Глава VIII. Городские сумасшедшие
17 ноября 2023 г., 10:00
10 часов 20 минут
Представительство Третьего Дома находилось на Посольской площади. Собственно, после его постройки название и появилось — раньше площадь без затей называли Круглой. Это Тингол на радостях подарил внукам брата хороший участок, а те не постеснялись выстроить на границе с Верхним городом знатный особняк. Одно из немногих в городе белокаменных зданий двумя крыльями тянулось вдоль бульваров, а выходящий на площадь фасад изгибался элегантной колоннадой; перед входом журчал Лебяжий фонтан, садовники аккуратно подстригали кусты и следили за цветниками, и даже те, кто ворчал о чрезмерной щедрости короля, быстро признали за Представительством статус самого красивого здания в городе. Поговаривали даже, что, когда через несколько лет напротив выделили место заведомо более скромному официальном Дому авари, принцесса Галадриэль из личных средств оплатила его облицовку тем же белым мрамором — для единства ансамбля. Но это, конечно, была байка: за облицовку платил Финрод. Возле Представительства с раннего утра стояло несколько автомобилей, а военные и полицейские в форме вытянулись ровной цепью. По крыльцу то и дело кто-то спускался и поднимался, в дверях и окнах мелькали голодрим в форме Серехского, Тол-Сирионского, Ивринского полков, и над всем зданием витало какое-то напряженное ожидание. Но вдруг что-то изменилось: прошелестело, оцепление подтянулось и перестроилось, и к самому крыльцу подкатили три черных бронемобиля с наглухо затонированными стеклами. Тотчас за дверьми произошло движение, и на крыльцо вышли: сначала Галадон, Ордиль и с ними сам господин Кол Лалвин — Кулвэ Алалмэ, полномочный глава Представительства; затем принцесса Галадриэль; следом — два офицера нарготрондской разведки и двое военных. За ними плотным коридором шли серехцы, а уже потом шестеро мрачных голодрим в штатском. Пятеро, не оборачиваясь, пошли вперед и молча расселись по машинам, шестой — самый мрачный, обернулся на ступеньках. — Извини, — только и сказал ему Лалвин, — у меня приказ короля. — Которого? — как от зубной боли, скривился тот, второй, оттер плечом ближайшего офицера и тоже сел в бронемобиль. Кортеж сразу поехал в сторону дворца. После этого оцепление тоже зашевелилось и сместилось в сторону бульваров, но все равно осталось в пределах видимости. Офицеры самого Представительства один за другим вернулись внутрь, и только Лалвин еще постоял на крыльце — посмотрел на небо, на дворец, на наблюдающих со стороны, от фонтана, Белега и Турина, коротко кивнул им и затем ушел. — Ну что? все, упустили Родвина? — спросил Турин. — Пропадет!.. — Ничего с ним не будет. Переговоры с Третьим Домом начались ни свет ни заря. Они с Турином внутрь рваться не стали: дожидались, наблюдая за перемещениями должностных лиц, военных; иногда к фонтану подходил кто-то из комендантских и сообщал последние новости. А вообще-то Ородрет сломался быстро — часа за три. Если не раньше. Если не было все решено загодя, может, еще ночью, может, даже раньше, и только протокол мешал пойти на уступки сразу. Так или иначе младший советник Представительства Третьего Дома господин Родвин, он же Таурендил Раутвэ, со всем своим небольшим отделом отправился в Управление дориатской разведки, и, несмотря на малый вроде как чин, предстояла ему там обстоятельная беседа. Еще несколько лет назад господин младший советник регулярно присутствовал на совместных с третьедомцами совещаниях во дворце. Если же кому-то требовалось переговорить с ним с глазу на глаз, то следовало позвонить по отдельному номеру, зайти в Представительство не с центрального входа и в сопровождении внимательного и приветливого секретаря через коридор с дверями без табличек попасть в не по рангу просторный кабинет. Тот был отделан митримским кедром и синими ткаными вставками; во всю стену там растягивалась большая карта Белерианда, раскрашенная совсем не так, как хотелось бы Тинголу, а над столом хозяина висели большие портреты — Финн, Голфин, Фингон и Тургон. Последний появился не сразу, и на прямой вопрос зеленый от недосыпа и непомерного курева Родвин-Раутвэ однажды только поморщился: «Будет. Не до него сейчас». Собственно, вскоре после этого важность контактов с господином младшим советником сама собой снизилась. — Не рановато ты его с пробега снял? — усомнился Турин. — У него с нашими на севере связи хорошие, и вообще опыт. Нюх! И потом, взять меня: меня его ребята в свое время только что не облизали со своими целями… — Не без причин, — согласился Белег и, заметив гримасу, добавил: — Турин, ими займутся. А мы с тобой помним: у них все посыпалось. Связи с севером — пусть. Но за восемнадцать лет они не то что тебя, они едва регулярную связь с Гондолином наладили. — А если у них там… не с Гондолином регулярная связь… А? — искоса взглянув, предположил Турин. «Глаурунга» оставили в конце квартала, там, где заканчивались третьедомские особняки, выстроенные для служащих Представительства, военных наблюдателей и прочих коммерсантов и специалистов. После Нирнаэт население этого прямоугольника выросло втрое, и противоположная сторона бульвара была сплошь заставлена повозками и конками. Белег подтянул рукав и взглянул на хронометр. — Алло, Белег! Я сигнализирую прямее некуда: у нас в городе только одно Представительство два-в-одном? Больше нигде под чужой вывеской профильных специалистов нет? — Может, и не с Гондолином, — запоздало проговорил Белег, поправил манжет и ускорил шаг. — Не кричи. Пройдемся. Поговорим.***
Небольшая полянка в лесопарке в отдалении от дворца была местом уединенным: охотников тащиться, чтобы посидеть в беседке и понаблюдать за скачущими по кормушкам птицами, находилось немного — большинству горожан куда привычнее было прогуляться по бульвару и выйти от Посольской площади в Менегротский лес или же пройти еще немного и добраться до расчерченных, цветным песком посыпанных дорожек центрального — Лебяжьего — парка. А вот если охота уединиться возникала уже у дворцовых обитателей, садовые дорожки живописно кружили среди причудливых опрятных клумб, среди гротов-домиков-капризов, по диковатому парку, лужайкам, по высокому речному берегу. Тем не менее и эту дальнюю полянку, и беседку на ней дворцовые слуги, может, и без большой радости — ходить нужно было через дикий перелесок, через кочки луговины — поддерживали в идеальном порядке, а в плетеном шкафу всегда имелось и зерно для птиц, и несколько бутылок на выбор, и короб с бисквитами и цукатами: Тингол нередко уходил сюда размышлять о делах насущных. Белег шел к беседке прямо через лес. Во вчерашней телеграмме, которую он спалил в консервной жестянке с окурками, стоял штамп комендатуры и значилось: «ПРИХОДИ 12ГО». Если бы сообщение гласило «ЖДУ 12ГО», он бы взял извозчика и доехал до Восточного въезда в город, а оттуда так же пешком углубился в лес к заколоченному сторожевому посту. Если бы в тексте было «УВИДИМСЯ 12ГО», прошел бы насквозь Заречье, обогнул Заводи, а там — вдоль черного, прелью пахнущего ручья в самую чащу. Но Тингол мудрствовать не стал, а, может, просто пожалел гнать его слишком далеко. Сейчас Тингол стоял возле кормушек, насвистывая вместе со вспархивающими туда-сюда сойками, и щекотал их по сытым круглым брюшкам. Белег понаблюдал со стороны, обошел полянку по кругу и только после этого появился из зарослей. — Привет-привет! — вскинулся Тингол и спугнул скакавших по плечам птиц. — Давай сюда, сядем. После разговора в кабинете прошло две недели, больше они не виделись. Турин один сходил к Тиглдану, а тот без лишних вопросов подыскал удаленный от чужих глаз и относительно целый дом в Новом