Глава VII. Глаза и уши
13 ноября 2023 г., 10:00
17 часов 12 минут
За полицией послали мальчишку. — Ничего, — успокоил Йарво, истолковав сомнение во взгляде Турина. — Близко. На блокнотном листке Белег на всякий случай черкнул записку, и мальчишка, Хиири, свернул ее и сунул за щеку. Соскользнул с борта и, по-гадючьи держа над водой только голову, не брызгая и почти не создавая ряби, быстро-быстро поплыл вдоль берега. Пока ждали, Йарво нырнул второй раз, приладил там веревочную петлю, а потом направлял и подталкивал, когда они трое с изрядным усилием вытягивали из воды грузное, неповоротливое тело. Мастер Англазар в воде пролежал недолго, но вода в Эсгалдуине была еще по-летнему теплая, да и речная живность им уже заинтересовалась — набившиеся за пазуху раки времени даром не теряли. Впрочем, ни опознанию, ни обнаружению на шее глубокой борозды все это не помешало. Из одежды на мастере остались синие шерстяные брюки знакомой приметной ткани, а еще белая рубашка и шелковый жилет, тоже когда-то белый. Башмаки или туфли отсутствовали — то ли они сгинули в воде, то ли лежали сейчас в морге, в секционной, рядом с телом бывшего артельщика Фрара. — Ну что, все-таки задушили? — подытожил Турин, когда причалили, где посуше, и выволокли тело на траву, на подходящую к берегу луговину — туда, куда мог бы подъехать автомобиль. — Петельку на шею, и прямо из Оврага концы в воду? — Не так, — не согласился Йарво, присел на корточки и приподнял бледную короткопалую, очень ухоженную руку, отцепил от нее пиявку. — Чуешь, чем пахнет? Турин помедлил, но наклонился и осторожно принюхался. А когда Рантам встал на колени и, нимало не смущаясь, ткнулся гному сначала в забитые водорослями волосы, потом в само творожистого цвета лицо, а потом прямо в надувшееся под жилетом пузо, Турин скривился уже с нескрываемым отвращением. — Да-а… ничем особо и не пахнет. Рекой, тиной. Тухлятиной немного, как положено. Рантам, в отличие от многих жителей Заводей, говорил совершенно чисто — привычно, как в большинстве своем говорили в Менегроте. Когда-то он отучился в Академии, потом служил на заставе возле Йан-Йаур, а потом вышел в отставку, поколесил по всему Белерианду, долго жил на побережье и наконец вернулся сюда, к корням. — А чем должно-то? — не понял Турин и, переборов себя, наклонился еще ближе. — Топливом? — Да, Белег, топливом. Маслом. Дрянью всякой — всем, что возле порта собирается… Там же, знаешь, винты, течение, и все, что в реку попало, сначала к стенке жмет, а потом протаскивает ниже. Еще обдерет как следует. Но это не наш случай, — Рантам вытер руки пучком травы, поднялся. — Целый совсем. Нет, его не в Клубке скинули. Ниже Нового моста, а дальше унесло. — Груз привязали, — добавил Йарво и поддернул на трупе штанину — на щиколотке обнажилась еще одна борозда, — ток абы как. Его и сволокло… Черный полицейский автомобиль, санитарный фургон, тоже черный, с двойной сине-зеленой полосой на борту, а еще шустрая миниатюрная мотоколяска у них на хвосте пришли через двадцать шесть минут. Из сгущающейся темноты сначала высверкнули фары, потом донесся гул моторов. Белег и Турин поднялись и пошли навстречу. — Ловко! Оперативно! Похвально! Но мы тоже время с пользой провели, — сообщил майор Конмал, когда пожал им руки, бегло взглянул на труп и махнул военврачам. По пути еще пояснил: его официально назначили вести полицейское расследование, в то время как по линии разведки шло что-то свое, а еще что-то делали военные. Все вместе они сформировали оперативную группу, которую, в свою очередь, возглавлял Марондир, а вообще отчитывались лично