Пак Чимин
21 октября 2023 г., 18:06
My name is Park Jimin…
По данным последней переписи населения Южной Кореи, из двухсот пятидесяти корейских фамилий людей по фамилии Ким составило двадцать один с половиной процента — это аж пятая часть страны. Пак — восемь целых и четыре десятых, так что, можно сказать, каждый одиннадцатый встречающийся вам на пути корец почти с точной вероятностью будет носить фамилию Пак.
Моя семья похожа на тех самых актëров из рекламы сливочного масла по телевизору. Все скажут: господин Пак Хён Су образцовый семьянин, его жена красавица, а сын такой славный мальчик.
Болваны. Никому из них невдомек, что зло носит много масок, и самая опасная — маска добродетели.
За мной не закреплëн статус школьного красавчика, как за Ким Сокджином, но и уродом меня никто не назовёт. Я не самый лучший по успеваемости. При этом не маячу в списке отстающих. Не спортсмен. Не активист общешкольных мероприятий. Не борюсь за честь класса или школы на олимпиадах. Не участвую в конкурсах. Не состою в клубах. Меня нельзя назвать ленивым или целеустремленным, просто самым обычным семнадцатилетним школьником. И мои подростковые увлечения тоже весьма заурядные: видеоигры, сериалы, тайтлы, популярная хип-хоп музыка, отупляющее пролистывание ленты телефона, бесцельное шатание по улицам и торговым центрам. Словом, ничего жизненно-важного-делания вроде: волонтеров мира, спасение китов и всё такое — мне не присуще.
Вот так двигалась вперёд моя самая обычная школьная жизнь, не предвещая ничего необычного, если бы на втором году старшей школы, в конце первого триместра не перевёлся Он. Парень за третьей партой. Нет, не на среднем ряду. Это Чон придурок Чонгук. Он меня бесит. Вон тот, у окна, чиркающий на полях тетради по английскому, вместо того, чтобы писать сочинение.
Наша бывшая училка по корейскому, как говорят, «пошла за вторым», и на её замену заступил на пост новый преподаватель: миниатюрная курносая женщина средних лет с не менее хрупким именем Мин Сохён. Именно сынок этой самой Сохён и стал причиной моих самых смелых подростковых фантазий. Объяснить это сложно. Представьте, что вы постоянно видите какого-то незнакомого и одновременно до боли знакомого человека в своих мутных утренних снах и вдруг встречаете его наяву. Настоящего.
Господи, умоляю, не позволяй мне встретить его одного в темноте. Иначе я грохну его по голове, затащу в кусты и проглочу живьём, — помолился я.
Мне не забыть тот день, когда он, стоя у доски, хрипя своё имя, погружал меня в гипноз. Голос Мин Юнги — моё проклятое слабое место, и больше всего на свете я хочу услышать из его уст: Чимин. Желательно, чтобы в этот момент он нависал сверху, двигал бёдрами и дрожал в конвульсиях от захватившего его тело оргазма. Уверен, Мин Юнги бы красиво стонал моё имя.
Лишенный суеты, этот новичок был само воплощение безмятежности, я бы даже сказал, меланхоличной усталости. Худое жилистое тело, сильные руки, длинные пальцы и безучастные ко всему глаза со взглядом человека, которому на вас наплевать. Ебал я вас всех в рот, — говорили они.
Чëрт, у меня уже всё уже ноет от недотраха глядя на него, хоть на опыте, я не имею ни малейшего представления, каково это — заниматься сексом с кем-то, кроме своей руки.
Класснуха предложила ему занять единственное свободное место у окна перед Тэхёном и поспешно продолжила тему, которую мы не до конца разобрали на прошлом уроке. Она больше не думала о новеньком.
Но о нём думал я.
Наверное, так расцвела моя первая любовь. Точно выстроенный красивый нейрохимический концерт. Катехоламины впрыснулись в кровь, разнося по телу лихорадочные ощущения, как у человека, подхватившего вирус. Говорят, когда человек влюблëн, ему не страшны бактерии и вирусы, никакая болезнь его не возьмет. Впрочем, человек уже болен. В 2000 году влюблëнность официально признали болезнью под шифром F63.9 — это романтическое чувство медики отнесли к психиатрическим отклонениям. Так что с этой минуты я понял, что болен Мин Юнги и против мой болезни нет вакцины.