Заречье; теперь они оба занимались своими бумажными отписками и на перспективу по молчаливой договоренности не думали. — Я изобрел вам занятие, — без предисловия обрадовал Тингол, когда усадил Белега и свернул крышки с двух бутылок лимонада «Лагили» — в нос крепко ударило эстрагоном. — Займетесь частным сыском. — Чем? — Частным сыском. Будете искать пропавших собачек, беглых женихов, возвращать стянутые с веревки подштанники. Достойное занятие для отставного разведчика, не находишь? Белег выжидающе молчал. — Ладно, не куксись: что-нибудь посерьезнее подвернется со временем, даже не сомневайся. Пропавшие без вести родственники, оборвавшиеся связи с переселенцами… люди, опять же. Без шуток, — и он отобрал у Белега непочатую бутылку, сунул в здоровую руку пачку бумаг. — Допустим, — произнес Белег, когда пробежал глазами рукописный проект устава, полномочий и даже порядка прохождения государственной регистрации некоего заведения под абстрактным пока названием — «Контора частного сыска». — Дальше. — Как видишь, ничего подозрительного: я вас как бы негласно прикрыл — заметь, снова! — а само занятие нужное. Через пару лет все позабудется, верну тебя обратно, а это, — Тингол потыкал пальцем в листы, — передадим кому-нибудь из отставников потолковее. Белег по-прежнему молчал, не сводя взгляд с Тингола. Тот фыркнул, поднялся на ноги, прошелся по беседке. — Вот, Белег, вот что стоит сказать прямо: дружище, я заинтригован! Ты голова, дружище! Нет, опять эта мина, «допустим», «предположим». Я, между прочим, для тебя, дурака, старался. И где благодарность? Белег вздохнул, заправил бумаги в карман повисшего на плече пиджака и забрал со стола бутылку. — Спасибо тебе, Элу. Я заинтригован тем, что будет дальше. С конторой идея по меньшей мере остроумная. — Другое дело! Пожалуйста, дорогой друг! — Тингол еще раз прошелся по беседке и сел на место, сменил тон. — Значит, с официальным планом понятно. Прикрытие хорошее, не на шутку горжусь собой. Теперь слушай дальше. Вернее, сначала посмотри, — и он снова отобрал у Белега бутылку и сунул в руку следующую бумагу. «Эльвэ Синголло, королю земель Дориата, от сыновей Феанаро». Текст был знакомый, некоторые предложения повторялись дословно, но Белег дочитал до конца, ища подвох. Не нашел. — У тебя должно быть еще девятнадцать таких писем. Здесь нет ничего нового. После возвращения Берена и Лютиэн письма с Амон-Эреб приходили каждый год, и повторялось в них одно и тоже: наследники отца требуют вернуть свое имущество. Поначалу Тингол рвал и метал и от квенья, и от титулатуры, и от некоторых формулировок, и от самого тона. Потом перебесился. — Правильно, здесь все по-прежнему, — согласился Тингол. Он как всегда резко, без перехода стряхнул веселость, сделался серьезен, а теперь и задумался — отключился, стал что-то взвешивать там, в мыслях, куда проваливался иногда, начав крутить свои комбинации из событий, дат, цифр, мотивов, целей, причин и личного участия окружающих. В таком состоянии он мог пребывать достаточно долго и даже мог передумать в последний момент, обратить весь разговор в шутку и выпроводить Белега восвояси. Потому Белег не торопил его и потянулся к столу — глотнуть наконец лимонада. — Хочу, чтобы ты скатался на Амон-Эреб и обсудил условия. Бутылки «Лагили» делали из хорошего стекла, и о деревянный пол она не разбилась — просто подпрыгнула и выплюнула Белегу на брюки короткий фонтан своего зеленого содержимого, покачнулась и устояла. Белег пяткой задвинул ее под скамейку. — Избавиться от меня можно и попроще. — Ха-ха, — без смеха произнес Тингол. Откинулся на спинку скамейки, сцепил на колене пальцы и продолжил — ровно и спокойно: — Теперь закрой рот, слушай и не перебивай. Расклад у нас пока такой: все хорошо. Не отлично, но в общем хорошо. Экономика работает, Граница стоит, контингента на границе хватает. Поток поставок год от года понемногу сокращается, в Приграничье совсем неспокойно, но у нас — в Дориате — все хорошо. Есть большие запасы сырья, есть свое сырье, и производство не встанет, даже если завтра поставки закончатся совсем. Вообще с запасами все в порядке, и нам есть куда затянуть пояса — «Сокрытое королевство» будет работать. План «Сокрытое королевство» был разработан сразу по завершении системы укреплений Границы. Тщательный подход к самообеспечению был не менее важен, чем сама пограничная защита. Корректировки в план вносились регулярно, и Дориат знал, как именно будет жить в условиях тотальной изоляции исключительно на своих ресурсах, как долго — в условиях полномасштабной войны по всему фронту. — Поставки совсем прекратятся лет через шесть. Через восемь все к западу от нас будет гореть до оконечности Таур-эн-Фарот и истоков Нарога… — Это не новость… — …голодрим и примкнувшие будут обороняться вокруг Гаваней, пока их не спихнут в море и остатки не сбегут на Балар. У нас к этому моменту все будет по-прежнему неплохо, хотя попрощаемся не только с миндальными поцелуйчиками и синегорской тафтой, но и с некоторыми более нужными вещами. Например, начнется дефицит меди… В таком виде мы сможем продержаться еще тридцать-сорок лет. Если Ангбанд будет недостаточно решительно грызть Гавани и Амон-Эреб. И если те будут держаться со всем упорством. — Про это пишут в утренних… — Я же сказал: закрой рот и не перебивай, — Тингол поднялся, заложил руки за спину и стал прохаживаться по беседке. — Я все знаю, что ты можешь мне ответить. И не только ты. Мы могли начать эти переговоры и дцать, и сто дцать лет назад. И я сам говорил, что скорее сдохну, чем сяду договариваться с семейкой хоть по какому-то вопросу. Но пришло время подумать еще раз. Честно скажу: не хочу. Очень не хочу. Особенно не хочу отдавать Сильмарилл. Даже самому вдруг страшно — так не хочу. Наверное, это даже отдельный сильный довод за то, чтобы действительно подумать… Сейчас или никогда. Кто ж виноват, что Маэдросу приспичило лезть сворачивать шею, а свернул ее Фингон? И что? После стольких мирных лет мы вдруг оказались на переднем краю, и ситуация медленно, но верно ухудшается. С людьми непросто… Мы их подтянули, но сам знаешь — уживаемся не так легко, как хотелось. Гномы далеко. И если Ангбанд ударит — а ударить он может внезапно, это тоже знаешь лучше меня, — мы очень быстро окажемся как перенаселенный остров в океане… — Почему ты доказываешь это мне, а не на Совете? — Да потому что на Совете, Белег!.. — Тингол резко обернулся, прижал кулаки к плечам и помахал согнутыми локтями, покудахтал. — На Совете, как в себя придут — я иллюзий не питаю, — будут спорить до посинения. Потом в город выплеснется, все будут спорить, потом весь Дориат… А мне для начала нужно тихо пощупать почву. — Что ты хочешь получить за камень? — За камень? — Тингол замер и делано изумился. — За камень я ничего не хочу. Я хочу, Белег, чтобы ты поехал и обозначил: король Дориата и Белерианда предлагает сыновьям… кхм… своего отца признать верховенство Элу Тингола в обмен на его дружбу и покровительство. Пусть повинятся за Альквалондэ, за покушение на жизнь принцессы, официально принесут присягу, и мы забудем наши распри и объединим силы. А потом, в качестве жеста, я передам им камень их отца, чтобы тот… ну допустим, осиял светом наш благородный союз против общего Врага. — Тебе не угодил Союз Маэдроса, ты хочешь Союз Тингола? — Белег, если б я хотел смотреть на выразительные гримасы, я бы позвал Саэроса. А у тебя так не получается, уж извини, — Тингол повернулся на пятках, отошел к бортику беседки, присел там. — Конечно, нам не нужен Союз Маэдроса. В полной силе, я имею в виду. Отдаю себе отчет, что говорю, но: какой бледный мы имели бы вид перед победившей голодримской армией? Да