перед Орофером. — Я пока не понял — хорошо это или нет, — коротко охарактеризовал комбинацию Конмал. На полицейском автомобиле вместе с ним приехал все тот же ершистый тол-сирионский майор Сибраллан с напарником, из фургона выбрались еще двое полицейских в младших чинах и два военврача — тоже знакомые по осмотру в кабинете Тингола. Мотоколяска не рискнула лезть в траву и остановилась на грунтовке, она привезла доктора Игливина и то ли помощника его, то ли какого-то зама — он за рулем и сидел. Ни в разговор, ни в осмотр зареченские жители вмешиваться не стали. Йарво, может, не желая мешать, может, не очень происходящим интересуясь, ушел на луговину и уже сидел там на траве, плел из рогоза; Рантам бродил вдоль берега и наугад заглядывал в заросли. По пятам за ним с гоготом и с неразборчивым гортанным бульканьем колесом ходил Хиири: он тоже приехал в полицейском автомобиле и, когда тот остановился, ужом вывернулся прямо из окна, сломя голову понесся к отцу. — А-а-а!!! — заслоняя дорогу, раскинул руки, затормозил, заулыбался довольно и хитро — то ли в расчете на похвалу, то ли просто без слов хвастался. — Ты молодец, — выбрал первое Турин, пошарил в кармане и вытащил что-то. — Держи вот. Мальчишка без колебаний сцапал сувенир и с ликующим воплем понесся дальше. — Ты дал ребенку патрон? — уточнил Белег. — Да ладно, он стреляный, — отмахнулся Турин. — Да ты сам давал мне патроны! И даже пистолет!.. — И что из этого вышло? Турин собрался снова отмахнуться, но замер вдруг, застыл. Неудачную полушутку и замял выпрыгнувший из автомобиля Конмал. — Если методично и внимательно все делать, то рано или поздно — нет, не повезет! дело не в везении! — рано или поздно метода сработает, — предварил рассказ Конмал, когда они уступили место розыскникам и врачам, а сами отошли в сторону переговорить. Розыскная группа обшаривала в Новом Заречье квартал за кварталом, дом за домом. Занятие было муторное, приносившее слишком много интересных, но едва ли относящихся к делу находок, пока вдруг означенная метода не сработала: заглянули в очередную покосившуюся хибару — то ли складик, то ли сарай. На упреждающий стук никто не выходил, на зов не откликался, а мнущиеся в стороне соседи осторожно сообщили: это столярная мастерская, снимает ее гном, снимает какое-то время — может, с весны, может, раньше; жил не здесь, но в последние дни как будто ночует; появляется чаще один, ни с кем особо не общается — только с нечастыми посетителями и всякими грузчиками-извозчиками, которые забирают из мастерской готовую мебель или что он там еще ваяет. Для Заречья такая мнимая или нет неосведомленность была в порядке вещей: соседи слишком тряслись за собственные документы да и просто в чужие дела по негласной традиции не лезли — себе дороже. Зато полиция высадила дверь без раздумий. — Внутри — угадайте-ка, господин полковник! Хотя что я — не ко времени… Внутри немного вещей, документы на имя Фрара, сына Ондина. Хороший набор столярных инструментов, токарных инструментов и, подумайте только, слесарных инструментов. А еще отмычки, всякие приспособления, подробный план дворца… Ну и — вот, — Конмал закончил перечислять и жестом фокусника достал из кармана фотокарточку. Она была из кабинета Тингола: на столе с приложенной по краю линейкой стояли в ряд три ювелирных футляра черного дерева. Конмал махнул рукой, и от автомобиля с бумажным пакетом в руках подошел непроницаемый майор Сибраллан. — Каково? В пакете тоже был ювелирный футляр: квадратная коробка в два пальца высотой, в ладонь по ребру; внутри в пухлой черной подложке одно-единственное