В холодных объятьях космоса

Все мы мечтали полететь в космос. Мечтали, когда поднимали голову вверх поздно вечером и на секунду забывали, как ходить, поражённые красотой то появляющихся, то исчезающих звёзд. Мечтали, когда в самый разгар игры налетели на одного из взрослых или какую-то мебель и вмиг возвращались в скучную, по сравнению с детсткими фантазиями, реальность. Или, может быть, мечтали о далёких небесных телах, лёжа в тёплой постели… ведь где-то там, над землёй, нет грустного дождя, страшной грозы или безвыходной метели. Что ж, это правда. Но сейчас, поднимаясь по лестнице Шаролета и наблюдая за планетами и их спутниками, я с уверенностью могу сказать: от душевных мук космос не спасает. А жаль! Оказыаться, чтобы пережить более-менее благополучно подростковый период мало быть главным героем какой-нибудь неординарной истории. Если бы я был обычным десятиклассником, заблудившимся в собсвенной школе в поисках кабинета арифметика — разницы почти не почувстовал. Только там я бродил бы по тёмным опустевшим коридорам, а здесь… я брожу по тёмным опустевшим коридорам. Но не в надежде отсидеться на последней парте, окружённый цифрами и буквами, а надеясь наконец-то поесть. В космосе очень сложно уследить за временем — именно поэтому, моя каюта была уставлена различными часами, некоторые из них даже не работали… «Зачем они тебе?» — спрашивали абсолютно все, переступая порог. Даже наш поэт, который, я надеялся, сможет уловить ход моих мыслей. Необязательно работать исправно, по мерке окружающих, или работать вовсе, чтобы иметь значения для кого-нибудь. Ведь нужные люди сами придадут этот смысл, а лишние — хотя назвать их такими я не решался — найдут погрешность в каждой отстающей минуте. К тому же, пусть они и не показывают время, но эти синие, красные, белые и радужные коробки были лучше всякой машины времени, над которой сейчас трудятся Лосяш с Пином. Они работали даже без знания квантовой физики, играя лишь на хрупких чувствах человека. Очень подло, да, но зато одного взгляда вполне хватает, чтобы унистись мыслями в далёкие дали вместе с непонятной тупой тоской или болью в груди. Но я также и обвинял сломанные часы в свои невзгодах. Ведь так легче — переложить ответственность на кого-то другого, желательно на нечто неодушевленное. Потому что для того, чтобы не заходить к лучшему другу нужна веская причина. А у Ёжика, я так думаю, её нет. Я проходил около его коюты, как бы случайно. И это действительно могло бы быть правдой, если учесть, сколько раз я не мог найти дорогу обратно к себе. Но, на самом деле, путь к его спальне я запомнил сразу. Итак во всем. Я мог забыть с сахаром ли пью чай, когда мое день рождение или мой любимый цвет, но если меня разбудить в три часа ночи то можно получить точные координаты маленького невысокого домика Ёжика с такой же миниатюрной каменной лестницей, что состояла из трех ступенек. Гложило ли меня это? Совсем чуть чуть. Стоило больше заботиться о своём здоровье, наверное. Работающие часы уже трижды пробили двенадцать, а я так и придумывал отмазки, чтобы не появляться на приемах пищи, начиная с отсутствия голода и заканчивая актёрской игрой заснувшего человека. Но прятаться в своей комнате — месте, в котором я хотя бы не теряюсь, больше не представлялось возможным. Где-то полчаса назад я впервые увидел своего друга после того, как мы поднялись над землёй и небом. Неуверенно переступая с ноги на ноги и до побеления сжимая худыми пальцами свое запястье, он промолвил: «Мы тебя уже потеряли, ты в порядке?», переводя взгляд с пола на пустые полки, которые были почти в каждой каюте. Он даже не надел свои очки в тонкой чёрной оправе. Это меня обидело. Он не хочет смотреть на меня, разговаривать со мной и хоть как-то контактировать, почему? С этими мыслями я завернул на лестницу. Интересно, это та, которая ведёт в столовую или та, что направляет в