В холодных объятьях космоса

Погода была чудесной. Ну улице не жарко, но достаточно тепло, чтобы ходить в шортах и безразмерной футболке, идеальные условия для одной-две игры в волейбол около речки, с перерывами на небольшой пикник на просторной синей простыне. Но сегодня мы не около воды, не с мячом в руках и даже не у Совуньи с чашкой травянистого чая, а на просторной поляне, рядом с холмами и густыми хвойными деревьями. Так что мы даже не можем в полной мере насладиться последними тёплыми деньками лета: сюда из леса просачивается холодный, как будто осенний, ветер. Это одна из причин, почему я крепко сжимаю легкий мяч в руках, и недоверчиво, слегка раздраженно перевожу взгляд с нашего механика на учёного. Все же, странный дуэт. Лосяш и Пин — полные противоположности, и если мы с Ежиком хоть где-то сходились во мнениях, то они… скорее время обернётся вспять, чем Лосяш хоть в чем-то уступит другу. И наоборот. Однако, они все же частенько радовали нас новыми изобретениями. К примеру, изготавливали различных роботов. Прикольно, конечно, пугать Нюшу поздно вечером, рассказывая «невыдуманные истории, о которых невозможно молчать», заранее ставя железяк в устрашающие позы, но не думаю, что их создавали именно с такой целью. Впрочем, огромная круглая штуковина, накрытая такой же большой белой простыней ясно давала понять, что до прошлых чудо-техник уже никому не будет дела. Хорошо это или плохо, пока остаётся загадкой. — Бу! — слышится за спиной как всегда неуверенный голос. Я узнаю его из тысячи, потому нарочно медленно поворачиваюсь на пятках и вопросительно поднимаю бровь. — Ой, как страшно. — Да иди ты, — отмахивается Ежик. Я наигранно рьяно его рассматриваю, начиная с темной макушки (он на полголовы ниже меня), заканчивая фиолетовыми конверсами, а затем драматично вздыхаю. — Не лень завязывать? — Представляешь. Хотя куда тебе? — И Ежик морщится, кивком указывая на мои старые кроссовки. Шнурки я почти не завязываю, а просто убираю под стопу. — А что? Так быстрее и легче, — искренне удивляюсь я, запрокидывая голову наверх, пытаясь убрать прядь светлых волос с глаз. Но через несколько секунд она опять мечется перед глазами. Да что ж такое. — Ну-ну. Справа слышится негромкий девичий смех, и я тут же оборачиваюсь на него. — Ну прямо картина маслом, смотри, — дотрагиваюсь до плеча лучшего друга и движением головы указываю на парня и девушку, идущих по небольшой тропинке. Ежик тяжело вздыхает и закатывает глаза. Бараш, поправляя воротник сиреневой лёгкой рубашки, о чем-то негромко говорит, то ли про свои рассказы, то ли про очередной «вещий» сон. Но видимо, это настолько весело, что девушка, обладательница ярких, в солнечных лучах красных волос смеётся в голос и заправляет (по крайней мере пытается) прядь длинных волос. Я смотрю на неё, прищурясь от солнца — жду, когда мы встретимся взглядами. И это происходит. Нюша не замирает, но замедляет шаг. Я пытаюсь улыбнуться ей и она отвечает нерешительным-подобием-легкой-улыбкой-на-малиновых-губах. Надо же, хоть что-то. Ежице слегка кашляет, привлекая моё внимание и как бы невзначай припоминает: — На той вечеринке ты должен был провести время со мной, да? — Ревнуешь? — улыбаюсь я, наблюдая как друг кидает: «очень смешно», уходя от ответа и, развернувшись, отходит к Пину и Лосяшу, ловко вклеиваясь в разговор. Повезло же, а вот я ни единого слова на собраниях разобрать не могу. Его слова эхом раздаются в моей голове. Да, на самом деле, это правда. Я обещал потусоваться с ним в тот вечер. У кого была эта вечеринка я уже не вспомню, но, вроде бы, в честь приезда Панди — внучки Копатыча. Играла музыка, лилась газировка, старая, но атмосферная гирлянда мигала тремя цветами. Устав заучивать мелодии и решив позже попросить плейлист у организаторов — Нюши или Бараша — я встал с дивана, размышляя, где сейчас мой лучший друг. Он наверняка на улице с пластиковым стаканом в руке и погружен в свои собственные мысли. Но прикосновение к моему запястью заставило меня обернуться. Позади меня стояла Нюши и шевелила губами, но музыка не позволяла разобрать её слова, несмотря на то, что подруга стояла почти вплотную. В итоге мы разговаривали с ней до четырёх утра, обо всем на свете. Конечно, разговор выдался трудным. Не знаю, кого первого пробило на слезы — её или меня. Мы вспоминали прошлое, вроде бы. Но ничего конкретного я не могу вспомнить, как бы странно это не звучало. Не припоминаю я и того, когда мы в последний раз говорили после той вечеринки. И говорили ли вообще. Но, кажется, ей и в компании Бараша не плохо. Наконец, когда все собрались, Лосяш хлопнул в ладоши, привлекая внимание к себе. Я рассматриваю его наряд: коричневые брюки и жёлтый свитер (понятие не имею, как ему не жарко) придавали образу уют и домашность, а белый лёгкий халат (я уверен, он был только для пафоса) переносил в атмосферу разных коблочек и разрацветных веществ. Поспорить не могу, у парня лет 25 был вкус, хоть и специфичный. — Друзья мои, коллеги и соседи, я готов приоткрыть занавес тайны: над чем же я, — он запнулся, — то есть мы работали целых четыре года. Я удивился: так долго? Все это время Лосяш и Пин не подовали никаких признаков разработки супер-секретного-изобретения-которое-наверняка-запрещено-правительством. Вовсе нет, это