В холодных объятьях космоса

Я правда пытался вникнуть в речь Кар-карыча, полную показательных примеров из долгой и насыщенной жизни, пытался понять искрящие глаза Ежика, завараженные десятком историй и предвкушающие свои собственные приключения. Но у меня не получалось. Все же, когда даже в своей жизни разобраться не можешь, чужая пролетает мимо, словно первый снег, которому суждено растаять, едва коснувшись мокрой земли. Пусть это и звучит эгоистично. Хотя, стоит признать, это слово ненавидили почти все на корабле. Каждый слог как-будто отдавал кислятиной на языке, но чертовски не приятной, заставляющей закусить губу, в попытках избавиться от этого ощущения. Даже сам учёный, который, по моим наблюдениям, давно научился жить только для себя, раздражённо выдыхал безвучные проклятья и отводил взгляд. Впрочем, отвожу взгляд и я, нагнувшись над один из десятков фотоальбомов, дабы не обижать Карыча, мужчину, одетого в класический простой, но при этом статный синий костюм. Я легко провожу по листам альбома кончиками пальцами, не надавливая на тонкую пленка, огрождающую «здесь и сейчас» от «прекрасного минувшего». В то время как Ежик действительно с живым интересом и улыбкой на лице рассматривает фотографии — какие-то черно-белые, какие-то пожелтевшие — мой взгляд пробегает по прикрепленным высоким стеллажам. Я всегда поражался тому, как люди раз за разом точно могут выбрать, что для них ценее, сделать правильный выбор. Вообще-тона двух стеллажах поместилась бы лишь одна сотая часть всех вещей Кар-Карыча, но и брать их всех с собой он не стремился. «Новое место — новые истории, а за ними — новая жизнь» — вот, что сказал он в один из последних вечеров на земле. Тогда у них с учёным завязался легкая дискуссия (для полноценного спора Лосяш был слишком усталым, да и Кар-Карыч всячески избегал любого проявления агрессии, будь та даже пассивной). И все же, отрывки того разговора размыто, но всплывали в моей памяти. Помню, как Лосяш уточнил: «Вы думаете, что место что-то меняет? Все изменения начинаются с вас, в частности, самих». На что наш философ добро, как учитель, улыбнулся: «Конечно, но, как часто бывает, покорение новых горизонтов — покорение самих себя. И если первое открытие можно совершить лишь раз, самому себе можно удивляться бесконечно» Учёный кивнул и, помолчав немного, вернулся к теме первого полета: «Так значит, от этого путешествие вы ожидаете преимущественно познание себя? Должен признать, учитывая все вложенные в этот проект усилия, я даже немного оскарблен.» Лосяш доброжелательно улыбнулся, но скрыть явное недовольство получилось не очень, в конце концов, ученый слегка напрягся. Хотя, может быть, из-за холодного летнего ветерка. Философ либо не заметил, либо показательно проигнорировал поведение товарища, но пояснил: «От абсолютно каждого открытия ожидают подобного. Вопрос лишь в том, кто и как». И как-то безлобно, мягко подметил: «И совершенно не стоило строить мощнейший летательный корабль, можно было просто отправится в поход. Однако, скрывать не буду, полет в космос звучит намного эффектнее» Кажется, Лосяш был не слишком удовлетворён таким ответом, но возражать не стал, подтянув вместо этого чашку наверняка уже остывшего травяного чая. В каюте Кар Карыча было тепло. Не так, как на кухне, но по крайней мере значительно теплее, нежели в мастерской. Неважно, в какой из двух — я не видел, чтобы Пин заходил в те комнаты без своей теплой черной накидки, пусть выходил уже без нее на плечах (взможно, ремонтные работы здорово согревали и тело, и ум). Если быть честным, я редко видел механика, с накидкой или без. В космосе или на земле. Впрочем, принимать на свой счет было бы глупо, казалось, Пин не нуждался ни в чем присутсвии. Кроме своего сына, наверное. И