углубление. Белег повертел футляр, открыл-закрыл, понюхал и вернул. — Очень похоже, тот самый. Конмал торжествующе обернулся: — А ты споришь! — Я не спорю, — со сдерживаемым раздражением возразил Сибраллан, — я сказал, что на нем не написано. Жирного пятна Сильмарилл для нашего удобства не оставил. А делать однозначные выводы с первого взгляда — чревато. Это азы розыскной работы… — Давай-ка ты не будешь меня учить! — резко помрачнев, будто вернувшись к неоконченному спору, осадил Конмал. — Я могу просто помолчать. — Не надо молчать, тебя не для того к делу приставили!.. — Дайте-ка мне, — Турин потянул из рук футляр, тоже повертел его. — Что тут… Ну-у… он явно не новый. Вот: есть царапинки, пылинки-ворсинки на бархате, пальцами хорошенько заляпано… Даже крошки в складках какие-то есть, вижу… Зуб не дам, но мне кажется, король вынимал его частенько, крышка бы уже гуляла. И-и-и, попро-обуем… Вот: она и правда погуливает. Так? — Так. — А еще что? — Понюхай. — Пф-ф, легко сказать тебе… — Турин поморщился, но послушался и ткнулся в бархат самым носом, старательно вдохнул. — Пахнет… деревом. Наверное, морилкой какой-то. Или лаком? Чем покрашено? Столяркой, в общем, пахнет… И-и-и… погодите… пахнет… — посопел еще, покосился на Белега. — Ну нет, я не знаю! Мне морилка забивает. — Хорошим табаком пахнет, — в сторону сухо заметил Сибраллан, — трубочным. И как будто полынью немного. — В мастерской что-то было? Трубка? Папиросы? — с живым интересом, уже забыв про стычку, уточнил Конмал. — Я не заметил. В руки не попадалось, — все так же сухо ответил Сибраллан. — Но если господин полковник Куталион аромат узнал, то кто я такой, чтобы в его чутье сомневаться… — На трупе Фрара ничего из этого не было. Судя по пальцам и по запаху, он не курил. — Не было… Ладно! — Конмал звонко хлопнул ладонью по крышке футляра, сунул его Сибраллану в руки. — Делаем так: едешь обратно в Заречье, переворачиваешь всю нору сверху донизу, ищешь понятно что. Потом едешь во дворец и детально сравниваешь эту коробку с теми, из кабинета. Потом берешь в помощь, кого можешь, и сравниваете табачные ароматы. Я не знаю, как ты это сделаешь, может, всего гнома обнюхаешь во все места, но ответ — да-да, нет-нет — мне нужен до полуночи. Я заканчиваю здесь и тоже еду в Заречье, буду выяснять, кто приближался к мастерской вчера-сегодня. Возражения?.. Вопросы?.. Нет? Вперед! — Так точно, — только и ответил на это Сибраллан, сунул пакет под мышку и пошел к автомобилю. Через несколько шагов задумчиво обернулся. — Там ведь была полынная настойка. В кабинете короля. — Была. Когда хлопнула дверь автомобиля, и он, поднатужившись, выбросив пробуксовавшими колесами жидкую грязь, рванул с места, Турин вдруг рассмеялся. — Что такое? — Представилось почему-то: как король сидит у себя в кабинете, курит трубку и полынной настойкой чокается с Сильмариллом. Смешно ведь!.. Мимо прошли двое полицейских с носилками, следом доктор Игливин со своим помощником-ассистентом, последним — задумавшийся, сосредоточенный на чем-то военврач, бывший капитан Айвир Халрас. Доктор Игливин, поравнявшись с ними, остановился, со вздохом снял перчатки. — Мы с коллегами закончили. Гваэрмир, вы идите, идите — вернемся в город… Господа, вы знакомы с моим ассистентом? Гваэрмир Адвэллион, опытный терапевт и мой недавний ученик — уже по другому профилю, по моей основной специальности, рекомендую. Недавно закончил стажировку в Реабилитационном центре, пишет крайне любопытную работу и помогает мне во дворце, что, как вы понимаете, особенно ценно в свете нынешних трагических событий… С перебравшимся в Дориат