началось недавно: учёный ходил весь окрыленный некой эйфорией и возбужденным голосом как бы невзначай упоминал в разговорах инопланетных существ, а механик… ну, он ввел себя как всегда. А тем временем огромная простынь начала медленно, словно в кино, сползать с круглого объекта. У меня перехватило дыхание. Несмотря на солнце, что безжалостно слепило в глаза, мою злость и досаду от того, что в такой тёплый день нас согнали в какую-то глушь, отрицать масштабность этого я не мог. — Шаролет! Транспорт, который может передвигаться в воздухе, в воде, на земле и даже в жерле вулкана! На поляне воцарила гробова тишина. Я теперь уже со смешаными чувствами посмотрел на кругообразное нечто. Никого доверия оно не вызывало. — Вы ведь проверили это, да? — в голосе Бараша слышались нотки страха и удивления. Ежик, стоящий рядом со мной, серьёзно кивнул. А вот во мне бушевал авантюризм. И, возможно, со стороны я выглядил странным, но Пин тепло улыбнулся мне и решительно, даже одобрительно кивнул. Узнал себя во мне? Возможно. Я вдруг понял, что почти не знаю его. Это немного осодило меня, но я все же продолжал слушать речь Лосяша. — О не волнуйтесь, друг мой недоверчивый, наши расчёты допускают погрешность всего в ноль сотую процента. — Значит, не проверяли? — на этот раз спросил Ежик. — Значит, мы уже рассчитали все в письменном варианте, — ответил Лосяш раздражённо, — но некоторые эксперименты мы, разумеется, провели в пространстве. Шаролет полностью готов к использованию. — И что? Куда мы отправимся? В другую страну, в Бермудский треугольник, может быть, в вулкан Везувий? — выдал я первое, что пришло на ум. Я переступал с ноги на ноги: стоять ровно не было сил. Вернее, эти самые силы меня просто переполняли. — Берите выше, друг мой, выше! — взмахнул руками ученый, — Что насчет открытого космоса? Кос… чего? Поляна снова погрузилась в тишину, но на этот раз за ней не последовала волна одобрений, а как раз наоборот. — Это шутка? — встрепенулась Совунья. Странно, я даже не заметил эту ласковую и добрую женщину (называть ее бабушкой Совунья запретила). Когда она успела прийти? Наверное, вместе с Копатычем и Кар-Карычем. Первый сейчас стоит рядом с ней, а Карыч отдыхает около дуба. — Было бы время для таких шуток, — улыбнулся ей учёный, самодовольно сложив руки на груди. Теперь в разговор вступил я. Хотя до сих пор само существование этой штуковины с её огромным спектором возможностей никак не укладывалось в голове. — И когда мы полетим? Года через два? — Зачем ждать так долго? — на этот раз ответил Пин, который стоял чуть подаль, — Мы планируем отправиться ориентировочно через неделю, на лето. Я разочарованно вздохнул. На лето? Серьёзно? — Но оно такое короткое! — А космос, наоборот, безграничен! — воскликнул Лосяш, кажется, совершенно меня не поняв, — Вот увидите, друзья моя, насколько космос дружелюбный и гостеприимный. — Как можно быть гостепримныйм к непрошенным гостям? Будто бы нас туда звали! — выступил Кар-карыч до этого тихо сидевший в тени дерева. — Разумеется, открытки-приглашения мы не получали, — раздражённо ответил учёный, — но и запрета тоже. — Запрета создавать огромные научно-технические машины, что раза в два превосходят, наверное, даже теоритическиую физику? — с нескрываемым недоверием поинтересовался Бараш. — Теоретическая физика скучна, если её нельзя использовать. Поэтому мы создали новую. — Вы создали свою физику? — встрепенувшись, спросил я. Может, хоть эту науку я пойму! Но моя радость тут же улетучилась, стоило Лосяшу безэмоционально бросить: — Что? Нет, конечно, что за ерунда? Просто немного подкорректировали некоторые моменты, — в прочем, он продолжил уже в своей воодушевленой манере речи, — Как вы не понимаете, это огромный прыжок в развитии науки. И море, я надеюсь, позитивных изменения в вашей жизни! — Что значит «я надеюсь»? — нервно спросил Ежик. Я обернулся к нему, тревожно рассматривая. Друг казался бледным. Пин, до этого особо не учавствующий в разговоре, вдруг махнул рукой, подходят ближе к своему напарнику. — Все пройдёт отлично в 99% случаях, — сказал он уверенным голосом, но добавил белглую, быструю фразу, словно мелкий шрифт в конце договора, — если не брать вероятность затруднений в расчёт. Кажется, кроме меня эти слова никто не расслышал. Ну и хорошо. — Бред какой, — выступил Копатыч, поправляя огромную шляпу, — чем вас Земля родная не устроила? — О, друг вы мой патриотический, но ведь Земля — всего лишь колыбель человечества, неужели вам не хочется посмотреть, что твориться за её пределами? — Сначала б разобраться, что здесь твориться, — вздохнул он. — Разве что твориться? Скукота, — закатил глаза учёный и присланился к механику, положив руку ему на плечо. Не поддерживая, а наоборот, ищя опору в Пине. А я отвернулся, не слушая их больше. И проводил взглядом торопившиеся куда-то облака. Значит, не Египет, Турция или хотя бы Сочи, а космос? Ладно, посмотрим, что из этого выйдет. — Может, Бараш и поэму сочинит какую-нибудь, — еле тихо вымолвил я, боковым зрением запреметив поэта. По его бледному лицу и сведеным около переносицы бровям можно было сразу догадаться, как он к этому относиться. Но ничего, переживёт. Ведь через мученья и рождаются шедевры. А я буду рядом бесить его своим оптимизмом, ведь такова моя роль.