они и не скрывали, куда повернут после этой победы. Хотя честно: не знаю, как поступил бы, если б знал, что от них настолько рожки да ножки останутся… Да что гадать! Так обернулось, что вот теперь нам нужны Маэдрос и его головорезы, нужны их кузни, мастерские, лаборатории, инженеры и врачи. Нужны торговые пути, которые они все еще держат. Тьма побери, да нам нужна даже голова его ублюдка-братца, но не как раньше — а на плечах! И, понимаешь же, момент такой удачный: Фингона нет, а с Тургоном они друг друга на дух не переносят. А мне ведь даже не надо никаких особенных унижений: не надо в ногах валяться и каяться публично. Пока я хочу, чтобы ты твердо и прямо обозначил: мы готовы обсуждать. — Мы? — Обозначил, Белег! Не перебивай! Твердо и прямо дашь понять, что в обмен на Маэдроса и братию со всеми их потрохами я готов подвинуться, но главное требование неизменно — присяга и признание вины. Дальше обещаю ущемлять не более, чем ущемляли Фингон или Голфин. — Тингол сцепил пальцы, подумал, глядя на них, снова расцепил. — Я ведь все-таки надеялся… Надеялся, сами приползут. Встанут перед выбором: есть землю там, на юге, или смирить гордыню и попросить. — Разве ты бы попросил? — Я? — Тингол искренне удивился. — Я, конечно, не безгрешен. Но всегда стремился к тому, чтоб мой народ жил в безопасности, сытости и довольстве. Разве не так? Всеобщего процветания не вышло, но вареные портупеи в Дориате не ели никогда. — Никогда. — Ну так сам себе и ответь… — Хорошо, — вздохнул Белег. — Допустим. Только при чем здесь я? Тингол поспешил вернуться к скамейке — сел, ближе придвинулся, стал смотреть прямо в глаза. — Мне нужно, чтобы кто-то поехал и предложил это — всерьез. Не как грубость или издевку, понимаешь? Чтобы донес мысль, что я отдам им проклятый камень — без подвоха. Чтобы донес мысль: это не отличается от присяги Голфину, а может, даже менее постыдно — я по праву король всего Белерианда и в их голодримских дрязгах не участвовал. Улавливаешь? Пусть они поймут: это наши реальные условия. Что у нас есть свой интерес. И чтобы никаких лишних разговоров по Дориату раньше времени не пошло. Даже намека на них! Ясно? — Вполне. Галадон справится. — Не смеши, — помотал головой Тингол. — Раньше я бы отправил Даэрона. Но… Нужен кто-то другой. Кому я абсолютно доверяю. Кто не скажет лишнего. Кто, вот как ты сейчас, будет сидеть не мигая, слушать поток оскорблений в семь глоток, а потом сможет эти условия еще раз взвешенно повторить. Белег молчал. — Ну слушай! — Тингол опять поднялся, опять принялся ходить. — Ты их всех знаешь, знаешь, кто из какого теста, как на кого надавить, чем поддеть. Они знают тебя. Уважают! Не морщись: ты стреляный воробей, за забором, в отличие от меня или от Галадона, не прятался! Нельзя отправлять Галадона, не в этом случае. Нельзя давать право думать, что у них моральное превосходство. Согласен? — Ты представляешь мою репутацию слишком оптимистично. — Да ну? Послал своего короля лесом и сбежал партизанить с человеком? Мне почему-то кажется, уже одно это добавляет тебе очков. Ну не зыркай, не зыркай… Или ты опять про Таргелион? Белег промолчал, Тингол понял по-своему и отмахнулся. — Таргелион — дело десятое и забытое. Карантир пошумит и утрется, его даже спрашивать не будут. Саму историю мы усвоили и замяли, все давно поняли, в какие игры играем. И потом, — Тингол выразительно помолчал, — и потом, мне кажется, у тебя должен быть свой интерес? Личный? Белег медленно поднял голову. — Так. Вот этого не надо! Я сказал — ты услышал. Еще полчаса Тингол распинался, сыпал доводами и приводил примеры. Еще полчаса Белег вставлял комментарии, замечания и указывал на противоречия. Наконец их исчерпал. — Вот и славно. Думай пока, готовься морально и физически, лечись как следует — надо, чтобы ты был в форме. Турину — ни-ни. Вообще никому ни-ни. Я тоже никому: ты и я, никакой огласки раньше времени. Пока устраивайтесь, оформляйтесь, а дальше обмозгую все до конца, и поедете по своим сыскным делам. Придумаем вам дельце… Есть на примете пара семей, у кого родня на Амон-Эреб утекла, можно обыграть. Ну или еще есть остроумная идейка, про нее потом… Вообще все остальное потом — вызову, жди. А пока… Дай-ка регламент ваш, название впишу. Придумал: и для всей операции, и для вас сойдет. Контора сыска… — «Слабоумие и отвага»? — Ха-ха. Не смешно. Прямо на весу, на сгибе локтя он что-то быстро начирикал и сунул обратно. Белег подхватил одной рукой, прочитал и снова посмотрел снизу вверх: довольный собой Тингол ухмылялся поверх бутылки лимонада. На регламенте, ниже печатной строки «КОНТОРА ЧАСТНОГО СЫСКА» было совершенно каллиграфическим витым почерком выведено: «Добрым словом и пистолетом».***
11 часов 27 минут
Народу на улицах было немного. После полутора дней простоя в Дальнем районе разрешили открыться самым крупным заводам и комбинатам, но частные лавочки, ресторанчики, ателье, цирюльни и прочие заведения в городе стояли закрытые, и только владельцы кое-где уныло протирали окна, мели тротуар перед входом или, балансируя на стремянке, поправляли по козырькам и карнизам траурные гирлянды. Город уже пережил часы неверия и отрицания и теперь погрузился в горе. Портреты короля глядели из окон, с афишных тумб, с передовиц газет в руках немногочисленных прохожих и в руках немногих, непривычно молчаливых мальчишек. Город горевал. Белег остановился рядом с чумазым газетчиком, отдал ему горсть медяков и получил взамен «Голос Белерианда». Турин заглянул через плечо, буркнул что-то и снова зашагал поодаль, дымя своей папиросой и переваривая услышанное. Половина газетного выпуска была посвящена королю, еще половина — прогнозам относительно ближайшего мрачного будущего. Ничего конкретного, никаких толковых деталей, максимум — расплывчатые комментарии ответственных лиц. «Государственное Собрание готово приступить к обсуждению ключевого для общества вопроса. Ожидается, что приемлемое решение будет выработано и предложено народу Белерианда вскоре после похорон Его Величества», — обтекаемо комментировал даже не Орофер — господин Лордан, первый секретарь при Собрании. Дальше большая редакционная статья в уже знакомом порядке перечисляла кандидатов на корону, сопровождая краткое досье каждого маленькой фотографией: королева, принцесса, принц Диор, принцы Эльмо, Галадон и Орофер, принцесса Галадриэль и ее муж принц Келеборн и прочие, прочие. — Убрать кое-кого, — заметил Турин, заглядывая в газету, — и готов список подозреваемых. Первая часть, пункты, — он замолчал, прикидывая, — один-шесть. — Один-шесть? — уточнил Белег. — Ну это я так… Можно же представить, — поморщился Турин, но все же перечислил: — Если бы о людях речь шла, то кто бы власть делил — королева, принцесса с мужем, брат, шустрый племянник, очень шустрая племянница… Слушай, да я так просто ляпнул, не всерьез. — Не всерьез, — повторил Белег, — не всерьез. От начала улицы Бурой Коровы поднялись ближе к Верхнему городу, покружили там немного, поглядывая по сторонам и посматривая на отражения в витринах и окнах. Никто на плечах не висел, и тогда они проулками стали спускаться, подниматься и быстро оказались в Клубке. Здесь улиц толком не было. Деревянные и каменные дома были настроены произвольно, лепились к склону Большого холма, опутывали его скальные выступы, карабкались на них, как на фундамент, причудливо примыкали друг к другу: иной раз, войдя в низкую неказистую дверь одноэтажного строения, можно было пройти его насквозь и оказаться на балконе третьего этажа дома вполне презентабельного. Когда-то давно именно здесь начался Менегрот. Не на месте дворца, не в кварталах Верхнего города — здесь, на склоне, вблизи