ученого, которого я не раз уже вспоминал сегодня. Ежик вернул меня в реальность, слегка толкнув плечом. Я удивлено на него взглянул, но парень вновь уткнулся в раскрытый альбом. в последний раз, ведь после этого он осторожно, двумя руками закрыл ешо, отдавая философу. я запаздало выпрямился, гадая, насколько отчетливо была видна моя незаинтересованность. Вернее, даже не она, половину слов я понял и помнил, но другая не по моей воле пролетела мимо. Словно листья ранней осенью, когда часть сыплиться на взерошенные ветром пряди волос, а другая тонет в неглубокой дождевой луже. Но Кар-Карыч никогда не навязывал своего, а всегда терпеливо ожидал, когда кому-то из нас понадобиться мудрый совет или наставление. И несмотря на это, я пристыженно сжался и еще раз глянул на заполненные стеллажи. Спустя пару десятков слов и нескольких вежливых и искренних улыбок мы с Ежиком зашагаи по коридору Шаралета. Вернее, размеренно и раслабленно шагал он, а я, подгоняемый из ниоткуда взявшейся тревоги, шел чуть быстрее, впереди.Конечно, эта тревога, но с премесью раздражения, передалась и Ежику, четно пытающемуся догнять меня. — Куда-то опаздываешь? — задал он риорический вопрс. Сделав еще пару шагов, я остановился, впрочем, не оборачиваясь. — Мм, нет. Просто хотел быстрее прийти в… — осознав, что на ум ничего не приходит и то, что я так открыто вру лучшему другу (не)много меня смутило — я слегка закашлил в кулак, немного повернувшись. — Собираешься обедать? — поддтолкнул меня Ежик. Я кивнул, обрадовывшись, но стоило мне взглянуть в холодные сиренивые глаза, в которых проскальзовала историка обиды, тут же оробел, отпустив взгляд на ровные темно-желтые плитки пола. — Да нет, просто перекушу, — пожал я плечами. Хотя бы это не было ложью — в последний раз я кушал вовремя с ребятами дня два назад. — У тебя эти перекусы уже заменили полноценные приёмы пищи. Знаешь, как Совунья ругается? — упрекнул он меня, сделав пару шагов вперёд. В метрах тридцати виднелся поворот. — Извини, — пробормотал я, вновь смотря куда угодно, но не на Ежика. Мы молчали, а потом звук несмелых, отдоляющихся шагов доносся до меня и, выждав пару секунд, я отправился за другом. Но между нами будто остались недоговоренности. Это как общение по телефону. Во время пауз: вроде спокойная тишина, но тревожное шипение повисало с обоих концов. Но «трубку» никто из нас класть не собирался. Я вновь осторожно глянул в спину идущего уже впереди парня. И, задержав дыхание, задумался: не оборвется ли провод сам? Наше общение уже не такое, как раньше. Оно более краткое, осторожное, осознанное. Хорошо это или плохо я пока не понял. Да и не хотел понимать — я бы ни за что не принял второй, запасной, грустный конец. «Конец?» — снова ураган мыслей в голове, которым, только дай им волю, могли наплести и про апокалипсис, и про конец света. Однако, почему-то, сейчас я был склонен к ним. Хотя, это всем давно известно — прекращения общения с Ежиком звучит намного намного неправдоподобно. И все же, невольно, слова Бараша всплыли в голове, напоминая не жаркие дни лета нашей дружбы, а прохладную весну, где мы пересекались все чаще и чаще. -Не-а, все равно не понимаю, — покачал я головой, растегивая короткую черную куртку. То ли тёмный дом Бараша так действовал, то ли непогода — но в моей голове кружилось множество противоречивых чувств и мыслей. Ещё недавно я был рад от осознания того, что придётся простится с тёплой одеждой, а сейчас раздумывыл, так ли она плоха? Все же, она спасала от холода долгую, очень долгую зиму. — Чего именно? — проворчал Бараш, рукой пытаясь пригладить непослушные пряди волос, в другой руке он держал кружку с водой. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сформулировать ответ. Не сказать же ему прямо в лицо: «все». За это время поэт, сделав пару глотков, подошёл к двери, слегка толкнув меня, специально или нет. — Почему размышление о конце — это желание продолжать? — Вопрос показался каким-то чересчур громким. — Не всегда, — раздражённо поправил парень, становясь против меня, — Это как думать о смерти, будучи живым. — Не думаю, что мёртвые часто задумываются о смерти, — осторожно подметил я. — Это для контраста, — бросил он, доставая лёгкую шапку. Я мельком глянул в зеркало, на свои светлые пряди волос. Вообще-то, я потратил минут десять, чтобы привести их в порядок перед выходом, но, естественно, у ветра на «красоту» и «опрятность» было свое мнение. — Тоесть, грубо говоря, дорожить чем-то — значить постоянно думать о неизбежном конце? — сделал я заключение, с явным сомнением в голосе. Впрочем, это сомнение не уберегло меня от раздражённо брошеного взгляда поэта. — Откуда ты это берёшь, ты меня вообще случаешь? Желание закатить глаза, в целом, я подавил так же, как и желание идти на парня, вывести на громкий спор. — Слушай ещё раз, — тоже пошёл на уступки Бараш, — Предположим, мы часто думаем о том, что нас пугает. И о том, что нам неизвестно или не может быть нам подвалстно, что, безусловно, нагоняет меланхолию, — заметив мой недоконцапонимаюший взгляд, Бараш усмехнулся: Ну вот такие у людей предпочтения, грусть, между прочем, очень красива, — сказал он гордо. И вновь продолжил: — И если эта меланхолия перетекает в лёгкий страх, вызванный желанием удержать «свое», то в этот момент человек должен осознать, что ценит это, — медленно, проговаривая каждое слово и с лёгким прищуром глаз произнес Бараш. Словно он объяснял маленькому ребёнку какую-то элементарную вещь. Не знаю, как ребёнок, но вот до меня смысл слов не доходил, будто между нами было гораздо больше, чем пару десятков сантиметров. Я слышал слова, понимал суть каждого, но пазл складываться не хотел. Понадеевшись, что мой мозг просто решил не подпускать к себе информацию кроме как предложения погулять, я кивнул парню. Если глаза — зеркало души, то мои явно «запылились», стоило войти в дом поэта. Впрочем, эта учесть постигла всю мебель, не жалея ни письменный стол, заваленный черновиками, ни полуоткрытый высокий шкаф. Так что в этой «пыли» мой ответ, в целом, устроил поэта. Несмотря на воспоминания, я все же «остаюсь в этом мире», благодаря быстрым взглядам друга в мою сторону. Они слишком короткие, чтобы что-то значить, но слишком частые, чтоб не значить ничего. И, как бы я не пытался поймать эти мимолетные взгляды, друг всегда замечал мои попытки, переводя свое внимание в глубину теней, что окутывали похожие друг на друга коридоры. Мне ничего не оставалось, кроме как рассматривать другую индентичную сторону, казалось, нескончаемого коридора. Одно на корабле манило, но в тоже время отталкивало меня от того самого момента, как я неуверенным шагом поднялся на это летающее сооружение. Иллюминатор, именно он. Часто, возможно, слишком часто, что, конечно же, вредило моему далеко не восмичасовому сну, я стоял около круглого космического «окна» и просто смотрел куда-то в даль. «Куда-то» могло бы быть и планетой, на которой, возможно, сейчас зарождается жизнь, и планетой, на которой от этой жизни не осталось и следа. Планеты сменили друг друга, я не знал ни их названий, ни характеристик, которые точно огромной стойкой лежали на столе у Лосяша. Но я просто рассматривал своеобразную «пустоту» вместо, казалось бы, наполненого донельзя бесконечного космоса. Ведь чисто теоритически, меня от этого холодного, безразлично пространства отделял всего шаг. Ну, может быть, два. Или, если быть точнее, широкая стена огромного Шаролета, миллионы разных шестяренок и болтов, тысячи математических формул и опыт всех предшествующих открывателей. Впрочем, это