансы. Прыгнуть например с парашютом, забраться на Эверест и далее по списку. — Совет вытянул ноги, закинул руки за голову, вздыхая. Они так и оставались сидеть на скамье, говоря ни о чем. Вроде маленьких планов на будущее, возможной профессии или еды, которую хотелось бы попробовать. Немец на удивление успокоился и даже стал чувствовать себя чуть менее паршиво. Благо его не обвиняли во всех смертных грехах, Союз, кажется вообще не думал об этой теме. Рейх было порывался задать такого рода вопрос, но сам себя обрывал, лишь молча кивая. Когда Союз это заметил и догадался, лишь произнёс: "Люди довольно часто, предпочитают забыть о своём бремени. Носить его годами получается лишь у немногих". Тогда они продолжили разговор в менее напряжённой манере. В итоге немец всё же решил спросить: — Зачем ты это делаешь? — СССР изогнул бровь, — Разве ты не должен меня ненавидеть? В конце концов, я тоже приложил руку к... геноциду. Смог выдавить из себя Рейх. Лицо русского неуловимо изменилось. Будто приобрело такую же печаль, как и у самого Тройки. — Потому что мы теперь люди. А люди часто разговаривают. Всё же именно социум делает "человека" — человеком. К тому же, сколько уже воды утекло. Я не настолько злопамятный, как ты думаешь. Как Европа думает. — закончил русский и рывком поднялся со скамьи, заставляя Третьего слегка дёрнуться в сторону. Но мужчина или не заметил, или решил сделать вид, что не заметил. Протянул руку бывшему диктатору и тот, слегка помявшись, принял "помощь". — Получается, временное перемирие? — без какой-то надежды спросил Рейх, протягивая ладонь для рукопожатия, ожидая услышать что-то в духе: "Новый пакт о ненападении?","Снова предашь?" Но мужчина лишь пожал сухую, исцарапанную ладонь. — Лучше, Третий, вечный мир. Нам с тобой можно, мы больше не враги на политической арене, — подмигнул советский и повернулся к выходу из буфера. — Ну что, Великогерманский, пошли обратно, пока кто-нибудь чего-нибудь не придумал. И никому об этом не слова, в конце концов ещё подумают, что мы против них объединились. Рейх слегка изогнул уголки губ, пусть Союз этого и не увидел. Да... Они действительно больше не соперники и не враги. И сам русский сказал, что не держит зла на него, получается можно больше не бояться. Люди другие. Редко живут только холодным, трезвым рассудком. К тому же на них куда меньше ответственности, чем на воплощениях. Ведь за любые ошибки винят в первую очередь их. Третий окончательно пришёл в себя и двинулся следом за СССР. Когда они вошли обратно в общую спальню, их встретила тишина. В принципе логично, но это была неестественная тишина. Не было дыхания и мелких движений. Немец и русский с ужасом переглянулись. В комнате было абсолютно пусто. В ту же секунду включился свет в комнате. Вместо двери с вентилем, по центру стояла серая дверь с блестящей ручкой. Мужчины замерли, не понимая, что им предпринять. Спустя секунд тридцать молчания, тишину снова разрезал скрип, шипение и стрекот динамика. Затем кто-то весело захихикал: — Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, Первый и Пятый! Я по вашим лицам вижу, что смог вас удивить! — радостно затараторил Ведущий, прибывая на взводе. — перед вами дверь, за которой находится следующий уровень! Но вот незадача, ваши сокомандники теперь в плену у охотников. Союз было порывался что-то злобно рявкнуть в ответ Ведущему, но его остановил Рейх, который прислонил палец к губам, призывая слушать. — Правильно! Пока я говорю вам очень важную информацию, язык нужно держать за зубами. Я ведь ваш друг и помощник! — русский весьма слышно скрипнул зубами, но продолжил слушать. — За этой дверью находится комната. В ней два коридора. В один пойдет тот, кто доверяет и готов слушать, во вторую самый вдумчивый и координирующий! В первой комнате нужно будет надеть на шею специальное устройство, оно введёт небольшую дозу яда за любую ошибку координатора или исполнителя, как только дозировка превысит безопасную — исполнитель умрёт. Поэтому хорошенько подумайте и разделитесь! А вот координатор получит в руки толстый журнал с необходимой информацией, там все инструкции, но время очень ограничено, пока-пока! Динамик затих, оставляя двоих в размышлениях. Русский прошёлся по помещению, меряя шагами пространство. Рейх просто застыл в нерешительности. Нужно было что-то предпринимать. Желательно быстро. Немец сделал шаг вперед, останавливая Союза. Тот посмотрел на мужчину, останавливаясь. — Надо действовать сейчас. Я доверюсь тебе только потому, что не смогу прочитать инструкции, — Рейх указал на повязку. СССР согласно кивнул. Оба тяжело выдохнули, понимая, что уже сейчас придется разделиться. Сама повязка доставляла не очень много дискомфорта, но болели почему-то оба глаза и двоилось, что с открытым, что с закрытым. — Как мы свяжемся? Есть ли вообще какой-то способ? — в ту же секунду обоих осенило, — ты ведь не выкинул тот жучок для связи, да? — Нет конечно, я ещё в начале подумал, что они будут полезны в случае, если придется разделиться. — Союз слегка улыбнулся и хлопнул Рейха по плечу, идя в сторону серой двери. — не будем терять время. Оно играет против нас. Немец кивнул и они вошли в следующее помещение. Там действительно были две новых двери. Над каждой была табличка, написанная на... Каком-то языке, который понимали и русский и немец. Вроде буквы были незнакомые, но имели смысл и были понятны. «Координатор» и «Исполнитель» были красного и серого цветов соответственно. Мужчины последний раз переглянулись и чуть кивнули друг другу, входя каждый в своё помещение. Союз оказался в небольшой комнатушке. Дверь, которая вела куда-то вперёд, оказалась заперта. Перед русским стояли стул и стол, на котором лежал толстый, прямоугольный журнал с белой обложкой. На ней было изображение маленького человека с белыми глазками. В ухе что-то тихо пикнуло и послышался голос Рейха: «Что там у тебя? Моя дверь закрылась. Тут только стол с каким-то ошейником.» Союз не слишком мешкая, опустился за стол, начиная открывать журнал. На первой же странице было оглавление. Всего два параграфа. «Сказка» и «Инструкции по обезвреживанию механизма удалённого контроля игроков». — У меня стол и журнал, как и сказал Ведущий. В записях два пункта, какая-то сказка и инструкции по... Обезвреживанию чего-то... — запнулся русский, пытаясь прочитать символы. По ту сторону послышался нервный вдох: — Я ожидал чего-то подобного. Я надену ошейник, тут ещё прилагается карточка, что, как только я его застегну, он закроется, пока не пройду до самого алтаря. — послышались шорохи и шуршание. Звонкий щелчок. — назад пути нет. Говори, что мне делать. СССР открыл следующую страницу. Там достаточно мелким шрифтом была написана какая-то сказка. С краю было изображение стоящего в доме человечка. — Заходи в следующую комнату, пока нет ничего важного, только эта сказка, но я не понимаю что это вообще значит. — напряженно сказал Союз, наскоро вчитываясь в поток букв. Сначала была абсолютная тишина, только шум собственного дыхания в ожидании сигнала от Рейха. Спустя тридцать секунд, снова короткий пик. — Тут что-то очень похожее на дом. Не понимаю, что мне делать. Я осмотрелся, больше похоже на обычное жилое здание, вроде есть ещё один этаж выше, я вижу лестницу. Рейх ещё раз огляделся. Большая комната как бы совмещала в себе гостиную и кухню, которая расположилась в углу. Посреди помещения – стол накрытый белой скатертью. Декоративных вещей вроде цветов или картин было немного, но тут явно жил кто-то один. В голове коротко пикнул жучок. Союз заговорил, что-то зачитывая: «В одном домике, на маленькой планете, жил Пепельный человечек. Он жил в одиночестве и не имел друзей. Ел один, гулял один, играл один». Третий ворчливо отметил, что эта сказка явно для маленьких детей, но попросил просто продолжать читать, пока не появятся важные детали. В голове мелькнула мысль, что это что-то очень знакомое. «В один погожий солнечный денек, Человечек задумался, что нельзя всегда жить в одиночестве. Раньше он никого к себе не подпускал, ведь был самостоятельным. Тогда, Пепельный человечек решил завести себе друзей. Он сможет готовить вкусный обед для всех, в саду будет играть и гулять не так скучно. Тогда человечек собрал в чемоданчик вещи...» — Стой. — остановил Союза немец, подбегая к стоящему под столом чемодану с ручкой, — Мне кажется, я играю роль этого самого "Пепельного человечка" из текста. Тут как раз есть чемодан. Диктуй что туда положить, будем идти по сюжету. Вряд ли всё будет так просто, надо перестраховаться. — СССР замешкался, но согласился, продолжая читать. Рейх открыл коробок и положил туда отвёртку, ножницы, изоленту, плоскогубцы и перчатки, закрыл на защёлки и следуя указаниям, пошел к двери. Он был на все сто уверен, что такие предметы он взял не просто так.