бьющих ключей, выросло первое поселение. Жители, те же синдар, первопроходцы, не слишком рады были появлению сородичей, но смирились и, хоть власть короля признали без возражений, изменений своего уклада не очень-то хотели. А когда при перестройке Менегрота эту часть города хотели расчистить и заново возвести, местные отказались наотрез, о чем не постеснялись сообщить Тинголу лично, а некоторые и в очень резких формулировках. Тингол тогда мог и разозлиться, мог и посмеяться — выбрал второе; все равно Клубок смыкался с Верхним городом, и оба района просто измерили, описали и оставили в покое. В чем-то Клубок напоминал новорожденного соседа напротив — Новое Заречье. Здесь тоже были своеобразные трущобы, укромные закоулки, места, где ни днем ни ночью не гас свет, не смолкала музыка; где можно было поесть, напиться, проиграться до последнего медяка, а заодно раздобыть любой товар, получить широкий спектр услуг или найти того, кто этот товар или услугу раздобудет или окажет в любом уголке Белерианда. В отличие от Заречья, ходить по Клубку можно было без опаски для жизни, но за беспечность к содержимому карманов могли легко наказать. Жизнь здесь кипела наособицу, а на вершину холма оглядывались не слишком. — Постой, — Белег взглядом указал на узкий проулок: в нем под выгоревшей вывеской «ЛОМБАРД» виднелась неказистая деревянная дверь в такой же неказистый деревянный домик — один этаж, чердак наискось заколочен. Не проулок даже — проем между домами — петлял вокруг бочек, сложенных штабелями ящиков, тачек, тюков и выставленных здесь же стульев и столов. Впереди, шагах в двадцати, проем этот расширялся, образуя подобие крошечной площади, и оттуда долетала песня: невысокая светловолосая девушка в длинной цветастой юбке с мелкими колокольчиками по краю подола медленно кружилась на месте, подняв к небу покрытые витыми татуировками, унизанные браслетами тонкие руки, с резким звоном встряхивала ими и тоскливо, щемяще пела на аварине. Рядом на бочке с поджатыми ногами сидел голый по пояс аваро и перебирал гитарные струны. В проулке собрался народ. Стояли вдоль стен, сидели на корточках, прикуривали друг у друга, переговаривались. В окнах, прислонившись к рамам, присев на подоконники, перекинув ноги наружу, сидели и мужчины, и женщины, и дети. Кто одет просто — в рубахе навыпуск и суконных штанах, кто в городском платье или костюме, кто-то даже в форме. Девушка допела, вокруг медленно, с тоской, без привычных возгласов, без кидания на землю монет захлопали. Белег поманил за собой Турина, протиснулся мимо ящика с рыбой, мимо кстати отвернувшегося владельца — и оказался перед нужной дверью. Под неровно прибитым козырьком из мятой жести виднелась кнопка ржавого звонка. Открыли не сразу. Открыл неопределенного возраста неопределенной белесой наружности дюжий парняга — встрепанный и как будто заспанный, в несвежей широкой рубахе, в широких штанах и башмаках со втоптанными внутрь задниками. — Чего? — Часы встали. Сдать бы, — ответил Белег. — Нет оценщика, — не изменившись в лице, коротко сообщил парняга. — Мы подождем. Оценщику будет интересно. Равнодушный взгляд по очереди скользнул по Белегу, по напирающему сзади Турину, и парень — вообще-то его звали Ру — отступил в сторону. Они оказались в тесной сумрачной прихожей, которая стала совсем темной, когда дверь у них за спиной закрылась, в ней слитно и внушительно щелкнули замки. — Давай. Белег аккуратно вынул из кобуры револьвер, тот сразу исчез под просторной рубахой. — Ты? — У меня ничего, — покачал головой Турин. Ру ничего не сказал, но по очереди обхлопал каждого по бокам и по ногам. Только после этого отступил в сторону и пустил к другой двери — исцарапанная и облупившаяся, она убедительно перекосилась в раме, но, когда закрылась, издала очень мягкий, очень тихий металлический щелчок. — Ждите. Внутри за прилавком стояла женщина. Белег видел ее раньше, но знакомить их по именам тогда не стали. Изящная и очень бледная, с убранными под ремешок черными волосами, в светло-голубой мужского кроя блузе и в кожаном фартуке поверх нее, она спокойно рассматривала вошедших. Тонкие руки с красивыми длинными пальцами лежали на прилавке, в руках был небольшой черный пистолет. Белег и Турин медленно прошли внутрь и аккуратно сели на обтянутую клеенкой лавку. Ру устроился на высоком табурете возле двери, обхватил себе руками и лениво прикрыл глаза — замер. Женщина постояла еще, прислушалась к глухому шуму снаружи, к доносящейся сквозь шум новой песне; потом села, спрятала пистолет и вернулась к поблескивающим на прилавке частям какого-то механизма. Комната была немаленькая — шагов десять в длину, пять в ширину. В дальнем углу виднелась еще одна неприметная пошарпанная дверь; окна плотно, без щелей закрыты ставнями, места свободного немного. На стенах по периметру набиты в три ряда полки; на них, а еще на полу, на старых столах и перевернутых ящиках, в плетеных корзинах, в жестяных ведрах, в коробах и тюках грудился всякий хлам: часы с кукушками и без, медные чайники, фарфоровые статуэтки — целые и с отбитыми носами, руками, головами; литые дверные молотки, щипцы для орехов, велосипеды, велосипедные звонки, сковороды, грелки, кофемолки, кофеварки, мельхиоровые подносы, вафельницы, латунные чернильницы, рыболовные снасти, калоши, сапоги, трости… За прилавком на стене среди хомутов и позолоченных рам висело автомобильное колесо, в углу прислонился треснувший протез для левой ноги, с потолка вперемешку свисала конская сбруя. Было тихо — гул Клубка проникал внутрь, но будто терялся среди гор хлама. Было душно. Пахло грязью и долгами. Охранники, казалось, потеряли к ним интерес. Ру на своем табурете якобы подремывал; женщина щелкала и то и дело перехватывала зубами тонкие отвертки и маленькие щипцы. Белег без резких движений достал из внутреннего кармана газету и развернул. Проинструктированному по дороге Турину оставалось читать через плечо или запастить терпением и развлекать себя изучением причудливого интерьера. Оценщик пришел через двадцать семь минут. Снаружи донесся бодрый барабанный стук, и Ру поднялся открыть. Там, в прихожей, задержались на полминуты, не больше; а у женщины было не больше секунды, чтобы спрятанный пистолет вновь оказался в руках, пока Белег переводил взгляд на дверь. — О, господин полковник! сколько лет, сколько зим! — продолжением стука прозвучало такое же бодрое приветствие. — Как здоровье? И господин капитан здесь! Рад познакомиться лично, господин капитан, наслышан, впечатлен! Чем обязаны? Белег поднялся. Оценщик окинул его быстрым приметливым взглядом, они рывком пожали друг другу руки и по привычке скорее похлопали, пощупали по рукавам. Турин тоже встал, но ограничился сдержанным нервным кивком и тут же спросил: — Поздороваться зашли, новости узнать. Что вы видели, что знаете. — Уж мы-то что видим? — округлив глаза, удивился Оценщик. — Живем в лесу, молимся колесу. Колесо старого Tinco-14 ненавязчиво висело за прилавком среди прочего добра и хлама. Спиц на нем было восемь, и купить его скорее всего не получилось бы из-за каких-нибудь отговорок. — Ладно, полковник, не хмурься, — Оценщик примирительно показал ладони и кивнул на узкую дверь в углу комнаты. — Пойдем. А господин капитан пусть с ребятами пока посидит, товар наш посмотрит. — Что-о-о?! — дернулся Турин, чем заставил Ру сунуть руку под рубаху, а женщину подняться из-за стойки. — Ну-ну, господин капитан. При всем уважении. — Турин, пожалуйста, подожди. Молодой человек нехотя вернулся на лавку, остальные тоже сели, и Белег с Оценщиком вышли в соседнее помещение. — Что ж, садись, спрашивай-рассказывай. Чаем поить не буду — задерживать не хочу, — сообщил