До этого момента мне никогда никто по настоящему не нравился. Мой интерес к людям пропадает довольно быстро. На первых порах я могу действительно искренне увлечься человеком, дарить ему всё своё внимание, как-то участвовать в его жизни. Только потом всегда случается неизбежное, самое точное определение — из жара в холод.
Это происходит не намеренно. Я не стремлюсь нарочито подвергать людей абьюзу, устраивая им эмоциональные качели. Все эти игры на чувствах других, манипуляционные приёмчики, так популярные среди девчонок «притяни-оттолкни» нисколько не будоражат. Всё гораздо проще. В какой-то момент мне банально становится скучно с ними. И эта скука — тот самый двигатель, который из раза в раз толкает меня прибегать по отношению ко всему к некрасивым, антисоциальным поступкам. В идеале я всегда рисовал себе жизнь как сплошную цепь низостей и подлостей.
Ненавижу людей.
Ненавижу, когда они передо мной ходят. Не знаю, какую сторону покажу, если потеряю самообладание, что могу сделать или сказать. Я просто научился жить среди них, приспосабливаться, уживаться, более точное определение — терпеть. Мин — исключение. Он мне действительно нравится. Очень нравится. Это не просто интерес. Я одержим. Превратив увлечённость им в некое подобие хобби.
Юнги не знает, что я в него влюблён. А я не хочу, чтобы он знал. Так что меня всё устраивает. Мне жизненно необходимым узнать о нём больше, узнать о нём всё. А он не должен знать обо мне ничего.
Самая сильная любовь — неразделенная. Я бы предпочёл никогда её не знать. Нет ничего хуже, чем любить кого-то, кто тебя не любит. И в то же время ничего прекраснее этого со мной не случалось.
Чудик, что сидит позади него, со стороны может показаться моим лучшим другом. Из всех ребят в классе я по настоящему сблизился только с ним. Плюс мы общаемся и за пределами школы. Однако я не разбрасываюсь такими терминами, как «лучший друг». Нет, я со всеми нормально общаюсь. Я не какой-нибудь изгой или волк одиночка. Люди даже считают меня вполне обаятельным и адекватным парнем. Просто всё моё отношение к ним — это откровенная, заранее спланированная ложь. На самом деле мне нет до них никакого дела. Тэхён, пожалуй, единственный из всех, кто держит эти понятные только мне границы. И эта его, с точки зрения остальных, чудаковатость сделала его моим другом.
Допустим друзья пригласили вас провести с ними время, но вы по каким либо причинам откажетесь. Сценарий всегда одинаков: они начнут канючить, ныть, упрашивать и как итог, под натиском вы сдадитесь, через силу, во вред себе прогнётесь. Ведь вы друзья. Знаете, как отреагирует Ким Тэхён на отказ? Он пожмёт плечами в жесте «как знаешь» и отъебётся от вас до момента, пока вы случайно не наткнётесь на него, выходящего из лавки с индийскими специями, кукольного театра или чего-то подобного. Последнее звучит жутко, согласен. Самое ужасающее, что это реальный случай.
Я не романтизирую нашу дружбу. Как сказал Эдвард Нортон в Бойцовском клубе: в этом мире всё одноразовое. «Разовые порции сахара, разовые порции сливок, мини наборы шампуней и кондиционеры, микроскопические кремы, крошечные кусочки мыла. Люди, встречающиеся мне во время перелётов — одноразовые друзья».
Через полгода мы с Тэхёном окончим школу и постепенно, может быстрее, чем кажется, он уйдёт из моей жизни, как уходили до него и будут уходить после. Жизнь — это Макдональдс. Один большой ресторан быстрого питания: дежурные улыбки, быстрые встречи, быстрые расставания, быстрые друзья. Все мы в жизнях друг друга — лишь приходящие и уходящие эпизоды. Люди, любые, соприкасаются друг с другом, чему-то учат нас, а мы учим их. Абсолютно каждый человек, с которым мы взаимодействуем, помогает нам постигать уроки, порой сам не подозревая этого. Когда его миссия заканчивается, он исчезает из нашей жизни, из нашего поля зрения, если смотреть узко. На его смену приходят другие люди, а для кого-то ты тот самый человек. Так что я не цепляюсь, совершенно спокойно реагируя на их уходы.