«Пепельный человечек взял из под цветочного горшка ключик от дома, закрыл его и пошел странствовать по планете»

Мужчина поднял несколько цветочных горшков и наконец нашел нужный, доставая ключ. Замок щелкнул и дверь открылась. Третий вышел на маленькую лужайку. На ней росли парочка деревьев, стояла ограда по колено и качели. Как только зелёная лужайка заканчивалась, дальше были только металлические листы, соединённые заклёпками. Маленький зелёный остров тонул в безбрежном океане, ржавого и не очень, металла. Рейх поспешил передать то, что увидел Совету, тот явно активнее стал шуршать страницами, пытаясь понять, куда двигаться дальше. Немец же решил обойти дом вокруг, ища что-нибудь полезное. Однако, едва он ступил на низкий зелёный газон, в шею воткнулось что-то острое, а это место начало чесаться. Немец отскочил обратно на тропинку как ошпаренный. Это услышал Координатор, спрашивая, что случилось. — Я решил обойти дом, а в меня ввели яд... — тяжело дыша и ощущая как холодеет от страха внутри, сказал Тройка, оставаясь на месте. — Так... Значит ты должен действовать только так, как написано в книжке... Понятно. Никакой больше самодеятельности, понял?! Жди моих указаний и старайся не двигаться лишний раз. — ответил Совет. СССР перевернул листы обратно, прекращая бегло изучать журнал и внимательно вчитываясь в историю. Он передал немцу как идти дальше, стараясь не упускать никаких мелких деталей, которые можно было подметить в тексте при прочтении немного вперёд. Когда немец передал ему, что за попытку сойти с дорожки(чего не было в истории) он получил первое предупреждение, СССР стал ещё серьёзнее относиться к происходящему. Если до этого их пытались убить зеркала и кошмары в них, то и здесь будет что-то, что захочет им помешать.

«Пепельный человечек спрыгнул с крылечка, поклонился дому на прощание и отправился на поиски друзей. Сначала он прошёл мимо большого дерева, на котором росли жёлуди. Сорвал один и положил в карман.»

