В холодных объятьях космоса

Шаролет, казалось, замедлил свой ход, но земля становилась все ближе и ближе, как и конец этих долгих, но пролетевших за один миг летних каникул. В моей голове все ещё не укладывалось, как нечто, к чему я привык настолько сильно, вдруг неумолимо утекло, словно песок, рассыпанный по ветру. Я невольно ещё раз осмотрел свою каюту. Выглядела она в разы уютнее и живее, чем когда я только перешагнул её порог. Но останется ли она такой? И да, и нет. Конечно, все вещи, которые возможно больше не найдут себе места в моей обычной жизни на земле, будут убраны, но ведь кое-что неосязаемое останется. Кровать остынет без тепла тела, но в моей голове навсегда будет надеждой защитой. Аллюминатор впредь станет обычным окном, но из души не уйдёт понимание его, как портал, стену между комнатой, наполненной кислородом и бездушным тёмным космосом. Для меня эта маленькая каюта — необьятный космос, и неважно, сколько времени пройдёт. Тоесть, почти неважно, небольшая вибрации под ногами свидетельствовала о том, что до земли осталось немного. Наверное, это «немного» станет вечностью, а ожидание — чем-то напряжённым и твревожным, ведь так всегда просиходит: стоит каким-то обьсятельтсвам нанести еще одну черточку на карте жизненного пути и то, что уже пройденно, пусть не до конца, но вмиг тускнеет, теряя половину своей важности, несмотря на то, что про новый уровень ещё ничего не известно. Хотя, что было неизвестно в возвращение, да? Однако космос здорово перемешал все кусочки пазла, который уже успел почти сложиться за мои 16 земных зим и 15 моих жарких лет. Это ведь я провел в космое. Люди не поменялись, но их места в моей жизни — определённо. На ум сразу приходит одно имя, одна тёмная макушка, одна пара фиолетовых глаз. И, до недавнего, мой лучший друг. Решив, что пора бы уже выйти из своей комнаты в просторный зал рядом с местом управления космического корабля, я понадеялся, что хотя бы в последний свой вечер выше Земли не заблужусь в одинаковых металлических коридорах. Но блуждая по ним, вновь и вновь поворачивая явно не туда, куда надо было я понял, что все-таки нет, все остается по старому. И это мысль меня успоклила — на земле точно будут еще места, в которых я потеряюсь — в мыслях или просто — точно так же буду бродить по ним, неловко переступая с ноги на ногу. А потом резко остановлюсь, невольно прислушиваясь к громким голосам, лихорадочно ищя комнату, из которой доносились звуки. — Ты так говоришь, будто все это нужно только мне! — голос Лосяша был твёрд, будто он проговаривал всеми известный факт. Вот только даже во время лекций ученый говорил не так. Его голос всегда был мягок, словно теплый оранжевый свитер. Так что поверить в то, что человек за дверью говорил, что чувствует практически не представлялось возможным. — Все — это что? Космический проект? — устало спросил механик, без злобы или металла в голосе, но от эха этих слов даже в коридоре стало холоднее. — Я не про него, — ответ, уступая в твёрдости, звучал как-то иначе. Не жалобно, скорее, безысходно. На мгновенье в соседней каюте все стихло. А все же, несмотря на достаточно долгое время скитания на корабле, полностью привыкнуть к монотонному, слегка заметному мехначескому шурамнию и гудению приборов я не смог. Заменить ими звонские возгласы птичек тем более. Как не могла равномерная прохлада пойти за душные, жаркие летние дни. Тишина начала нагнетать. Судорожно вздохнув, я тихо отступил назад к стене — в небольшой «уголок» на пересечение двух металлических штук, служивших нашими дорожками. Зачем было прятаться я сам не понимал — дверь, на удивление, было открыта, но меня не замечали и не заметят, если я останусь слева. Некогда