После английского математика, а потом физкультура. Она проходит дважды в неделю по средам и пятницам и, на моё счастье, всегда последним уроком. На каникулах я переболел пневмонией. Интерн перекормил меня антибиотиками, отчего у меня развился лекарственный гепатит. Четыре месяца ада и освобождение до конца года. Спорт мне никогда не нравился, поэтому я рад. После все пойдут в клубы и на допы. По вторникам, четвергам и пятницам у меня тоже подготовительные и занятия с репетитором. Хочу поступать на экономический. Но по средам я обычно иду домой. Точнее сказать, ходил домой до того момента, пока однажды случайно не встретил Юнги.
Я не следил за ним. Мы с Тэ допоздна рубились у него дома в приставку. Автобусы в это время уже ходили плохо, и я сел на первый подошедший, подумав, что просто совершу одну пересадку или на крайний случай, пройдусь немного пешком. Конечная маршрута этого автобуса не особо далеко от моего дома. Вечер не предвещал никаких удивительных событий. Всё протекало согласно ежедневной рутине. Та же музыка звучала из моих наушников, всё те же уставшие люди в транспорте, всё те же скучные пейзажи за окном. Только вот кое-что не вписывалось в понятие «те же».
Когда я сошёл на конечной, то увидел Юнги, проехавшего мимо меня на велике. Он свернул к небольшому двухэтажному дому. Отворив калитку, закатил велосипед, достал связку ключей из кармана, открыл ими входную дверь и зашёл внутрь. Было довольно темно, но сомнений не было — это его дом. Сейчас в Корее редко можно встретить такие ключи. В основном все пользуются ключ-картами или кодовыми замками. Однако если его семья только недавно переехала, если судить по дому, то до новых владельцев в нем жили пожилые люди. Тогда вполне логично, что Мины еще не успели толком обжиться. А может, их такие мелочи не сильно волнуют.
Сердечный ритм учащается. Раз. Два. Три. Над моей головой будто загорается мультяшная лампочка. Я предполагаю, что запасной ключ лежит под цветочным горшком, и он действительно окажется там.
Какие беспечные люди.
Если моя страсть — Юнги, то для Юнги — это баскетбол. Он практически сразу показал блестящий результат и уже к концу года занял место капитана школьной сборной. Выиграл городские соревнования и закрепил за собой статус одного из главных спортсменов школы. Учителя больше не докапывались на счёт оценок. Если ты спортсмен, на тебя сразу вешается ярлык «тупой». Только вот Юнги не тупой. У него имеются проблемы с точными науками, но в гуманитарных дисциплинах он молодец. Одно общее у нас всё-таки есть. Мы оба не любим английский.
По средам после физры у баскетболистов тренировка. Юнги их не пропускает ни при каких обстоятельствах. Его мать, как и любой новый работник, заискивающий перед начальством, сидит в школе до ночи. Он единственный ребёнок в семье, его родители в разводе, из чего следует, что в доме Минов до позднего вечера точно никого не будет. Так я начинаю тайком пробираться в его дом. Открывать дверь их же ключом.
Комната Юнги на втором этаже. На вешалке висит форма школьной баскетбольной команды с его номером. Так я понимаю, что это его комната.
Для комнаты восемнадцатилетнего парня в ней очень чисто. Я глубоко вдыхаю, прислушиваюсь и слышу тишину.
Усиленную тишину, как будто пропущенную через слуховой аппарат.
Эта тишина заполняет комнату.