Рейх поставил на землю багаж и подпрыгнул настолько высоко, насколько смог, хватая одну из веток и срывая с неё жёлудь. Кинул в карман, подбирая чемодан, и следуя указаниям русского, торопливо пошел дальше. Внутри что-то неприятно завибрировало, а затем скрутился новый, тревожный узел. Рейх не сразу понял, что беспокоился, что же сейчас может стать с остальной группой, которую он теоретически идет спасать. Нужно было слепо довериться русскому и просто молиться, чтобы тот не допустил ошибок или не пропустил важную деталь, которая могла стать ещё одной дозой яда в организме. Пока Союз читал, Рейх неспеша, прогулочным шагом, двигался по едва заметной тропинке. Бежать было нельзя, каждое действие нужно было контролировать. Впереди немец увидел большой металлический бокс. Он был ржавый в нескольких местах. Русский наконец передал: «Видя новый дом, Пепельный человечек побежал поскорее, чтобы познакомиться и зайти в гости». Получив своеобразный сигнал, Третий перешёл на бег, стараясь ровно держать дыхание. Рука все ещё болела от укусов и порезов, так что чемодан приходилось нести в другой руке. Подойдя к боксу, немец остановился без движения, старательно изображая игрушку в кукольном театре.

«Человечек огляделся, шаркнул ножкой и постучался в домик. Но ему никто не ответил и не открыл. Тогда он осторожно открыл дверь и заглянул в домик, видя спящего в кресле лисенка.»