Оценщик и указал на стул у стены. Сам уселся на пустой стол, вытащил из кармана розовый самоцвет с перепелиное яйцо и волчком пустил его по столу. Комната, осветившаяся ярким электрическим светом, была куда меньше предыдущей. Тоже без окон и тоже по периметру заставленная, но не как попало — глухими канцелярскими и архивными шкафами. Под столом и в углу тускло серели два средних размеров сейфа. Самоцвет докрутился и замер, бросив на столешницу длинный блик. Оценщик кончиком пальца, будто играя, потрогал его, отпустил и вдруг дернул ногой — под пяткой гулким металлическим стуком отозвался сейф. Спросил громким шепотом: — Что, думаешь, тут он? Белег молчал. — Мы ведь с ребятами тебя в тот же день ждали — с парой рот и безутешной родней в придачу. Пыль протерли, приоделись. Родвина-то вон — приветили. А к нам когда же? — Собирался. Даже заранее собирался. — А что собирался? Соскучился? Ты, Белег, давай прямо, раз уж мы с тобой тут уселись, а не через дверь отстреливаемся. Ты своим, я глаз могу поставить, ничего не рассказывал и нигде не отчитывался. А по ситуации вашей нехорошей у меня интерес прямой, — и он снова поддел камень, и тот снова закружился по столу. Документы у него были в полнейшем порядке. Там значилось «Эвдин Гервилион Аурвиндиль», место рождения — Оссирианд, речная область Леголин, дата — 7 год Светил. Отец из речных лаиквенди, мать из синдар, оба живы, здоровы и действительно существуют на западе Таур-им-Дуинат. Внешность была соответствующая, универсально неброская: встрепанные, коротко остриженные темные волосы, лучистые голубые глаза с прищуром; сухощавый, среднего роста, какой-то запыленный как будто. Одет тоже как многие: застиранные галифе с сапогами, кожаная куртка, кепи сдвинуто набок. И во внешности примет особых нет — так, очень старые, почти пропавшие уже следы то ли ожога, то ли осколочной россыпи на лице. Если только знаешь наверняка, что ищешь — угадаешь контуры трехзубого клейма, каким метили в Утумно ценных пленников. Когда-то вместо этой пыльной лавки старьевщиков существовало совсем другое заведение — работало в центре города небольшое, но респектабельное топографическое бюро. Служили там три вежливых сотрудника, готовых помочь и клиентам, и в нужный момент переговорить с коллегами совсем по другому профилю. О специфике бюро знал очень ограниченный, но все же достаточный круг лиц, и, увы, после истории с Лейтиан оно прекратило свою работу: однажды утром оказалось заколочено, а сотрудники пропали, чтобы через пару дней, несмотря на все увещевания Белега, по личному распоряжению Тингола оказаться по ту сторону Границы — в очень и очень помятом виде. Что из последствий было хуже — аналогичное появление возле Границы десятка таких же помятых дориатцев или обрыв плохонького, но диалога с Химрингом, — оставалось вопросом открытым. За три года до Нирнаэт удалось организовать альтернативу, и на этот раз все ее детали знал только он лично. Даже после ухода в папке для Ордиля оставил только односторонние выходы связи — не более. — Так что? Расскажешь что интересное или от меня ждешь? — Жду. — Оправдываться, значит? — вздохнул Оценщик. — Так я не буду! Зачем? На веру не примешь, а что зря воздух сотрясать. — Признайся тогда, — предложил Белег. — Признаться… — Оценщик удрученно вздохнул, но тут же вздох с лица согнал и ответил чужим будто, металлическим голосом: — Признаться, что кишка тонка лично заглянуть? Ты же понимаешь: если бы мы сами надумали, никаких гномов бы не понадобилось. Не воры — за своим бы пришли. С главного входа. — Ты сходил бы? — Мое, Белег, дело маленькое — барахлишко перебирать да уши греть. А это история семейная. Кровная история. Оба замолчали, разглядывая друг друга. Оценщик перестал качать ногой, оставив в покое сейф, и камень в руках уже не крутил; Белег тоже сидел недвижно. — Нравится тебе такое оправдание? Другого все равно не будет. Так забирай или тогда уж с родственниками приходи, по-другому потолкуем… Да, а зачем раньше-то зайти собирался? — Переговорить, — коротко ответил Белег. — О чем? — Не с тобой. — Вот как. А с кем? С матушкой моей? — До матушки плыть далековато. Оценщик рассмеялся. — Я тебе когда-нибудь про нее расскажу, может, даже вспомнишь… Ладно, и переговорить не со мной захотел … кто? ты лично? — Для начала я. Оценщик посерьезнел, выпрямился на столе, прикидывая что-то, взглянул в сторону. — Интересно… Сейчас что хочешь? — Того же. — С какой целью? Нет, погоди, — Оценщик встрепенулся, вскинул руку, — правда. Ты что услышать хочешь? «Нет, это не мы»? Конкретно не мы трое? И толку? Честное слово тебе дать? Чесслово, не мы. Мамой клянусь. Я в тот день дома был. — Клясться не надо, не к добру. Ты ответь, ответишь правильно — продолжим. — Ну валяй. — На связь кто-то выходил? С вами или напрямую, с «горкой»? — Из твоих? Мы, сам знаешь, до разговоров не охотники… Преемник твой зимой еще помаячил пару раз, где было условлено, но что-то мне не захотелось с ним знакомиться. Чуткое место добро не дало, — Оценщик похлопал себя по ляжке, но смеяться не стал. — Прямее не скажешь? — Сказал уже. Интерес возник поговорить. Нужно понять: искал ли кто возможности. Оценщик спрыгнул со стола, рывком всунул руки в карманы. Задумался. — Интерес… Впервые слышу. Значит, интерес был, да весь вышел… Протекло? У вас, стало быть, протекло или у нас? Нехорошо… Белег молчал. — Ладно, я тебя понял. Обмозгуем — завтра дам знать. — Сегодня. — Завтра. У меня тут, знаешь ли, нет прямой линии: «барышня, Амон-Эреб». — Я знаю, что у тебя есть. Поэтому сегодня. Оценщик недовольно поморщился, подчиняясь, поднял ладони. — Умеешь ты уболтать! Сделаю, что смогу. По срочному тарифу и за свои. Жди. По улицам допоздна не шастай. В лавке Турин, увидев их, сразу вскочил на ноги. Двое других поднялись следом. — Значит, условились. Это я тебе возвращаю, — Оценщик полез за пазуху, достал «Карсид», вручил; из пригоршни ссыпал Белегу в карман патроны и оставил руку протянутой: — Ты мне тоже оставь, что принес, господин Коммивояжер. Так уж, для порядка. Белег расстегнул на запястье ремешок. — Мда-а… невесть что… Что это, что пукалка твоя. Ты бы сказал: я бы подогнал что-нибудь поприличнее. Недорого и исключительно из профессиональной солидарности. Могу хоть сейчас совершенно новый Lango устроить, прямо в заводской смазке. — Не надо. — Ну как знаешь, — и, не оборачиваясь, положил хронометр на прилавок: — Солнце, почисти. — Тебе не приходило в голову, что у них взрывчатки полподвала? — спросил Турин, когда вышли обратно в проулок, и Ру на прощание буркнул — заверил, что часы подлежат ремонту. В проулке, впрочем, уже не толпились, не пели, и народ в основном разошелся. — Не исключено. В других обстоятельствах сюда действительно следовало бы идти со штурмовой командой. — Признаюсь, даже обстоятельства меня не убедили, — заметил Турин. — Может, Ордиля натравить? Или сразу Орофера? Они тут все по дощечке разберут, вдруг и камень где-то под рваными калошами лежит? — Не думаю. — Да почему?! — Турин обернулся, понизил голос. — Может, пока король думал, эти-то уже потеряли всякое терпение? Двадцать лет, считай… Наверное, у них там тоже всякие мнения имеются! Может, пора было хоть что-то такое совершить? Показательно. Неплохой же план: организовали, гномы действовали как бы сами, а потом через пару месяцев они всплывут и предложат выкупить, а эти — по завету клятвы порешат их в праведном гневе. На выходе всё в елочку: взято силой, стыдиться нечего, заодно и временного владельца внешние обстоятельства покарали, но за его смерть вроде как отомстили! Каково? Они шли обратно между домиков Клубка, избегая мелькающих в проулках жителей. Те как будто внимания не обращали, но обманываться не стоило: своих здесь знали наперечет, а не заметить Турина мог бы только совсем невнимательный взгляд. — А? Чем не версия? Вот как ты ее подтвердишь или опровергнешь? Как?! — молодой человек тряхнул головой и остановился, упрямо сложил руки на груди. Белег тоже остановился, обернулся на него. — Ну… нет… Ну нет!***