странное для меня постановка жилового комплекса Шаролета сейчас играло мне на руку. Хотя, так ли это? Я предпочёл бы не слышать ничего из перепалки ученого и механика. И именно сегодня — то ли так это давление менялось, то ли просто возвращение на Земле вводило в ступор — я не мог пропустить это между ушей, закрыть глаза представить, что ничего не было. Каждое слово я пропускал через себя, по отдельности. А смысл? Невольный слушитель навечно обречен на тяжесть тайны, даже когда она перестанет ей быть, даже когда она раскроется. Отпечаток останется, а поделиться с ним уже не выйдет. Но разве рана, спрятанная от глаз, перестаёт болеть? До сих пор не раздавалось ни звука. Как можно тише ступая на металлический пол, я выглянул из укрытия. Коридор освещала пару лампочек, но в каюте свет был ярче и нежнее. Поняв, что никто выходить из комнаты не собирается, по крайней мере пока, я сделал ещё пару шагов. Когда до лестницы оставалось чуть больше десяти метров, я все же развернулся к ней лицом и ушёл, почти не оглядываясь. *** Через четыре часа я буду видеть звезды лишь в редкие бессонные ночи, а холодный воздух будет пробиваться через одежду к сердцу и засядет там до весны. Если быть честным, именно такой была моя жизнь пару месяцев назад и, клянусь, я никогда не жаловался. В этом бессменно была своя красота — проводить по несколько часов у зеркала, пытаясь подобрать одежду по погоде, когда получалось — в редких случаях — становится самым счастливым человеком на свете, когда же нет… в целом, не беда — лишь чувствовать себя немного неловко в первый получас, словно у улицы за окном дома был строгий дресс-код, а потом облегченно снимать верхнюю одежду в доме лучшего друга — чуть ли не единственный раз складывть вещи так аккуратно. Все это казалось далёким, каким-то неприкосаемым что ли. Меня пугала даже не однообразная рутина, уже известые мне события, идущие друг за другом по сценарию, наоборот, я боялся перемен. Это можно сравнить с игрой. Тот момент, когда уже наизусть знаешь один уровень, но протйи следующий никак не можешь. Не то, чтобы старый уверено был скучен. И не то, чтобы новый уровень обещает безусловное счастье и нескончаемые богатства. Но этот застой словно удаляет тебя из игры вовсе, вот вся проблема. Ожидание действует так же. Много ли дел можно переделать во время него? Я думаю, мало. По крайней мере, по-другому у меня никогда не получалось. И тем немение, я решил отвлечься. Тихо прошмыгнув на кухню и удивишись своему счастью, ведь комната была пуста, я обвел её глазами. Я часто здесь бывал, но сейчас на ней не кипела жизнь, не слышишались голоса. Словно кто-то нажал на заморозку этой комнаты, шаг за шагом добираясь до всего Шаролета. Но не успел я пройти в каюту, отступив от стены, как автомотмсеские двери распохнулись вновь, впуская Ежика. Ну, не совсем пуская — парень замер на месте, так и не переступив порог кухни, удивленно глядя на меня. Ежик собирался произнести что-то, но я, посчитав примерное закрытие автоматических дверей в своей голове, прервал его, резко делая широкий шаг в его сторону. И виновата усмехаясь, когда друг почти вжимается в заднюю стену узкого коридора, явно не ожидая меня здесь встретить. — Извини, что ты хотел сказать? — неуверенно тяну я, понимя, как, наверное, глупо звучат мои слова. И как глупо выглядит то, что я все ещё стою прямо на линии закрытия дверей. Ежик тоже это замечает: — Ломаешь Шаролет в последний день? — Это традиция. Как ломать гитару на сцене, — отшучиваюсь я и, кажется, мой ответ приходит парню по душе. — Никогда такого не видел, — выдыхает Ежик, пока я закатываю глаза. Я поднимаю руку, собираясь махнуть ею со словами «ты много не видел», как вдруг