Рейх, стараясь выполнять всё в точности, открыл ржавый кусок железа на заклёпках. Быстро огляделся, находя взглядом кресло. Хотя это больше походило на электрический стул. На нём сидел Франция, прикованный проводами, шлангами, цепями и всяким в этом духе. Он вытаращился на немца, а тот в свою очередь на француза, они так и замерли. Союз в наушнике затих, переставая читать, Рейх поспешил описать. — Тут это... Франция прикован, весь в проводке с кучей кнопок и панелей. Что мне делать? — в голове просто напросто отпали все мысли о том, чтобы делать что-то по-своему, место где ввели яд чесалось и напоминало лишний раз о том, что это был его собственный выбор и назад пути нет. — Союз? — Тише, подожди, я ищу, ищу. — поспешил ответить русский, судорожно листая журнал. В нём было троеточие, на месте с лисенком. Внимательно всмотревшись, СССР заметил около букв маленький штрих, который можно было принять за опечатку. На моменте начала второго параграфа, стоял такой же символ, но уже с подписью — «Воспользуйтесь инструкцией к МУКИ, стр. 7» пришлось коментировать свои действия, как на радио, параллельно читая монолит текста мелким шрифтом. Информации было много, но она была вся бесполезна, приходилось вычленять полезное по предложениям. Рейх по ту сторону опустился рядом с Францией. — Так-так-так... Вот, я нашел. Тут инструкции, как обезвредить систему удержания. Сначала найди в комнате стол с ещё одним ошейником, как у тебя, и надень его на Францию. — сказал Союз, попутно ногтем царапая страницы, чтобы выделить нужное. На той стороне Третий метнулся к столу с ошейником, разглядывая его внимательнее на этот раз. На боковой части располагались маленькие иглы и контейнеры с дозатором яда, чтобы отравлять организм порционно. Замок крепко соединял между собой две пластины, но при необходимости, мог быть снят. Когда немец поднял ошейник, Франция более активно зашевелился, пытаясь выбраться. — Н-не смей на меня надевать эту штуку! Слышишь?! — воскликнул Лягушатник, пытаясь выдернуть руки. — Нет! Нет-нет-нет-нет! Не подходи!!! Уйди!! Француз зашипел, когда раздался щелчок. Он ощутил, как что-то слегка тыкается в его шею, будто медицинская иголка. Немец виновато развел руками и обошёл кресло сзади. Сначала он проснулся в этом ржавом ящике, скованный по рукам и ногам, потом пришёл Рейх с ошейником, а теперь на него нацепили такой же! Как на собаку. В голове, а вернее в левом ухе коротко пикнул сигнал, раздался голос Союза. А ведь Франция уже успел забыть про то, что носит с собой этот микро-наушник. Русский начал перекидываться фразами с немцем, как будто он что-то понимал. Рейх же покорно отвечал, описывая настолько точно, насколько мог в данный момент. «На панели сколько шурупов?» — «Три, два сверху и один внизу». Раздалось недолгое молчание и тихий шелест. «Открути и посмотри, какие там есть провода» — «Жёлтый, зелёный и оранжевый. Есть ещё панель для ввода чисел» — «Как прикреплены провода? Снизу, сверху?» — «Справа, подключены в том же порядке, как я их назвал» — «На панели цифры, символы или буквы? Если буквы, то какие?» — «Буквы, латиница» в эфире повисло молчание, оба мужчины напряженно застыли, ожидая, что скажет Союз. Тот наконец продолжил, координируя все действия Третьего и отвечая на вопросы. Франция решил всё же умолкнуть. Раз уж его решили спасать, то нужно потерпеть. Нога с ранами от укуса снова начала немного ныть, но жалуются только слабые. Рейх в это время успел надеть перчатки и вооружиться ножницами. «Режь оранжевый провод» — «Сделал» — «Ниже панели на другом индикаторе загорелся синий или красный диод?» — «Потух, он был зелёным. Больше ничего не горит» — «Понял. Жди. Ищу информацию.» — снова повисло молчание. Немец решил чуть разбавить атмосферу. — Ты устраиваешь аперетивы, как твои люди, или нет? — задал он вопрос, чем удивил Француза, но тут же поспешил пояснить, — воплощения при желании могут есть, но им это не требуется, я слышал, что аперо это довольно популярно. — Серьёзно? — спросил Лягушатник, — Мы тут на грани смерти находимся, я вообще связан и неизвестно, придут ли какие-нибудь твари, а ты меня спрашиваешь о еде?! Мужчина пожал плечами. Он и сам не знал, накой хрен спросил про аперетивы. Когда он стал полу-человеком, то вернулась потребность в еде. Достаточно редко, он мог днями не есть и не терять в весе, но всё же голод был. Рейх устроился удобнее, сев на полу около ножек кресла. Вся его задняя часть представляла сложную систему панелей, трубок с жидкостью и всяких хреновин, неизвестного назначения. Но раз у Союза была инструкция по обезвреживанию этой херни, значит нужно было следовать чётко по ней. Не отклоняясь. Пожалуй, немецкая педантичность была ему на руку. Однако, это же не давало Тройке расслабиться ни на секунду. Спустя несколько минут тишины, СССР наконец заговорил: «Слушай внимательно, нажми на панели с буквами «SEP» в таком же порядке» — Рейх встрепенулся и медленно, не торопясь, нажал на нужные кнопки. «Сделал, у меня выдвинулась ещё одна панель. Тут цветные квадраты» — «Каких цветов верхний ряд?» — «Все красные. Второй ряд красный, жёлтый, красный. Всего три ряда, по три цвета» — опередил вопросы немец, разглядывая остальную систему, — «Хорошо, нажми на жёлтый, а затем на следующий в этом же ряду» — что-то в кресле щелкнуло и один из кандалов, который держал левую руку Франции –открылся. Тот перевёл дух и внезапно почувствовал укол... вины? До этого он не чувствовал ни совести, про которую так любят говорить люди, ни чувства вины. Только надменную жалость. А теперь он смутился из-за того, что наехал на немца с претензиями, которые вообще того не стоили. Третий просто пытался как-то разрядить обстановку. Ну, по всей видимости, у него не было злого умысла. Вряд ли он хотел посмеяться над французами. — «Если нажал, то передвинься и найди механизм с штырьками, похожими на булавки» — «Я нашел. Они все металлические, девять штук, на самом замке есть цифра четырнадцать. Больше ничего» — «вытащи все нижние, если они расположены