мастерские? Впрочем, сейчас и проверим. Осторожно я спустился. Не доверяю этой штуковины, вот совсем. Да и почему должен? Мы проживаем обычную жизнь: Копатыч даже здесь умумдряется заниматься огородом, Бараш начинает новую поэму, которую, я уверен, не закончит, а Ежик… прячется в толстых книгах и в тёплых свитерах, наверняка. Вот только темно-синий пейзаж с мерзающими точкам сильно выбивается из картины, словно снег в начале лета. Хотя сейчас в самом деле было лето. Но ужасно, ужасно холодное. И дело даже не в космосе и не в температуре. Сами эмоции, по крайне мере мои, похолодели. Они ощущались словно в пол силы, в пол яркости. Как будто были и не моими вовсе. Но, стоит признать, это играло на руку в данно ситуации. Всё же полет в космос (как это вообще произошло известно лишь двум людям) достаточно сильный стресс, несмотря на обещание быстрой и легкой адаптации. Впрочем, когда в последний раз Лосяш говорил правду? Усмехнувшись этому, я продолжил шагать по ничем не отличающимся коридорам, наугад поворачивая то впрво, то влево. М-да, это точно не столовая. Но пути назад я, конечно же, не знал, так что решил идти прямо — напролом так сказать. Вообще-то, это было моим решением почти в любой стрессовой ситуации: идти прямо вперед. Может быть, я был неисправным оптимистом с девизом: «дальше — лучше», а может быть просто понимал, что если остановлюсь — точно сдамся. Так что я просто позволял дороге проявляется на ходу, отключая собственные эмоции (часто отрицательные), когда это было нужно. Ведь боятся чего-то, особенно того, что никогда от нас не зависло, очень утомительно. Да и не имеет особого смысла, если быть честным. За поворотом послышались чьи-то шаги, и я замер. Ну наконец-то, живая душа! Подсознательно я предполагал, что это либо Лосяш, либо Пин, ведь кроме них никто не спускался на нижние этажи Шаралета. Скорее всего, это Лосяш — думал я про себя. Учёный никогда не отличался пунктуальностью, особенно когда был поглащен каким-то делом. Если он отдавался чему-то — то целиком, без остатка, и в этом мы были похожи. По крайней мере, я так думал. Только Лосяш менял увлечения раз в неделю, а я посвящал этому чему-то годы своей жизни. Или кому-то. Шаги становились все громче, и я встретился лицом к лицу с… Пином. Я уливленно уставился на механика, хотя он, кажется, не испытывал таких сильный эмоции. — Что ты здесь делаешь? — спросил механик, опуская руковы серой водолазки до запястьев. Он был не намного старше меня, ему, вроде бы, около двадцати двух лет. Хотя выглядил он старше, этого я не могу отрицать. — Ищю столовую, — неуверенно произнес я и вернул прядь светлых волос на глаза. — Столовую? Она же в другой стороне… — Да, я догадывался, — устало усмехнулся я. Но тут же встрепенулся. — Не проведёшь? Пин сложил руки на груди и с насмешкой в карих глазах посмотрел на меня. — А сам дорогу не найдёшь? Kein Problem, только сперва зайдём за Лосяшем, ладно? — Угу, — кивнул я радостно. Выбирусь из этого лабиринта в конце концов! Шли мы не долго — каюта Лосяша находилась совсем близко с мастерской. Но в неё заходит не пришлось, механику надо было лишь постучать пару раз по железной двери, и она сразу же открылась. Подарив уставшую улыбку мне и слабый кивок своему партнёру, Лосяш переступил невысокий порог и сразу же завёл разговор: — Погода сегодня чудесная, правда? — Не знаю, — промолвил я, бросая взгляд на иллюминатор. Темно-синий пейзаж больше походил на приклеенную картинку, чем на действительно что-то реальное. Мои слова вызвали лёгкий смешок у учёного: — По прогнозам на земле ожидается лёгкий дождик. Я ничего не ответил. Казалось, мне одному хотелось вниз, вновь ощутить землю под ногами. Вскоре Пин догнал Лосяша и весело шагал с ним в ногу, введя какую-то светскую беседу. Отметив, что учёный был без своего белого халата, я слегка сбавил шаг, но все же пытался не отставать. После