쓰르람쓰르람…쓰르람쓰르람…
Жара — мучительный тупик, из которого надо найти выход. Повсюду под солнцем обитает зло. Доказательство тому — назойливые крылатые твари. Вцепившись в воздух, они его не отпускают. Можно устроить рок-концерт, стрелять, вести войну, но в перерыве ты услышишь, как твердят своё эти мерзкие насекомые. Однажды песня перестает быть обычным фоном, и тогда цикада проникает в душу, откладывает там яйца и улетает снова, счастливая и спокойная за потомство.쓰르람쓰르람…
쓰르람쓰르람…
Свирепая тирания. Трещат, будто их поджаривают на сковороде в кипящем масле, отчего они лопаются и стрекочут в мучительной агонии из пекла самой преисподней. Плач нарастает в ушах, становясь уже порядком невыносимыми. Моя кожа горит и чешется, будто под ней шевелятся микроскопические жуки. Пот льëт, как после кросса по пересечённой местности. Сосуды сужаются, сердцебиение учащается, кровь перераспределяется в мышцы. Происходит расщепление жиров и углеводов, чтобы получить глюкозу, которая обеспечит организму дополнительную энергию. Так человек мобилизуется. Для того чтобы спастись бегством либо напасть. — Извините, — я поднимаю руку, обращаясь к учителю. Некоторые особо любопытные отвлекаются от своих сочинений, но быстро теряют ко мне интерес. Кроме Тэхёна. Он единственный продолжает пристально смотреть на меня. — Я не буду писать. На лице англичанки замешательство. И на лицах некоторых учеников тоже. Я не смотрю на них. Не знаю, смотрит ли на меня сейчас Юнги. Мои глаза направлены строго в глаза учителю. Она хорошая. Жаль, что приходится поступать с ней так, как она того не заслуживает. Слабая, — нашептывает голос в голове. Я чувствую это, как акула чувствует кровь. Меня раздражают такие люди, отчего непроизвольно хочется сделать им плохо. Потом я их немного жалею. Совсем чуточку. Мне не особо знакомо чувство вины. — Почему не будешь? — двигается она на меня и заглядывает в мой лист с одним единственным недописанным предложением. — Нам надо написать резюме, как если бы мы поступали в иностранный ВУЗ. Но я абсолютно точно буду поступать в нашей стране. Так зачем мне тратить силы на выполнения ненужного задания, которое в жизни мне никак не пригодится? — Что ты несёшь? — её глаза округляются, а на смазливеньком личике во всю искрится изумление. — Общество в нашей стране приводит образование в ранг религии и не оставляет шанса подростку быть просто школьником. Мы учимся с раннего утра и приползаем домой буквально ночью, едва отдышавшись, хватаемся за домашку. Дополнительные, курсы, клубы и так далее. Ты обязан стать лучшим в классе, лучшим на олимпиаде, лучшим среди абитуриентов, впоследствии лучшим студентом. Высокий уровень тревоги за оценки, результаты экзаменов и поступление в университет доводит детей до психических расстройств. А потом все делают удивлённые глаза: Божечки, как странно! Почему этот ребёнок сиганул со школьной крыши или… — Встань, Чимин! Я встаю. Лениво поднимаюсь с места, откидывая карандаш на стол. — Собери свои вещи и иди в учительскую. Иди в учительскую — значит, что данный инцидент не дойдет до директора, максимум до классного руководителя. В её случае сомневаюсь и в этом. Она та самая молодая училка, которая хочет стать другом для всех учеников. Заслужить доверие, помогать им, входить в положение, попытаться стать для них хорошей. Тем самым крутым взрослым, чтобы про неё говорили: она классная. Я выхожу под обливающиеся потом напряжённые лица одноклассников. Жалкое зрелище: растрепанные волосы, чëлки приставшие к мокрым лбам, лоснящиеся шеи, засаленные воротнички рубашек. В неподвижном спëртом воздухе витает кислый запах от выброшенных через дыхание и поры токсинов. Какое убожество. Мне положено было покинуть класс под рампы. Вот только кто-то отрубил электричество. В последнюю секунду мажу взглядом по Мину. Он тоже смотрит на меня, но