по кругу, если это квадрат, то только с боковых сторон, или если в форме произвольной фигуры, вытаскивай только верхние» — Сам Франция успел запутаться, но не Рейх, ведь механизм на второй руке издал щелчок и открылся. Аморе вздохнул с толикой облегчения, хотя бы руки были свободны. Но операция по спасению «Лисенка» продолжалась. Союз сказал немцу переместиться сбоку от француза, «Скажи Франции, чтобы отклонился в сторону, за его спиной должен открыться ещё один модуль.» — мужчина фыркнул и приложил к жучку палец, пикнул сигнал, — «Я и так все слышу. У меня тоже есть передатчик». Ответом послужило молчание и короткий ответ, «Тогда отклонись вниз, чтобы Фриц мог дотянуться. Мы почти закончили.» «Набор букв, тоже латиница. Девять клеток». — «Корпус какого цвета?» — «Тёмно-синий.» — «Набирай комбинацию: «ARA», жди десять секунд и дергай шланг, присоединённый к левой задней ножке кресла» — все напряженно застыли, сначала Рейх набрал комбинацию и дернул за шланг. Спустя мгновение Франция ойкнул и схватился за шею, начиная чесаться. Тройка как ошпаренный отскочил от него, растерянно смотря то на Францию, то на шланг с жидкостью, — «Францию, его... Его наказали. И меня, кажется, тоже». СССР застыл в непонимании. Спустя меньше чем десять секунд, пришло осознание и он судорожно кинулся искать, где он ошибся. Но всё было верно. Он диктовал внятно, медленно, чтобы Рейх успевал понимать. Затем рука дрогнула. Он неверно прочитал строку. Взгляд съехал ниже, там была уже совсем другая информация, к другому случаю. Он облажался. Он допустил ошибку!! А если бы она стоила кому-то жизни?! Совет замер, ему не хватало дотошности немца. Если бы они могли быть тут вдвоём, координируя третьего человека, то он не допустил бы такого. Перепроверил в конце концов! «Простите... Я не хотел...» прохрипел русский, отодвигая журнал. Воплощению, которое не допускает ошибок практически никогда, тяжело признавать поражение. Почему он сорвался и бросил дочитывать одну информацию, в угоду другой?! — вспомнился рассказ Российской Федерации. Когда тот столкнулся с "монстром во плоти". Тот СССР тоже бросал одного недобитым и бежал за следующим. Какой же он идиот. Ему хватает выдержки, но не концентрации внимания. Сосредоточиться на чем-то одном, узко направленном, звучит как что-то невозможное. Предплечье начало нестерпимо зудеть. Сначала одно, затем и второе. Это не было ядом, или чем-то ещё. Возможно реакция на стресс. Но кожа теперь чесалась постоянно, не прекращая. До Союза, сквозь густую пелену тумана и уничижения от собственного разума, и накалившихся эмоций, дорвался голос Тройки. Тот звал русского: «Что делать дальше? Приём? Ты меня слышишь?! Что там у тебя случилось?! Блядство... Как мы теперь без координатора, у него же на руках вся информация» — русский смог взять себя в руки, прекращая царапать ногтями кожу и подтаскивая журнал. «Я тут. Просто... Ладно, ничего важного. Я ошибся и прочитал не ту строку. Шланг передави плоскогубцами, а затем перерезай ножницами. Там есть точка на нём.» — тяжело хрипло вдыхая и выдыхая проговорил мужчина, слыша в наушнике шорохи, треск и тихое бульканье. «Соберись, Союз, без тебя мы не справимся,» — спешно сказал Рейх, испытывая облегчение, когда ещё один наручник, удерживающий мертвой хваткой ногу Франции, с щелчком открылся. Лягушатник, не желая больше оставаться в этом чёртовом кресле, рывком вскочил, пытаясь выдернуть ногу. Но уже спустя секунду, испуганно отдернул руки, будто его ударило током. Руки мужчины потянулись к шее и он так и застыл, только слегка подрагивая от напряжения и паники. Рейх резко обернулся на него, но с места не шевельнулся: «Хочешь верь, хочешь нет, но мы обязаны следовать детской сказке. Она на руках у USSR, поэтому стой смирно и жди указаний, ты "Лисёнок" я "Пепельный Человечек" и мы оба герои без права выбора. Если не хочешь сдохнуть, слушай указания» — к концу объяснения, немец совсем помрачнел и отвернулся обратно к механизму кресла. — Фриц, слушай, бери отвёртку и лезь вниз, под кресло, — Рейх беспрекословно подчинился, заползая на спине. — Что ты видишь? — Панель, четыре винта, на ней какой-то символ, — по ту сторону послышался судорожный вздох, "актёры" замерли в ожидании. — Откручивай её и запомни символ. Как он выглядит, опиши, — Союз не отрываясь, смотрел на последний лист из этого параграфа. — Желтая окружность, внутри символ напоминающий вашу букву "Ц" и красная лямбда. — русский вгляделся в набор символов и картинок, они были такого ужасного качества, что глаза уставали разглядывать уже после пяти секунд. Однако СССР собрался с мыслями и смог найти нужное. — Это единственный символ со одной комбинацией. Видишь перед собой сенсорную панель, да? — с той стороны согласно угукнули, — вводи поочередно пальцем "TIO", каждую букву по одной. Немец согнул руку и начал медленно, не торопясь выводить символы, один за другим. Как только погасла последняя буква, наручник издал щелчок и Франция смог выдохнуть, оставаясь на месте. Рейх выбрался из под кресла и выпрямившись, похрустел спиной. Можно было расслабиться ненадолго. Совсем ненадолго, пока они не пойдут спасать остальных... Время, казалось, растянулось как смола, да так и застыло. Франция отошёл подальше от этого кресла и осторожно почесывал зудящее место, где вонзалась игла. Благо за это его никто трогать не стал. — Франция свободен. Что дальше, капитан? — Рейх собрал инструменты в саквояж и закрыл его. — Отлично, продолжаем двигаться дальше. — сердце немного отпустило и комок в горле рассосался. Допускать ошибок больше нельзя. — "Человечек разбудил Лисенка и спросил: «Привет, будешь ли ты моим другом? Пойдем вместе в путешествие.» И Лисёнок ему ответил..." — Да, мне тоже как и тебе было одиноко, я пойду вместе с тобой искать приключения, — ответил Франция, стоя напротив немца, главное было точь-в-точь повторять всё, что читал Союз. — в голове мелькнула абсолютная абсурдность сказки, ведь вламываться в чужой дом и просить куда-то идти, ну совсем уж странно.