просто уточнения. И все же, это казалось нереальным. Миллионы звёзд, которым уже сотни тысяч лет и я, шестандцитилетний подросток, страдающий от непонятия и неприятие собственных чувств. Я замедлил шаг. Интересно, нашего учёного заботят такие мысли о собственным «я»? Возможно, это легче: просто махнуть рукой и прийти к умозаключению, что Лосяшу просто повезло родиться с сверэмозгом. И, наверное, год назад я сделал бы точно так же. Но сейчас в моем сознание то и дело всплывали отрывки наших разговоров, просто его присутствие. Помню, как он чуть не сжёг свой дом, ведь вещица на практике и в теории, видимо, отличались слишком сильно. И я мог его понять, причём, целиком и полностью. Ведь раскрывать тайны всегда страшно. Особенно, если время, что дано на их понимание или перенеса из головы в реальность, слишком велико. Ведь неизвестность почти всегда рождает заоблочные ожидания. Думаю, это одни из самых хрупких вещей в мире. Причём, и в мире материальных вещей и в мире наших мечт, самозаблуждений. Однако, даже в том мире, что спрятан внутри каждого человека, они разбиваются особо звонко. Этот шум и предвещает о приходе разочарования, которое и является тонким и хлипким мостиком между реальностью и миром, за стёклами розовых очков. Или защитных очков для опытов, тут у каждого свое. Несмотря на то, что учёный уже явно не подросток, я был почти уверен, он продолжал наступать на грабли своей молодости. Хотя уже от собсвенной мысли захотелось отмахнутся. «Дорога никогда не будет идеально ровной, так в природе не бывает. Только не нужно каждому камешку на пути приписывать всевозможные размеры и ярлыки. То, что ты начал спотыкается слишком часто, просто значит очередной подъем на гору, к облакам. Просто не сворачивай со своего пути и улыбайся.» — слова Копатыча, сказанные в прошлое жаркое лето, эхом отзывались у моей голове, неся с собой воспоминания о прохладном ветерке и свежести капель росы на невысокой зеленой траве. Но то, что учёный — не инопланетянин и не спец.агент, я убедился, присутсвуя на каком-то очередном собрании Шаролета. Совсем немного нудная сначала речь под конец превратилась в всеобщее восхищение, радость, гордость и, конечно, кивок друг другу от принимающих участия в создание. Но на одних кивках дело не ограничилось. По крайней мере, с одной стороны. Учёный, закатав рукова жёлтого свитера, непринужденной походкой подошёл к Пину. Или, походка только хотела казался непринужденой. Пару лёгких касаний, осторожное похлопывание крепкого плеча. Этот жест должен был отдавать силой, гордостью, поддержкой. Но в то мгновение мне показалось, что мимолетные движения были скорее нежны и аккуратны, пусть и не лишены непонятного смущения. Я и совсем забыл, что общий язык механик и учёный нашли далеко не сразу. Однако, когда два сильных потоков встречаются, им остаётся лишь два варианта: уничтожить друг друга или слится в одно сильнейшее бедствие. Не знаю, что было бы, оставшись они по разные стороны баррикады. Полетели бы мы в космос? Вряд ли. Но, стоит отдать должное, думаю, на земле мы бы все равно не соскучились. А сейчас, итог один — бескрайней космос за окном. Ежик, шагавший почти уверено, завернул за угол, предварительно бросив на меня тревожный взгляд. Я успел мягко улыбнулся ему. Все же, иногда какие-то события просто происходят, не имея связь с будущим, не влияя на него. А бывают такие, которые полностью его определяют. Или пытаются определить, но человек — нерешительный и встревоженный — как можно дальше откладывает их. Дурацкая привычка. Такими были все наши разговоры с Ежиком. Причём я, всегда бежавший навстречу неожиданностям и приключения, этих разговоров сторонился. Словно боялся, вот только не Ежика, а себя. Осознавал я это, стоит отметь, всего на половину.