его лицо ничего не выражает. Периферийным зрением я всегда держу его в зоне своего внимания. Психологи называют это «тонельное зрение», когда человек не способен воспринимать ничего, что напрямую или косвенно не касается объекта его любви. В туалете я задумываюсь о том, как жаль, что не курю. Сейчас я плохой парень и обычно так они проводят досуг, когда их выгоняют с урока. Чуть убив время, ковыляю по коридору второго этажа мимо класса 3-1. У них корейский. Намджун с Хосоком бесятся на задних партах, и мать Юнги делает им замечание. Первый год старшей школы мне нравился Намджун. Он высокий. Люблю высоких парней. Точнее думал, что люблю. Они оба и Чонгук — лучшие друзья Юнги. Вся эта дружная четверка состоит в команде по баскетболу. В перемены они также всегда трутся вместе, поэтому Юнги практически не проводит свободное время в классе. Пару раз я даже осмеливался присесть за его парту, когда объяснял непонятный Тэхёну пример. Кстати, это ещё один важный пункт нашей с Кимом дружбы. Тэ сидит прямо за ним, а это значит, что если Мин почувствует на себе мой взгляд, то я вовремя смогу переключиться на друга. Ничего подозрительного. За тобой сидит мой друг. Какие у тебя ко мне могут быть вопросы? Он же не видит Тэхёна спиной. Откуда ему знать, может, мы переглядываемся. К тому же их места у окна, и практически все ученики то и дело в него пялятся. В учительской никого. Сажусь, нет, плюхаюсь на стул возле стола англичанки и жду. Не лезу в телефон, просто изучаю глазами комнату. Через окно поддувает ветерок. Прикрыв глаза, отдаюсь блаженству от короткого мига прохлады.쓰르람쓰르람…
Эти грёбанные цикады орут, как одуревшие. Так что я задумываюсь, что для меня менее травматично: сдохнуть в душном кабинете или окончательно убить ментальное здоровье. Спустя пять минут я всё-таки принимаю решение, что первое. Иду к окну, попутно задевая стопку тетрадей на столе класснухи. Они касаются шнура мышки, и компьютер выходит из спящего режима. Переключатель щелкает, и лампочка над моей головой загорается снова.***
Как и предполагалось, англичанка поебала мозги нещадно, взяв с меня обещание сходить к школьному психологу. Следующая математика. Поэтому я буквально несусь в класс, всё же опоздав на пятнадцать минут. Тэхён сидит, приоткрыв рот, изучает потолок, как будто у него в башке происходит бурный мыслительный процесс, но со стороны он больше похож на умственно отсталого. За этим так смешно наблюдать. Помогите мне кто-нибудь. Урок проходит без каких либо инцидентов. Звенит звонок. Следующая физкультура. Парни несутся в коридор, точно стая накачанных тестостероном гончих. Паршивые собаки. Кучка дебилов, от которых болит голова. Я посещаю физру только по пятницам. Хоть у меня и освобождение, мне нет смысла покидать на это время школу. Ведь потом всё равно допы. Поэтому я просто сижу и уплетаю вредную еду из буфета, лазаю в телефоне, но в большей степени пялюсь на Юнги. Среда — это совсем другое. В среду я тоже пялюсь на Юнги, а он смотрит на меня в ответ с фотографий, заботливо развешанных его мамочкой по всему дому. Уже на выходе из дверей школы я понял, что не вернул Тэ тетрадь по истории. Ему надо делать домашку, так что оставить его без тетради — заведомо обречь друга на неприятности. Я не настолько конченый ублюдок, поэтому, чуть сократив путь, быстро иду на школьный стадион. Солнце печёт смертно, выжигая лучами землю. Обжигает тело, погружает сознание в марево, запекает мозги в черепной коробке, точно в духовке. Тэхён сидит на скамейке и, заметив моë приближение, щурит глаза: — Какими судьбами? — Зашёл бельё простирнуть, — язвлю я с усмешкой. Подсаживаюсь рядом и кидаю ему на колени тетрадь. — Солнце просто фантастика. В такие дни особенно скучаешь по озоновому слою. — Завтрашний день заебал уже сегодня, — отбрасывает он её в сторону. Никто не любит историю. А если учесть, что историчка наша классная, то можно представить, как нам не повезло. — Чего сидишь тут один, как побитая собака? — Ногу подвернул, — чуть шипит, демонстрируя мне свою правую лодыжку. — До чего же активности эти задолбали. — Это точно. Я когда-нибудь тебе говорил, что ненавижу это время года? Когда у воздуха, которым дышишь и который выдыхаешь, одинаковая температура. Они меня с ума сводят.쓰르람쓰르람…