«И новые друзья отправились вместе в путешествие. Они шли по бескрайним изумрудным холмам... В нос ударил приятный запах луговых растений. Тут росли бесчисленные цветы, а небо всегда было голубого, нежного цвета. Солнце заволокли первые тучи, но друзей это не печалило, они вместе шли дальше. Когда друзья подошли к новому домику, они аккуратно заглянули внутрь, завидев запутавшегося в своём хвосте Мышонка.»

Впереди показался красивый, белый домик с красным фронтоном и бордовой черепицей, он так же стоял на вполне симпатичной полянке. На клумбах росли цветы и деревья, а в окнах горел тёплый свет. Рейх и Франция с указаниями Союза поспешили на лужайку. Мужчина склонился над журналом, в груди что-то тревожно гудело. — Ладно, зайдите в дом, полагаю, там следующий участник. — отмахнулся от собственных тревожных мыслей Союз и стал ждать рапорта от актёров. Рейх осторожно открыл дверь и заглянул внутрь, пока не входя на порог. В просторной комнате на канатах был подвешен Россия. Он всё ещё находился в отключке, поэтому из-за расслабленного состояния, петли, окружавшие его шею и живот не затягивались. Это пояснил Франция, идя вперёд Рейха. Он махнул вверх, почти под потолок, там, где верёвки переплетались, образовывая сложную систему узлов, которые поддерживали друг друга. Пока Франция изучал комнату, немец описывал само помещение Союзу. — Тут система канатов, на ней висит Россия. Он без сознания, но по словам Франции, если очнется — будет очень и очень плохо, поэтому нам надо спешить уже сейчас. Союз встрепенулся и перевернул страницу журнала. Стиснул зубы, протяжно шипя, а затем глухо выдохнул. Тут не было подробных инструкций, только общая. Он абсолютно бесполезен. СССР надеялся, что дальше будет ещё какая-то информация, но нет, она вся относилась уже к другим случаям с обезвреживанием. — Вы оба, слушайте меня внимательно. — Франция остановился и переглянулся с немцем. — У меня нет подробных инструкций, как в прошлый раз. Тут вам придется действовать самостоятельно, практически без моей помощи. Но в завершении, скажу, что всё же есть общие инструкции: «Каждый цвет каната имеет свою кодировку, состоящую из букв и цифр. Во избежание путаницы, повторяющиеся цвета будут с узорами другого цвета и так же иметь свою уникальную кодировку. Ваша задача — резать нужные нити, которые находятся за металлической панелью с кодом. Резать можно только один канат за раз». А, постойте, так же у меня есть код к каждому цвету, так что, спрашивайте.       Француз торжествующе хлопнул: «В узлах я мастер, доверьтесь мне!». Немец такого энтузиазма не понял, возможно это была попытка казаться полезным и нужным, так как до этого Франция был в роли, разве что, принцессы в беде. Рейх лишь пожал плечами и подошёл к России, который висел в нескольких метрах над полом и даже при большом желании не достал бы ногами. Франция стоял рядом и разглядывал узлы, иногда руками делая вид, что завязывает невидимую верёвку. Цветная масса из канатов выглядела громоздко и невероятно сложно, однако спустя минут пять размышлений, республика уже вынес вердикт: — Сначала фиолетовый, потом оранжевый с белыми поперечными полосами. — немец изогнул бровь, будто удивляясь, как он это понял. — Давай потом, Рейх, я занимаюсь распутыванием, ты режешь нити и координируешь всё с Союзом.       Голос не терпел возражений, пришлось стиснуть в который раз зубы и начать спрашивать коды цветов. Никто не умолкал надолго: как только Франция определял нужный канат, Рейх тут же спрашивал цветовой код и искал панель, резал нить, которая уходила куда-то вверх, в громоздком металлическом ящике, вмонтированном в стену. Каждый обрезанный канат падал вниз, чаще всего свободно выскальзывая из петли. Тело младшего русского медленно опускалось ниже с каждой новой нитью и кодом. Он был уже в меньше чем двух метрах над полом, как вдруг издал лёгкий кашель. Мышцы едва заметно напряглись и Федерация распахнул глаза, замечая что он не на койке в общей комнате. Неловкое движение, попытка вырваться и он тут же засипел от удушья и последовавшего за ним испуга. Вцепился руками, которые были разведены в стороны в верёвку как смог и хрипя повис. И Франция, и Рейх встали в ступоре, Союз замолк, не понимая, что случилось. — Блядь, не сейчас!! — крикнул француз и подбежал к висящему телу. Лицо молодого воплощения стремительно краснело, а затем и синело, свободно висящая система оставалась таковой только пока Россия не шевелился и не пытался освободиться. Франция схватил за ноги Федерацию и поставил на собственные плечи, позволяя выдохнуть из-за ослабшего натяжения. — Нац... Третий, живо иди сюда! Нам надо поменяться местами и вытащить его.       Оговорка в речи Франции заставила бегущего Рейха замереть. Какой он придурок. Как он не понял, что никакого доверия и в помине не было? Его всегда считали и будут считать убийцей. Тем, кто убил миллионы личных людей воплощений, тем кто предал всех и после посмел просить милосердия. Внутри что-то хрустнуло и растеклось в груди жгучим холодом и обидой. Гневом, бессильной яростью, желчью и... сожалением. Странное чувство вины охватило липким, тугим, удушливым коконом. Конечно, он сам виноват. Пусть и априори воплощал уже возникшую идею в умах людей. Однако он сам стал катализатором гниения, распространения чумы, как любили говорить после его поражения. Хвори, которой боялись как огня, хотели окончательно изжить. Он сам виноват во всём, что с ним произошло. Что с ним стало. Серо-зелёные, почти испуганные, потерянные глаза смотрели в синие льдинки напротив. Франция как будто понял, что проговорился и стиснул губы в плотную линию. — Войну невозможно забыть. А того, кто стал прямой ассоциацией слова "война", чьё имя стало табу для всех — уж тем более. — кулаки Рейха рефлекторно сжались и костяшки побелели, — сколько бы ты не корчил из себя закланную овцу, не пытался раскаиваться в совершённом, никто и никогда из нас этого не забудет. Может ты уже не тот Рейх, которого все боялись. Может ты даже искупил свои грехи в забвении, быть может изменился до неузнаваемости и стал другим, стал человеком. Однако ты не можешь отрицать, что носишь личину того монстра, что без зазрения совести убивал и насиловал. Мужчина сделал шаг назад, в полноценном ужасе от осознания. Тишина в комнате и наушнике давила, душила костлявыми пальцами, умудряясь всё равно заполнить собой всё окружающее пространство. Немец споткнулся о саквояж и упал на пол. Таращился бараньими глазами на француза, кажется, даже не дыша. В груди спесиво, ядовито взбрыкнулось собственное эго, уязвленная, растоптанная гордость заполнила лёгкие, призывая выплеснуть всю желчь наружу, наорать на Францию, задушить его. Но вместо этого...

Широко открытые глаза наполнили большие капли слёз.

Докатился.

      Жалкий, который только и может, что жалеть самого себя, искать оправдания. Он действительно трус. Боялся пустить пулю в висок подобно человеку, что вёл за собой его народ, боялся признать вину, что он сам приложил руку к горам из трупов до самых небес. Дрожащие руки потянулись к лицу, вцепились в мокрую от первых слёз повязку. Ногти оцарапали лицо, оставляя на щеках борозды, прямо как у России. Боль не отрезвила, скорее наоборот, опьяняла собой всё больше и больше. Мозг уже отказался нормально работать и только кнутом подстёгивал душу, клокоча изнутри: «Давишь на жалость, трусливый слабак. Мерзкая гниль, которая недостойна даже помоев». Тело начало непроизвольно гонять воздух в лёгкие и обратно, туда-сюда. Голова начала болеть, а руки свело бесконтрольной судорогой. Из стен, тёмных углов, потолка и пола, отовсюду ползли к нему солдаты, дети, женщины, все, кто никогда уже не вернется домой. Если это — его, Рейха, персональный ад, то какой тогда вообще смысл идти дальше? Мужчина натурально задыхался от накатившей истерики. То винил себя и бессвязно бормотал под нос слова извинений, то вздрагивал и громко вопил, что не он виноват, что это был не его выбор. Захлёбываясь в слюне и слезах, Третий рефлекторно стал отползать как можно дальше. Забился в угол, таращась на мёртвых, что следовали за ним по пятам, заставляли каждую ночь просыпаться и бессильно выть в подушку, сжимая её зубами.       До гудящего в агонии сознания дорвался громкий голос. Не Франции, не России. Голос шёл из наушника и отражался прямо в голове, будто говоря из затылка: "Немец, нет, Рейх, ты слышишь меня?!". Сам мужчина зажался в углу, вцепившись в волосы. Федерация, наблюдая за этим, узнал в таком поведении себя. Что было не удивительно: у воплощений чердак тëк только так.