16 часов 12 минут
К вечеру зарядил дождь. Пошел сперва мелкой моросью, запылил над рекой, облизал до блеска город, а потом, не сдержавшись, хлынул полной силой. Улицы, и так полупустые, опустели вовсе и быстро заполнились стремительными потоками воды. Днем все продолжалось в тех же дворцовых коридорах: бумаги, рапорты, протоколы и новые бесконечные разговоры. Ордиль тратил время, играя в гляделки с Родвином, половина разведуправления увлеченно перебирала изъятый архив и, судя по довольным лицам, находила там вдоволь занятного. «Голодримские сказочки на случай большого шухера?» — предположил Турин, когда заглянули переговорить, но вышедший Халькон и бровью не повел. По-настоящему интересное выяснилось — подтвердилось скорее — только одно: в мастерской Англазара заказывали футляры для изделий в разных местах — обычные и особенные, дорогие и подешевле, поменьше, побогаче, попричудливее. Оказалось, некоторые мастера предпочитают брать даже небольшие мудреные заказы, чтобы угодить старым клиентам, но иногда передают их на сторону — так и быстрее, и выгоднее. Мастер Килиндин очень просил не предавать огласке и все же признался: некоторые шкатулки — штучные, деревянные, из ценных пород, ему делает родственник мужа сестры — краснодеревщик Фрар, сын Ондина. Как именно пристроить к делу эту информацию, теперь ломала голову вся полицейская розыскная группа и Марондир вместе с нею. Во дворце было шумно, но царила уже не истерика первых часов, а скорее нервная суета; в просторных залах и коридорах иной раз казалось даже тесновато — не протолкнуться от чиновников, снующих ординарцев, порученцев и секретарей; на каждом этаже выставили посты. Официальная сессия Государственного Собрания была назначена только на завтрашнее утро, но зал был битком уже сейчас. Делегаты, секретари, письмоводители разных ведомств сновали туда-сюда, спорили, обменивались мнениями, прогнозами и посулами. Белег коротко ответил на несколько приветствий, но не дал себя задержать и прошел прямо к центральному возвышению — здесь находилось место председателя, первого секретаря и трибуна для выступления. Председатель, Орофер, по проведенному уже циркуляру получил свои особые полномочия и теперь временно фактически возглавил королевство. Сейчас на его месте в Собрании сидел Эльмо. — …мы не можем включить это в завтрашнюю повестку! Я физически не успею закончить весь пакет! — низко наклонившись над столом, увещевал Эу Фиадмин — некогда командующий Западным рубежом Границы, потом суперинтендант Бретиля, а ныне глава законотворческого комитета Собрания. — Даже в черновой редакции? — улыбнулся Эльмо, резко повернул голову и поднялся с места. — До утра? Не поверю. Фиадмин продолжил с отчаянием возражать и трясти кипой своих бумаг, но Эльмо уже не слушал: легко спустился с возвышения, где его сразу под локоть поймал Белег. — Ты надумал? — спросил Эльмо, когда вышли из зала, пересекли просторный мраморный вестибюль и оказались на балконе, где в ожидании курил Турин. Балкон был тот же самый, он тянулся вдоль всего парадного фасада: по замыслу и красиво, и удобно было связать разные ведомства не только внутренними переходами, но и этим, внешним. Сейчас тут тоже выставили посты. Белег плотно закрыл за собой дверь, посмотрел вверх, посмотрел вниз и махнул курившим неподалеку офицерам — те поняли и отошли подальше. — Что я надумал? — Не знаю, — Эльмо остановился у парапета, спрятал ладони в широких рукавах облачения. — Ты хотел вчера спросить о чем-то еще, но передумал. И вообще зачем-то позвал меня — не в самом же деле за дворцом приглядывать? — он задумчиво улыбнулся, как всегда, когда нарочно вставлял в речь что-то вот такое. — Так о чем же? Может, о переговорах с Маэдросом? Турин подавился дымом и закашлялся. Белег сунул руку за пазуху. Бывало такое, что Тингол мог изобрести идею в одну голову, ни с кем не поделиться, довести ее почти до блеска и, обдуманную, почти готовую, выбросить вдруг на обсуждение — был в его богатом арсенале и такой подход. Но все же чаще официальной дискуссии предшествовала другая, закрытая: он мог собрать какую-то группу и закинуть эту свою идею, тень идеи на пробу; мог между делом, вскользь озадачить их четверых или кого-то одного, двоих; мог, ничего толком не поясняя, привлечь Рандиллиона или вообще всех секретарей скопом, а мог подключить кого-то еще — по ситуации. Чаще, конечно, советовался с самыми близкими. — Вы были в курсе этой затеи? — Не то чтобы в курсе, Турин… Я понял, что Элу о чем-то таком задумался. Знаешь, как это у него бывает: как будто невзначай обмолвился об одном, перепрыгнул на другое, на третье, и вот ты уже слушаешь рассуждение о каких-то долгосрочных планах… — Был и план? — Не сказал бы. Были доводы за, доводы против. Мне показалось, он стал склоняться к мысли, что нужно попытаться. — Как давно это было? Эльмо задумчиво покачал головой. — Весной?.. В конце весны, когда цвела сирень. Точнее не скажу. — Почему ты сразу не рассказал? — О чем, Белег? Об одном из многих наших разговоров? Да это и не разговор был — так, рассуждения о том, о сем… Лютиэн, Диор, весенний праздник, вчерашний ужин, сегодняшний завтрак, Маэдрос… Я и сложил только потому, что ты стал спрашивать про поездку и про Маблунга. — Этот разговор ты ни с кем не обсуждал? — Нет. — С Кайссэ? — Нет, Белег. И предупреждаю твой следующий вопрос: не знаю, говорил ли с кем-то еще сам Элу. Возможно, с Мелиан. Возможно, с Маблунгом, — он помолчал, задумчиво пропустил между пальцев длинные пряди распущенных волос. — Идея действительно вызрела во что-то конкретное? — Вызрела. — А Маблунг? — Не знаю. — Тогда нам нужно поговорить с королевой, — вмешался Турин. — Если кому-то стало известно… Если Тингол поручил Маблунгу, и у того протекло, то опасность может грозить и вам с королевой… — Опасность? Нам? Орофер велел нагнать столько охраны, что даже тебе, появись такая надобность, придется постараться проникнуть незаметно. — Эльмо печально улыбнулся. — Представьте, он вдруг решил, со стороны кажется, что он рад этой власти. Но это не так… Это… Наверное, это все прежнее — упрямое детское стремление все исправить. Даже то, что исправить уже не выйдет. — Исправить — нет. Выйдет приспособиться. — В этом случае, Белег? — не согласился Эльмо, улыбка его стала даже не печальной — какой-то стеклянной. — Ты так считаешь? На брате держалось все. За него держались. А теперь… Темные времена настали. — Темные, Эльмо. Мы или сгинем в этой тьме, или будем выбираться. На ощупь. Они помолчали, а потом Эльмо все же произнес: — Хорошо. Я сам поговорю с Мелиан.***
18 часов 28 минут