— Отгадаешь загадку? — Тэ, тебе не жарко, а? — Ты живёшь в многоэтажном доме на девятом этаже. Проходя мимо своего окна, ты случайно заглядываешь в соседние окна дома напротив и видишь там маньяка, убивающего человека. Убийца перерезает жертве горло и замечает тебя. А после… — он поворачивается ко мне с таким лицом, что аж мороз по спине, — …делает так, — и трясёт у моего носа пальцем, точно взрослый, отчитывающий маленького ребёнка. — Вопрос. Зачем он так делает? — Ругает меня? — усмехаюсь я. — Типа, не хорошо подглядывать? — Нифига, — разочарованно выдыхает, теряя ко мне интерес. — Я также ответил, но это не то. — Ладно, — закидываю портфель на плечо и встаю. — Мне идти надо. — Поможешь доковылять до остановки? — Не, извини. И так опаздываю. Ты же знаешь, в среду мне кровь из носа к репетитору. — До завтра тогда, — он хлопает по моей протянутой ладонью вверх руке в стиле «дай пять». Мы так прощаемся. Я отхожу от него метров на десять, мимо меня пробегает Мин, и как по взмаху волшебной палочки, мне приходит отгадка. — Этажи! — кричу я Тэхёну. — А? — он ещё сильнее щурится, создавая рукой себе подобие козырька. — Маньяк, — повторяю я тот же жест пальцем. — Он считает этажи.***
Люблю обнюхивать всё в его комнате. С каждым днём у меня всё сильнее вырабатывается потребность чувствовать его запах. Так я проникаю в его мир. Мир, где чувства настолько наделены плотью, что к ним можно прикоснуться. Ложусь на кровать и переворачиваюсь на живот. Зарываюсь лицом в подушку и вдыхаю. Комкаю одеяло, собирая шар под животом. Трусь пахом и у меня встаёт. Мне хочется помастурбироать, но я сдерживаюсь. Со временем у меня появился кодекс правил, что я себе позволяю, а чего не позволяю. Надо просто немного подождать, когда мои чувства и мысли придут в равновесие. Ветер чуть поднимает и опускает тонкую, почти невесомую занавеску. Меня это успокаивает, веки начинают слипаться. Но я никогда не разрешаю себе здесь спать. Поэтому встаю и иду к компьютерному столу. Открываю верхний ящик, достаю чёрный блокнот, в котором Юнги пишет тексты, похожие на песни. По крайней мере, большая часть того, что в нём написано, выглядит именно так. Иногда он что-то рисует и, хочу заметить, делает это довольно паршиво. У него полностью отсутствует художественный талант. Листаю страницы, обнаруживаю, что с прошлой недели не появилось ничего нового. Мне становится скучно, поэтому я захлопываю блокнот и аккуратно кладу его на место. Я вообще веду себя предельно аккуратно: не переставляю предметы, заправляю после себя постель. Одним словом, ничего не должно выдать того, что здесь был посторонний. За исключением одного маленького ритуала. Подняв с пола рюкзак, извлекаю из него пенал. Вновь открываю верхний ящик. Кладу поверх блокнота свой новый белый ластик. Любуюсь, и на губах у меня сама собой образовывается улыбка. Он так красиво смотрится на чёрной матовой обложке, что у меня чуть сводит пальцы ног, а по бёдрам пробегают мурашки. Однажды я оставил чёрный грифельный карандаш, который так хорошо вписался в его канцелярию. Именно по этой причине я немного расстроен, что в школу Юнги его ни разу не приносил. Перед уходом я всегда забираю что-нибудь на память. Ничего существенного или ценного, что-то не дороже пяти тысячи вон. Пакетик мятных леденцов, ручку или любую другую вещь, пропажу которой он не заметит. А вместо этой вещи оставляю что-нибудь своё. Мне кажется, что через такой обмен постепенно мы становимся единым целым. Это своего рода символ того, что я и правда был здесь. От этой мысли меня охватывает возбуждение. Если я поступаю плохо, то почему тогда мне так хорошо? Пофиг. У меня нет привычки заниматься самокопанием. Я не сижу часами и не строю никаких теорий, объясняющих моё поведение. В этом мире можно всё. Главное — не спалиться.***