Ежидце ловит меня за руку, чтобы мягко потянуть на себя. Не ожидав того, я без сопративлений подаюсь, лишь через пару секунд на автомате выпрямляю руки, дабы не врезаться в смеющегося парня. От его смеха становится тепло и легко, словно и не было всех бессонных ночей и пустых переживаний на этом корабле. Я невольно улыбаюсь самой такой возможности — не думать ни о чем рядом с человеком, вместе плавать в теплом течении жизни, наполненой радостью, смехом и опьяняющими впечатлениями — каждое погружение в неё ощущается как приключение, с отсутвием страха и полной уверенностью. Вот только есть одна проблема — если не думать слишком часто можно запросто запутаться в самом себе. Однако, если думать слишком часто ничего не поменятся. Можно не боятся глубины, но ведь это никак не убережет от лежащих внизу стекл разбитых бутылок или заржавевших коряг, наполовину зарытых в подводный песок. — Будем говорить здесь? — поднимаю я брови, поворачивая голову в одну сторону. А потом в другу. Бесконечный коридор, стоит признаться, пугал. — Почему нет? — Издевается Ежик, усмехаясь. Хотя я более чем уверен, что уже через минуту он поведет меня в зал, ведь время, к сожалению, не останавливалось — красные мягкие кресла в центре Шаролета ждали только нас. Хотя, может быть, ещё двоих. — У меня клаустрофобия, — взмахнул я руками, слегка хмурясь. Парень повторил моё движения, заставляя меня подавить стон мучения. — Я думаю, это называется по-другому, — улыбнувшись, Ежик уже развернулся, но мой голос настиг его перед первым шагом. — И как же? Он медленно развернулся, переставляя одну ногу вновь в мою сторону, и задумался. — Стенофобия? — А? — неловко переспросил я на его же вопрос, — Да? — Да, должно быть, — Ежик кивнул сам себе, из-за чего тёмная прядь волос упала ему на глаза. Он пару секунд попытался откинуть её, дуя и не поднимая головы, но быстро сдался, откинув волосы назад рукой. — Пойдем, — неловко протянул друг сдавленным голосом, словно ему самому не хотелось уходить. — Нас наверняка все заждались. — Как будто от нас изменится скорость Шаролета. — Мм, вряд ли, корабль уже неделю на автопилоте. Но у нас, по крайней мере, есть больше шансов остаться невредимыми после посадки, будучи пристрегнутыми. Уверен, другие были бы не против, — посмеялся Ежик, все же беря меня за руку. Но только чтобы слегка потрясти её, и уже с более сильным нажимом произнести: — Пошли. Но я остался на месте, хитро глядя на парня. Мы были знакомы с самого детства, он — тот человек, что вызывал в моей душе цунами и вулканы, смерчи сомнений и одновременно с этим дарил спокойствие и яркий солнечный свет, и это было бы чертовски странно, не сумей он прочитать на моем лице намерения. — Нет! Пожалуйста, не говори, что… — начал он, закрывая лицо руками, однако я уже пронесся мимо него, словно летний ветерок. — На перегонки? — не то, чтобы его отказ меня остановил бы. Со спины послышался достаточно громкий измученый стон, однако звук шагов, что становится все чаще и чаще, явно свидетельстовал о погоне. Но на первом же повороте я позволил парню обогнать меня — все равно не знал, куда идти. — Поддаешься мне что ли? — спросил Ежик, нахмурившись, на очередном повороте, когда я вновь резко затормозил. — Конечно, — ответил я, совершенно неубедительно, ведь смех сдержать никак не удавалось. Ежик что-то начал говорить, но шум за последним поворотом не дал мне ни послушать друга, ни передохнуть — волнение окутало меня колючим свитером, подобно тому, что был надет на Бараше. Хотя я думаю, мой был бы темно-синего цвета. Я запоздала сбавил скорость чуть не врезаясь в лучшего друга, но все же налетев на него, я натянул виноватую улыбку. Ежик потаптался на месте, а потом