"Слушай, не глупи! Я слышу всё, что у вас происходит. Ты же помнишь о чём мы говорили, да? Поднимайся, без тебя – никак. Возьми себя в руки, в конце концов! У нас правда нет времени философствовать. Когда всё закончится, мы всё обсудим, только не вздумай гаснуть!"

      Рейх вздрогнул и поднял голову. Он угасает? "Угасанием воплощения" называли феномен, при котором все воспоминания сбрасываются под чистую. Вся информация и опыт, приобретённый с годами правления. Можно сравнить с потерей памяти. Воплощение возвращалось к своему начальному характеру и устоям. Это происходило крайне редко и в очень специфических случаях, да даже толком понять этого было нельзя. Например Тринадцать Колоний, которые в последствии стали США – он совершенно ничего не помнил, особенно то, что с ним было до окончания революции. Такое случилось и с Японской Империей, который так же в один прекрасный момент потерял абсолютно все знания о мире. После того, как ему попыталась всё объяснить, Япония сделал сэппуку, не желая мириться с поражением. Он ведь даже не прошёл той войны, не понимал, что его теперь окружало. Информация, что была у него в голове устарела на век. Рейх вжался в угол, задыхаясь в слезах и все глубже царапая борозды на щеках. Всё, что он сделал, было абсолютно бесполезно: бессонные ночи за документами, которые ему разрешали взять на дом, подработка бухгалтером, ведь на шахтах не платили ни копейки, опущенный от стыда взгляд, тишина в ответ на насмешки — всё, чтобы начали хотя-бы немного доверять. Рейх даже, кажется, начал проникаться идеями СССР. И это всё было бессмысленно. Никто не оценил. Немец сам вырыл могилу для старого себя, а затем закопал прежнюю личность, ту, которая без зазрения совести предавала, убивала, смеялась над смертью и чужими страданиями. Он стер прошлого себя, на выжженом полотне нарисовал новое лицо. Всем было плевать. Даже спустя столько лет, никто не был бы против, если бы Третий повесился или его публично расстреляли. Он всё ещё был мерзким, гнилым куском мусора в глазах окружающей его толпы, обезличенной массы. Он сам себя сломал. А теперь в любую минуту станет тем, кого не жалко будет скормить тварям – перестанет быть собой. Это приводило в ещё больший ужас, разрывая внутри что-то, что растекалось холодным киселем, липло к стенкам кишков, склеивало диафрагму не давая дышать.       Мозг резал на кусочки душу. Добавлял от себя мерзкие альтернативы, что произошло, победи он или не начнись война. Лёгкие болели от перенасыщения кислородом, в глазах уже окончательно двоилось. Ползущие люди, смотрящие воплощения. Мерзко. Больно. Гадко. Третий надрывно, истерично закричал. Ударился затылком о стену, затем ещё и ещё, сполз вниз, на пол, начал биться лбом. Даже не чувствовал, как на нём сомкнулись чьи-то теплые руки. Он задыхался, захлебывался и медленно тонул, пол будто стал вязким болотом, которое медленно, размеренно поедало его. Немец помнил, КОГО он увидел в том отражении, того кто годами заставлял его вкалывать за гроши, бороться за бессмысленное существование, унижаться, дабы, парадоксально, получить хоть крохи уважения к себе. Тот Рейх, что был в отражении, боялся умирать. А тот, что сейчас медленно гнил изнутри – он уже и не Рейхом был вовсе. Пародия, копия, искажённое отражение... Мозг окончательно запутался, но с удовольствием подстегивал выработку кортизола, чтобы Третий продолжал сходить с ума.

***

      Союз нервно ходил кругами по помещению, грызя ноготь. Он слышит, прекрасно слышит, что происходит по ту сторону и никак не может помочь, только бессильно звать Рейха. Позади слышится щелчок. Дверь ведущая дальше, что была закрыта, немного приоткрывается. Русский оборачивается резко, в панике. Пятится назад и замирает около стола. И тишина. Только фоновый ор Рейха, который никак не может успокоиться и прийти в себя. Мужчина идёт ближе к тёмному проходу, дергает ручку и толкает приоткрытую дверь — полумрак. Постель, лампочка, запах крови — едкий, тошнотворный, полумрак и терзающая агония. Мужчина распахивает глаза, смотрит вперёд, слёзы появляются сами собой... В дверном проёме стоит человек, высокий, широкоплечий, а не как тот. Они смотрят друг на друга несколько секунд, не шевелясь. В почти полной темноте, освещаемой только светом из соседней комнаты, слышно охрипший голос, не понимающий, нервный, сдавленный. — Великобритания? — пространство до кровати искажается, вытягивается в длинный, тёмный коридор, слышно хриплый, гогочущий смех, видно как с потолка на постель спускаются длинные, огромные, паучьи лапы, испуганный взгляд лежащего тела удаляется с большой скоростью. Русского трясёт, он отшатывается обратно в комнату, дверь с громким хлопком закрывается. Тишина. Союз отскакивает как ошпаренный, тяжело и быстро дышит, крики в наушнике не утихают, орет уже и Франция, пытаясь достучаться до Тройки. Лампочка мигает, трещит и тут же резко начинает светить ярче. Дверь снова щёлкает ручкой, немного открывается, за ней — судорожные, истеричные рыдания Рейха. Союз не решается сдвинуться, отвлекает только мерзкий скрип и шипение динамика — "Да сделай ты с ним уже что-нибудь!" — Ведущий злится, а Союз уже не может стоять на месте. Срывается, распахивает дверь. Вот они, Франция и Россия, опутанный верёвками. Всё выглядит иначе, чем было изначально у русского в воображении, он ищет взглядом немца.