Иногда я думаю, за какие такие грехи в прошлой жизни мне так не повезло в родительской лотерее. Моя мать паршиво готовит. Её стряпня такая же пресная, как и физиономия моего отца. Молчание — это всего лишь маска, за которой скрывается истинное злодейское лицо. В какой-то момент мы встречаемся с ним взглядами. Мне хочется выложить ему, что я пробираюсь в дом к однокласснику, когда никого нет дома. Правильнее будет сказать совершаю уголовное преступление, но мне на это абсолютно начхать. Потом встать из-за стола и напоследок добавить, что в случае, если им не хватало тем для разговоров за ужином, то эта проблема теперь решена. Вместо этого я проглатываю безвкусную еду, натягиваю улыбку хорошего сына и ухожу в свою комнату. Делаю домашку, привожу в порядок форму, собираю рюкзак, и у меня, как на мине, подрывается сердце. Жар волной бежит по позвоночнику, а лицо вспыхивает как спичка. Кажется, я проебал пропуск. Или, возможно, обронил его в доме Минов. Какова вероятность того, что он валяется на школьном стадионе, автобусной остановке или ещё где? Сука! Он определённо точно был в портфеле, а теперь его нет! Во мне зарождается паника. Больше всего бесит это ползущее по спине зудящее чувство, ведь нервничаю я очень редко. Думаю, обусловлено это тем, что моя семья — ходячее определение хладнокровия. Долбанная, дурная генетика. Утром я иду в школу, готовый во всём признаться, всё рассказать Юнги и понести наказание. Но он ведёт себя как обычно. После уроков играет в баскетбол, как ни в чём не бывало. Как будто ничего не произошло. И на следующий день тоже самое. Ничего не поменялось. Вот только что-то изменилось во мне. Оно стало ещё более зловещим. Чаще всего в аварии попадают опытные водители. Со временем твои навыки вождения оттачиваются до механики, и ты настолько привыкаешь к скорости, что просто теряешь связь с дорогой. Вот почему так важен адреналин. Если ты не будешь его чувствовать, то твои границы дозволенности раздвинутся и будут расширяться снова, пока однажды, полностью забыв о страхе на предельной скорости, ты просто не слетишь с трассы.***
Его мать купила кондиционер для белья с запахом лаванды. Мне нравится её вкус. Надеюсь, это не она убирается в его комнате. Мне бы это не понравилось. Спустив штаны, я вдавливаю бёдра в матрас и просовываю ладонь под резинку боксеров, сжимая свой изнывающий от желания член. Наружу не вытаскиваю, только медленно тяну на себя. Провожу ладонью вниз и обратно вверх. Беру свои ноющие яйца, пытаюсь сделать вдох. Грудь сдавливает желанием, я отпускаю себя, постепенно наращивая темп. Мои глаза закрыты, но я хочу видеть Юнги, поэтому разлепляю их и быстро нахожу глазами фото с выигранного его командой матча. Оно висит над компьютерным столом на одной единственной канцелярской кнопке. Шлепки и хриплые стоны разносятся по комнате. Люблю тебя, — эти слова всегда здесь, на кончике моего порочного языка. Мои бёдра ёрзают на матрасе, член слишком скользкий, что облегчает движение кулака. Я чувствую, как у меня тяжелеют яйца, как их покалывает перед разрядкой, осталось немного и я взорвусь. О да! Я взрываюсь. Меня, как от пинка подбрасывает на кровати. — Какого хера, — его горло дергается, — Пак Чимин?! — а эмоции в глазах мелькают так быстро, что я не успеваю распознавать их. Человек напротив меня больше не похож на того, кто смотрит с фотографии. Он живой. Если подумать, я впервые слышу, как Юнги произносит моё имя.