сделал шаг в сторону кресел, к той паре, что находились ближе к невысокой лестнице. Остальные по тройкам стояли так же по сторонам, но чуть ближе. И еще два были рядом с вращающемся, как на морском коробле, рулём. Рассматривая шаролет, я молча занял место, выбранное Ежиком, негромко выдохнув. Но не успел я поинтересоваться, где же наш пилот, как из ещё одного коридора вышли Пин и Лосяш. Тут же отвернувшись, я обратился к другу: — Как тебе путешествие? Парень убрал руки с колен, и вновь накрыл ими лоб. — Тебе дать честный отзыв? — Можешь где-то преукрашивать, — великодушно предложил я, пока мой взгляд невольно задержался на учёного и механика. На моё удивление они… не молчали. До меня доносились обрывки диалога, что-то вроде: «Нептун, единственная планета», «математических данным», и фразы на немецком: «Niemand außer dir! «, «Ich will nicht anders, ich kann nicht anders», чтобы те не значили. Лосяш держался так непринужденно, пусть его голос был какой-то дрожащий. Задержав взгляд на нем до того, как увидел лёгкую улыбку учёного, я вновь посмотрел на друга. — Ну, если приукрасить, — Ежик странно на меня посмотрел, — это было интересно. Но возможно, мне немного не хватило чего-то родного, привычного, того, что мне нравилось. — Я спрашивал тебя об этом, — осторожно начал я, словно оправдывясь. Тем временем в зале выключили почти весь свет — родная Земля близко. — Да, знаю, — кивнул Ежик, переходя на шепот. — Тогда ты сказал, что речь не о тебе, сейчас я могу поверить этот трюк? Парень с шумом втянул в себя воздух, положив одну руку на тесный подоконник. — А смысл. Я ведь уже знаю весь секрет. По крайней мере, механической части. — Хорошо, а если без трюка? — улыбнулся я, жалея, что приглушенный свет не давал ему разглядеть мою подбадривающую улыбку. — Что? — кажется, Ежик действительно не понял. Или сделал вид. — Тебе много что нравится. Например? — насколько было глупо брать его собственные слова? Я мысленно улыбнулся: не будет ли это считаться плагиатом? Пауза была долгой. Но это не затишье перед бурей, нет. Я чувстовал, что это — момент, когда после дождя, когда вдыхая запах мокрой травы, нетерпеливо оглядываешься по сторонам в поиске радуги. Это — теплый рассвет после долгой зимней ночи. Это — первый нежный подснежник под окнами. — Мне нравится, когда с тобой все хорошо, — наконец сказал Ежик, отведя глаза. Я вновь почувстовал себя виноватым — Со мной очень, очень часто все нехорошо. — Да, это так. — Глаза парня столкнулись с моими, при таком освещение они казались холдным омутом, — Поэтому это так странно, что мне нравишься ты. *** Когда трап открылся, приглашая нас спуститься, я вновь замер в сомнениях. Мир как будто изменился. Только вот я не знал, какой. Тот, что снаружи или то, что внутри меня? Бросив взгляд на Ежика и поймав одну из его улыбок, я задумался: не все ли сразу? Да, один разговор не должен был брать на себя такую большую ответственность. Хотя, кто я такой, чтобы судить? Если я даже на жизнь смотрел со стороны, сквозь чужое мнение, изредка давай мыслям становится чем-то большем, иногда делая то, чего хотелось, вместо того, чтобы пропускать её через себя, ловить каждое её мгновенье. Я научился этому только сейчас. Пускай, не без помощи. — Идём, возвращаться домой всегда легче, подошёл ко мне Ежик, кивая на Бараша с Нюшей, которые уже спустились к зеленой траве, — просто сделай первый шаг, ноги сами поведут. — Да? Думаешь, я смог бы добраться домой в слепую? — Интересно, при каких абстоятельствах, но да. Ночь не черна, нужно просто чаще поднимать голову наверх — улыбнулся Ежик, спускаясь по наклоненной дорожке. А я кивнул, следуя за тем, кто показал мне звезды, даже с расстояния земли.