двух или трех лестниц мы оказались на жилом этаже. Я тут же нашёл каюту Ёжика взглядом, игнорирую свою. Интересно, он внутри? Я бы с удовольствием остался здесь, в коридоре, но второй раунд квеста «найди дорогу» не выдержал бы, так что продолжил переставлять ноги навстречу к долгожданной кухне. Около большой автоматической двери Лосяш и Пин оставили меня, пожелав приятного аппетита, а сами направились в главный зал. Туда я находил дорогу лишь один раз… но ничего, к концу путешествия, может быть, ещё раз там побываю. А пока я делаю нервный шаг вперёд, будто эта дверь может и не открыться вовсе, и невольно закрываю глаза. Но стоит мне услышать звуки, которые раздаются «по ту сторону», я открываю глаза. Свет в комнате слегка ярче, чем в коридоре, так что не увидеть трех подростков я не мог. Бараш сидел я мягком кресле с какой-то книгой в руках, а на одном из подлокотников удобно устроилась Нюша, теребя пальцами длинную косу красных волос. Заметив меня она улыбнулась. — Привет! Я неловко помахал ей и заметил, как Бараш замахивается маленьким зеленым яблоком с рядом стоящего стола. Настроение у него явно было на высоте, чего я не мог сказать про себя. Еле как поймав фрукт, я напряженно произнёс: — Эй, вообще-то я не в настроении. — Повзрослел наконец-то? — язвительно поинтересовался Бараш. Но мне было не до него, сказав что-то вроде «да, на время», я подошел к тому, кто привлек моё внимание самым первым. Да и всегда привлекал. Ежик стоял у плиты, наблюдая за всей это картиной, молча сжав бледные губы. Стоило мне подойти ближе, он опустил взгляд на чайник. Ну вот опять. — Эй, как дела? — Отлично, — ровным голосом произнес он, — А ты как? — По мне не видно? — улыбнулся я, приближаясь к нему, и вновь откинул волосы назад. Внимательные редкие фиолетовые глаза рассмотрели меня с ног до головы, и Ежик нахмурился. — Ты в курсе, что выглядишь чуть живее мертвеца? — шепотом спросил он. Сзади опять послышался громкий смех. Я не обратил на него внимания. — Не преувеличивай. — Я и не… неважно, будешь есть? — друг наконец-то поднял на меня взгляд. Отчего-то его своенравая забота, в которой можно было даже рассмотреть нотки ненависти, меня забавляла. Мы, можно сказать, росли и менялись вместе. Где-то в лучшую сторону, где-то в худшую, и в конечном итоге стали полными противоположностями, однако все вокруг подмечали, что мы прекрасно дополняли друг друга. Вот только слово «прекрасно» явно притянуто за уши. И у нас бывали ссоры. Иногда громкие, иногда почти незаметные, но все же, они присутствовали. И тогда он (или я) становился просто невыносимым! Но мы были вместе, ждали, пока это цунами из бущующих эмоции и чувств не пройдёт. Вот и сейчас, Ежик слегка оттолкнул меня в сторону, наливая чай, и кивком указал на тумбочку под плитой. Приоткрыв её, я обнаружил гору овощей и, взяв пару морковок, вновь вернулся на место, гораздо счастливее. Даже космос уже не казался таким плохим, и я с блаженным наслаждениме принялся за любимую еду. — Как ты это ешь, не понимаю, — ну, что я говорил про противоположности? — Точно так же, как ты пьёшь чай без молока, — закатил я глаза. — Как ты пьёшь чай с молоком… — Ты не поймёшь. — Видимо, уже никогда, — закончил Ежик, немного смягчаясь. Без удовольствия он влил в кружку немного белой жидкости, и стал перемешивать. А потом вновь посмотрел на меня: — Серьёзно будешь пить чай с морковью? — Я думал, что этот чай с молоком. Наигранно тяжело вздожнув, парень закрыл глаза рукой. — Ты достал. — А вот я тебя люблю, — луково улыбаюсь я, прежде чем громко рассмеятся. Но Ежик лишь слегка, как будто измученно, улыбнулся. Я встревожился, а он уже продолжил: — Я тебя тоже, я тебя тоже, — тихо проговорил Ежик, а через несколько секунд, к моему удивлению, присоедился к разговору Нюши и Бараша, оставив уже меня растерянно стоять у плиты. Больше он не поднимал на меня взгляда.