***

— Что? А... Ладно, не важно!! Союз, помоги! — пытается быстро сориентироваться француз, но СССР бежит мимо него, даже не удостаивает взглядом. Рейх всё ещё отчаянно бьётся лбом о пол, он уже свернулся калачиком в углу, всхлипывает и отчаянно орёт. Русский подбегает к нему и опускается на колени, охватывает плечи, мягко, тепло. Его не слышат, не чувствуют. Приходится встряхнуть, взять голову за волосы, Союз заглядывает в мутные глаза напротив. Третий отчаянно всхлипывает, неосознанно тянется руками, хватает за гимнастерку, тянет к себе. Союз не противится, паническую атаку не получится устранить извне, он может только помочь немного успокоиться. Вспоминает всё, что читал об этом, осторожно спрашивает: — Рейх? — тело слегка вздрагивает, мужчина вздыхает и испытывая непонятное чувство, прижимает немца к себе в полу объятиях. — Ты слышишь? — Угу, — всхлипывают в ответ и продолжают рыдать, но уже беззвучно, содрогаясь и вжимаясь во что-то тёплое, мягкое. — Это хорошо, — Франция что-то пытается возмущенно сказать, но под холодной сталью в глазах Союза затыкается. — А ты помнишь, что было утром? Рейх переводит дыхание, пытается вслушиваться в речь. Он ничего не понимает, не видит, такого не должно происходить с воплощениями, сердце готово выпрыгнуть из груди, а где-то над ухом не спеша рокочет голос. Что было утром? Было ли утро вообще? Но немец всё же отвечает, прерывисто, через икание и гул в голове. — Я... — слюна идет не в то горло и Рейх давится, закашливается и испуганно вырывается. Его отпускают в ту же секунду как он пытается остраниться. Руки больше не ощущают тепла и мужчина, как слепой котёнок сразу же пытается вернуться. Русский раздумывает, видя слабые копошения, снова неловко тянется к Тройке, прощупывая почву. Тот не протестует, наоборот, сам тянется к теплу, вжимается в живот Союза, всхлипывая гораздо тише. — Я тоже помню, — успокаивающе бормочет СССР, видя что Германия ни слова нормально выдавить не может, — Покупка радио – настоящий успех, рад что ты смог это сделать. — лежащий мужчина замирает, он немного удивлён, слегка поднимает голову, смотря в голубые глаза напротив. — Да...но... мы тогда...почему... — не может сформулировать густой рой навязчивых мыслей в голове. Русский тихо смеётся, проводит ладонью по спине немца, тот тяжело дыша опускается на колени Союза. — Ага, вечный мир, — подтверждает воспоминания русский, тихо вздыхает, — мы ведь, теперь люди. — Совет, — глухо шепчет немец, стискивая дрожащей ладонью руку Союза, — раз мы теперь люди... может... можем ли мы начать всё снова, как люди, а не воплощения? Бушевавший в голове шторм утихает медленно, не торопясь, гул в голове снова становится фоновым шумом. Издевающееся мракобесие — голоса, они затыкаются и где-то внутри наступает фаза полного штиля. Третий ждет ответ, он готов к отказу, готов, что его оттолкнут, высмеют или свернут шею. — Рейх, — русский выдерживает долгую, молчаливый паузу, чувствует как напрягается спина под его ладонью, — люди довольно часто предпочитают забыть о своём бремени. Носить его годами получается лишь у немногих. — Тройка невольно расслабляется, тихо вздыхает. — Ты уже говорил мне это, — но становится гораздо легче, как будто чувство вины переполнявшее его душу, немного отпили и оно больше не дотягивало до кромки. — Говорил, — спокойно соглашается Союз, — Я верю, что ты изменился, Третий, у тебя было достаточно времени для этого. Как и у меня, чтобы осмыслить мою жизнь до этого. Если ты будешь доверять мне, я доверюсь тебе. Рейх зашевелился и осторожно сел на колени. Повязка была вся мокрая от слёз, глаз болел меньше из-за того, что увлажнился и обеззаразился слёзной жидкостью. Их окликнули двое присутствующих, которые терпеливо ожидали конца сцены. — Рад, что тебе удалось взять себя в руки, а теперь давайте уже освободим Россию и двинемся дальше! Я все ещё не чувствую себя в безопасности! — наконец выпустил возмущение француз, в этот раз выдерживая холодный взгляд Союза. — Мне как-то тоже не очень нравится висеть, — вставил свои пять копеек Федерация, стараясь облегчить ситуацию и напрягаясь повиснуть на верёвках, чтобы не вставать всем весом на плечи Франции. — Да, я вернусь к себе, полагаю нас снова разделят, когда я туда зайду, — кивнул старший русский и поднялся на ноги, тут же протягивая Рейху руку, чтобы тот поднялся, — давай, Рейх, пора браться за работу. Немец улыбнулся уголками губ и едва слышно фыркнул, хватаясь за руку Союза: «Полагаю, у нас будет, что обсудить».

***

— А ты мне доверяешь? — спросил Васютка.

— Если ты доверяешь мне, — ответил Юра, поднимая глаза к небу.