— Поедим? — предложил Турин, когда приехали, поднялись в квартиру, и в прихожей с обоих немедленно натекла лужа. — Как хочешь, — ответил Белег. Он не разуваясь прошел насквозь через приемную и остановился у окна. Было темно. На улице никого не было. Уличный фонарь горел тускло, освещая кусок тротуара, кусок решетки и мокрую брусчатку проезда. Белег не глядя взял из-за занавески бутылку с водой и не глядя стал лить в герань, но остановился — в темноте все же угадал в струях дождя какое-то движение. — …что тут у нас… Да-а, ассортимент изрядный! Буфет «У Турамбара» имеет предложить вам: яичницу из числа яиц по вашему желанию, тушенку говяжью в собственной банке или, если изволите подождать, наше фирменное блюдо — болтанка нажористая по-амон-рудски. На чем изволите остановить свой выбор? Турин подошел к окну и остановился рядом, взвешивая в одной руке консервную банку, в другой — пачку супового концентрата. В лагере на Амон-Руд, прежде чем сам лагерь разросся и обустроился в полноценную базу, сперва готовили просто и без затей — в общий котел отправлялся и паек, и снедь из кладовой Мима, а еще добытая лесная живность и кое-какие припасы, какими добровольно или не совсем делились окрестные жители. Готовили по очереди, но быстро сошлись на том, что лучше всего выходит, если очередь выпадает Алгунду: у того то ли рука была легкая, то ли шутки-прибаутки помогали — мешанина в котле получалась вполне сносная, и название «амон-рудская болтанка» прилипло к ней с общего одобрения. — Так что, господин мой эльф?.. — спросил Турин, взглянул на Белега и замолчал, отставил на подоконник и банку, и пачку, сел. Лицо у него как по щелчку сделалось сумрачное — будто ушел разом на глубину, весь закрылся; а в то же время проступило что-то прежнее, детское — как если кто-то по незнанию пошутил вдруг некстати или походя надвинул мальчишке на нос слишком большой еще отцовский шлем. Он тогда так же вот недобро и серьезно глядел на шутника или вслед ему из-под края этого шлема, сжимая кулаки и не делая попыток поправить. — Я понимаю, ты не доверяешь мне. Я понимаю, имеешь полное право. Белег подвинул на подоконнике горшок с геранью, сел рядом. Из-за окна сквозь дождь доносился еле различимый металлический стук. — Я обидел тебя? Прости, Турин. Прости. Я задумываюсь слишком? Наверное, задумываюсь. Это не от недоверия. — При чем тут обиды… Тебе, конечно, виднее, чем делиться. Хотя я бы и поспорил: что толку копить версии и мозговать их в одиночку. Факты придерживать… — Я не хотел говорить. Думал — надеялся, наверное, — отпадет само собой. — Не очень умно. — Согласен. — Послушай, — Турин хлопнул себя по коленям, поднялся, прошелся между окном и письменным столом. На столе все так же лежали стопкой газеты, стоял прибор с чернильницей, с ручками-карандашами; под него были подсунуты остатки объявлений для расклейки. Турин вытащил верхнее, помахал им. — Гляди. Тут написано, что сыскное агентство — то самое, которое готово порешать всякие частные неприятности и «имеет большой опыт розыскной работы в разных областях Белерианда», — это агентство работает как товарищеское партнерство. Видишь, прямо тут написано? Что зарегистрировано по форме, вот номер, то да се… — Турин. — Нет, погоди! Я же говорю, я понимаю все. Ты мне просто честно скажи: если не выходит, если ты не можешь так, я пойму. Я не буду навязываться. С улицы продолжало что-то стучать. Белег оглянулся через плечо — мельтешение в струях дождя продолжалось на том же месте возле окон первого этажа. Турин стоял, выжидая какой-то ответ. — Хорошо. Я понял. Извини, что с запозданием. Он вздохнул, развернулся и пошел к двери. — Что ты понял? — не оборачиваясь, отозвался Белег. — Оставишь меня совсем одного? — У тебя этот… Змей твой, — через плечо буркнул Турин и, помолчав, все же уточнил: — Саэрос. — Саэрос сам почти один. И почему змей? — Не знаю… Похож. Гадина. — Вернись, пожалуйста. Турин вздохнул и, пихнув с дороги попавшийся табурет, вернулся к окну, сгреб Белега в охапку. Белег не дернулся. — …не будем закрывать глаза на очевидное, но все же: я пока есть! Помирать не собираюсь. Пока не разобрались со всем этим дерьмом — уж точно. Дальше как пойдет. Всегда говорили, наследственность у нас хорошая… — Турин. — Да ладно тебе… А… А что там такое происходит? — Турин наконец отпустил его, поднялся и распахнул окно. Звук снаружи теперь стал ясно различим, а сквозь дождь стало видно: у витрины пустующей на первом этаже лавки быстро мелькает что-то белое и доносится грузный металлический стук. — О, — приглядевшись, произнес Турин и присвистнул. — Наверное, сходить надо, а? Белег тоже поднялся, посмотрел наружу, поправил воротник. — Надо. Пойдем. Когда они спустились, пересекли двор и через подворотню вышли на Кирпичный проезд, господин Гвириэль, все так же скособочившись, стоял перед витриной и усердно тер ее, размазывая по стеклу потоки воды. Наполненное до краев оцинкованное ведро он каким-то чудом умудрялся удерживать на локте и то и дело опускал в него тряпку, задевая при этом стальную трубу ограждения — раздавался стук. — Безобразие! — громко возмутился, едва завидев приближающихся жильцов. — Мойщики дерут такие деньги, а окна совершенно грязные! Вы только взгляните! Вот идите, встаньте на мое место, здесь хорошо видно. И что делать — приходится самому! Иначе представьте только: извозчик привезет Мальвис с детьми, они выйдут и что первым делом увидят? Грязное окно! — Надо попросить, чтобы извозчик заехал внутрь, — предложил Белег. …Когда-то давно господин Гвириэль начинал владельцем небольшого постоялого двора. На его счастье, двор облюбовали разъезжающие дельцы, а потому недостатка в клиентах не было. Предприятие по-настоящему процветало, потом расширилось, по новой моде превратилось в хорошую гостиницу, гостиница получила широкую известность. Дошло до того, что капитал господина Гвириэля сделался очень заметным, позволил приобрести в Менегроте целый доходный дом, и все семейство по настоянию жены должно было в него перебраться. «Нет, у нас там все прекрасно, но, сами понимаете, провинция. Другое дело столица! Удобства, развлечения! Вот и Мальвис здесь очень нравится. Мы, знаете ли, приезжали во время нашего свадебного путешествия, − Белег был посвящен в подробности семейной истории уже в день знакомства. — К тому же Дирмо − это наш старшенький − пора задуматься об учебе, а Бусинке, это дочка, вообще-то ее зовут Милли, это сокращенно от Миллиэн… вот, посмотрите фотокарточки… Бусинке здесь будет веселее. И потом Мальвис, − тут господин Гвириэль приподнялся на мыски и доверительно понизил голос, − в общем… я уже договорился с одним уважаемым врачом и даже начал подыскивать няню. Кстати, господин Куталион, вы не посоветуете…» Пока же семья заканчивала какие-то свои дела на прежнем месте, сам господин Гвириэль приехал первым и со всем личным усердием взялся налаживать быт. Так его и налаживал. Что ни день присматривал мебель, или новые обои, или новые кованые решетки для цветника; консультировался в газетах о даче объявлений, давал Идмо строгие указания по части порядка и поддерживал дисциплину среди жильцов. «Ну-ну, удачи, − только и сказал предыдущий жилец квартиры №6, майор таможенной службы, когда зашел забрать последние вещи и обнаружил новых квартирантов. — Добро пожаловать в дом скорби и постоянных поломок». — Заехать на извозчике во двор… А ведь вы правы! Это решение! Но временное: утром же она захочет все осмотреть!.. Вот. Что скажете? Мне кажется, стало лучше? — отодвинувшись от витрины, спросил господин Гвириэль. Он, конечно, вымок до нитки и, согнувшийся под грузом ведра, выглядел еще тщедушнее и меньше ростом. Белег стоял рядом, прикрывая его зонтом. — Совсем другое дело. — Другое, — охотно согласился господин Гвириэль. — Когда сам-то… — Теперь все хорошо, — подтвердил Турин, забирая у него ведро и опорожняя на проезжую часть. — Можно идти. — Пойдемте, — Белег взял домовладельца за локоть и потянул к подворотне. — Все равно завтра же пойду к этим мойщикам и выставлю претензию! — господин Гвириэль послушно отдал Турину тряпку и посеменил за Белегом. — Я этого так не оставлю! Я же не миллионер платить такие деньги за просто так! Мальвис точно не одобрит!.. — Конечно. Завтра с утра и сходите, — согласился с ним Турин. — Завтра и схожу! Обязательно… Они прежним путем вернулись во двор, довели господина Гвириэля до его парадной и поднялись на крыльцо. Навстречу распахнулась дверь и вышла — выбежала — ниссэн Авриль, испуганная, в мокром дождевике. Следом показался мрачный Идмо. — Создатель! — всплеснула руками кухарка. — Упустили! Вот упустили же! Только недавно — давайте, заходите уже, заходите! сейчас посушимся! — недавно только выглянула, свет горит, он ходит. А сейчас думаю: нет, надо подняться. И что? — все нараспашку! — Ничего страшного не случилось, — успокоил ее Белег. — Не сахарный, — буркнул Идмо. Они впятером поднялись на третий этаж, ниссэн Авриль вбежала в квартиру и сразу что-то там стала двигать, открывать шкафы. Турин подтолкнул притихшего господина Гвириэля внутрь, следом вошел Белег. Идмо, пропустив их, остался на площадке трясти плащи и зонты. — Как это ничего страшного? — будто очнулся вдруг, возмутился и уперся в дверях господин Гвириэль. — Я плачу двенадцать бретилинов в неделю! И это только за первый этаж!.. — Завтра предъявите неустойку, — подбодрил его Турин, пристраивая в углу пустое ведро. Внутри действительно был небольшой беспорядок: комнаты раскрыты, вытащены на столы какие-то вещи, детская одежда, чемоданы, шляпные коробки; откуда-то слишком громко играл патефон, в распахнутых дверях столовой виднелся по всем правилам сервированный на четверых стол. — Давайте-давайте, вытирайтесь! — появилась ниссэн Авриль, закидала всех троих ворохом полотенец и салфеток, толкнула господина Гвириэля на постель, наклонилась, принялась стаскивать с него обувь. — Сиди уже… Уймись! — Я подумал, вдруг они приедут завтра! — донеслось заглушенное пояснение. — Решил проверить, как все выглядит. Чтобы все как положено… А тут окно! Я побежал, конечно! — Теряя тапки… — пробормотал Турин и замолчал под осуждающим взглядом кухарки. — А что! а что если они все же приехали? — встрепенулся вдруг господин Гвириэль, вывернулся из-под полотенца. Он теперь был похож на мокрого воробья и так же по-птичьи вертел головой. — Что если приехали и теперь не могут найти адрес? В такую погоду! Еще ведь это ужасное название! Кирпичный проезд, меня самого в первый раз извозчик привез совсем в другое место! Я сколько говорил, сколько писал, что его надо изменить! К тому же Мальвис не очень хорошо запоминает дорогу. Она даже может потеряться по дороге! Я потому и хочу добиться переименования нашей улицы… Чтоб она не потерялась… — Вряд ли они решили ехать в такую погоду, − заметил Белег, а господин Гвириэль задумался и не очень уверенно кивнул. Квартира была просторная, целых пять комнат, любовно обставленных в ожидании жильцов: торшеры, мягкие кресла, пуфики с легкомысленными кистями, расписные ширмы. Сам хозяин пока обитал в кабинете, но в проемах приоткрытых дверей была видна и столовая, и супружеская спальня, и закрытая веселенькая дверь розового цвета — наверное, в детскую. — Господин Куталион, — снова подал голос господин Гвириэль; ниссэн Авриль вздернула его за локоть и увела за ширму, видимо, переодевать, − мне неловко, но я вынужден попросить вас об одолжении! — Я вас слушаю, — отозвался Белег. Он повесил мокрые вещи на раму каминного экрана, сам отодвинулся в сторону: из коридора пришел все такой же мрачный Идмо с половой щеткой и ворохом тряпок, стал протирать пол. На крышке секретера кучно выстроились рамки с фотокарточками. Серьезная девушка в широкополой, студийного вида шляпе позировала с букетом цветов; удивленно таращились в кадр молодожены — та же девушка, на полголовы выше жениха; аккуратное семейство замерло в стандартных позах — молодая мать с кружевным свертком на руках, насупившийся мальчик держится за гордого отца. — Господин Куталион, помогите мне, пожалуйста! Дело в том, что в последнее время мне никак не удается дозвониться до Мальвис. Я справлялся и на станции, и в мастерской, но мне не могут помочь. А сегодня, представляете, я решил дать телеграмму — так ее вовсе не приняли! Я, конечно, это так не оставил и написал жалобу! Но телеграмма-то нужна… — он, уже в полосатой пижаме, пошатываясь, вышел из-за ширмы и сел на постель, машинально потянул на колени плед. — Если это технический сбой, то пора бы его устранить, вам не кажется? И я подумал, не могли бы вы со своими возможностями что-нибудь узнать? А то я очень переживаю… — Посмотрим, что можно сделать, — согласился Белег. С фотокарточек он перевел взгляд на старый, сильно выцветший бланк телеграммы — тоже в рамке, тоже под стеклом. «СТРАШНАЯ ГРОЗА ЗАДЕРЖИМСЯ СУТКИ ДАМ ТЛГР ТОЛ-СИРИОНА ЦЕЛУЕМ ТЫСЯЧУ РАЗ МАЛЬВИС». На бланке еще можно было различить бледный почтовый штамп: «Arda Сalon, Taras Corma» и рукописную дату — Ringare, 17 — 455. Господин Гвириэль молчал, переводя полный замешательства взгляд с Белега на Авриль, с Авриль на Идмо, с Идмо на Турина. Потом зацепился взглядом за крышку секретера. За окном сверкнула молния, загремело где-то далеко. Его возмущение и испуг, и вечная комичная озабоченность чем-то, и вечная готовность прийти в не менее комичное раздражение как-то разом стаяли, стекли с лица, и снова сверкнувшая молния осветила лицо чужое — совершенно трезвое и совершенно разумное. Следом за молнией донесся уже близкий, подкравшийся, раскатистый гром, и этого раската хватило, чтобы господин Гвириэль содрогнулся еще раз и неловко, словно сломавшись, боком свалился на постель, потянул на голову плед. Они вышли из парадной обратно под дождь. Авриль и Идмо остались в квартире — то ли прибраться, то ли последить. Хотя все равно ясно было, что сегодня господин Гвириэль уже никуда не денется: еще пару дней он будет лежать, больной и разбитый, но потом, как всегда, успокоится — встанет утром, снова появится во дворе дома 22/1 и снова разовьет бурную деятельность по благоустройству своих владений, воспитанию прислуги и стремлению докучать жильцам обычными придирками. Во дворе было непривычно темно: фонари не горели, и только прямоугольники окон бросали на землю желтый свет, и тот дробился в лужах и в струящихся между плитками потоках воды. А потому взгляд из подворотни Белег почувствовал раньше, чем увидел возле стены чью-то затаившуюся фигуру. Почувствовал, вскинул голову, разглядел. — Ваш заказ. Получите, — проговорила женщина, когда Белег и Турин приблизились и тоже укрылись в подворотне — и от дождя, и от случайного взгляда. Сейчас на ней был не рабочий кожаный фартук и не кожаный ремешок в распущенных волосах; она была одета в обычный дамский плащ, из-под него виднелся край темного подола то ли платья, то ли юбки, поблескивали лаковые туфельки; на голове чуть набок сидела обычная дамская шляпка, и весь облик — самый заурядный, неприметный — наводил на мысли то ли о школьной учительнице, то ли о гувернантке в хорошем доме. Белег протянул руку и забрал пакет. Внутри был его хронометр и товарный чек — переборка, чистка, число, подпись, лиловый штамп. — Ваша вещь в порядке. Заказ выполнен с полной гарантией. Можете начинать пользоваться, когда сочтете необходимым, но чем скорее, тем лучше. Чек рекомендуем сохранить на случай непредвиденных обстоятельств. — Благодарю. Женщина взглянула на него, на Турина и, помедлив, добавила: — Также обращаю внимание, что гарантия распространяется только на вас и на вашего друга. — Это понятно. — В таком случае спасибо, что выбрали нас, и всего доброго, — она раскрыла в сторону большой черный зонт и, негромко стуча каблуками, вышла в проезд. Ненастный вечер сразу проглотил ее фигуру. — И что теперь? — спросил Турин, наблюдая, как Белег застегивает ремешок хронометра. — Заливаем полный бак? — Заливаем, — согласился Белег и через плечо взглянул на дом: выходившие во двор окна господина Гвириэль уже все погасли. — Но ты прав: давай сначала поужинаем.