незадолго до Нирнаэт Адвэллионом Белег был почти не знаком: нандо из Западного Белерианда, из пришедшего в окончательное запустение Виньямара, приехал и после стандартной проверки получил разрешение на проживание, отучился в Медицинской академии и куда-то устроился. Оказалось — вот. Поздоровался он приветливо и коротко, коротко поблагодарил доктора Игливина и проявил не только немногословность, но и уместную тактичность: знакомство затягивать не стал, ушел к мотоколяске. — …я случайно услышал о вашей находке и вызвался помочь — все равно заключение ведь мне подписывать, да и во дворце уже… Понимаете, было тяжело оставаться, — доктор Игливин устало потер глаза, вынул из кармана часы — взглянул, стал подкручивать. — С Его Величеством мы закончили, его готовят к… готовят. — Что королева? — спросил Белег. — К сожалению, снова спит. Вынужден был снова сделать укол, хотя надеялся, больше не понадобится… Но вы сами видели, Белег… Ах да-да, я же должен перед вами извиниться: сейчас с запозданием понял, что я был невольно груб сегодня. — Не стоит. — И все же, извините… Да… и вот я решил, что могу пока оставить свой пост: Ее Высочество с принцем и кое-кто из моих сотрудников остались там, принцесса Галадриэль тоже самоотверженно дежурит. А до утра королева будет спать. — Я бы хотел поговорить с ней. Когда это будет возможно? — Понимаю. Но пока… — доктор Игливин развел руками. — Обещаю, я дам вам знать. Все четверо помолчали, — Ну а что скажете про этого? — наконец спросил Турин, взглядом указал на санитарный фургон. — Так а что — удушение… Потом привязали груз и бросили в воду, — печально вздохнул доктор. Снова потер глаза, посмотрел на Конмала. — Все признаки, характерное осаднение на шее и еще на щиколотках. Время… — Задушили его сзади, — резко перебил вернувшийся от фургона Халрас: он подошел тихо, на ходу вытащил из куртки спички и папиросы. — Душили чем-то тонким — не ремнем, не галстуком. Может быть, крепкая бечевка, толстая леска или какой-то тросик — кожа сильно повреждена. Вокруг борозды следы вдавленных волос — душили прямо через бороду, а она очень плотная. При этом веревка — или что там — почти не двигалась: как натянули, так и держали. Борозда идет четко наверх, нападавший находился выше. На руках из повреждений только сломанные ногти. На шее синяки от них, и под ногтями практически ничего, через бороду не доцарапался. Тело мокло больше суток. Другие подробности за вскрывальщиками. Если вопросов нет, я бы к ним и поехал. Заодно второго наконец увижу. — Со вторым как раз должны сейчас заканчивать в госпитале, — подсказал доктор Игливин. — Да, — помедлив, отозвался Халрас. С каким-то сожалением посмотрел на доктора, на аккуратный, но замявшийся теперь воротничок его рубашки, на золотую цепочку карманных часов, на отглаженные стрелки тоже помятых брюк. — Могу себе представить… Так что, Конмал, мы поехали или ты с нами? — Предлагаешь мне пешком, что ли? Вот спасибо! Нет уж, погодите, тоже поеду. А по делу сам решай, докладывай по готовности. Готовность — до полуночи. Хоть что-то, но должно быть. Военврач коротко кивнул, щелчком отправил окурок в сторону, развернулся и, без разбора ступая по прячущимся в траве лужам, пошел к фургону. — Я, наверное, не то что-то делал, — расстроенно заметил доктор Игливин, когда тот достаточно отошел; повернув голову, оглядел себя — принюхался к пиджаку, ощупью поправил воротник. — Я все же более привычен к терапевтической практике, к возможности что-то исправить, а тут… Тут… — Другое, — сочувствуя, подсказал Конмал. — Езжайте-ка, доктор, поспите хоть немного. Вы сами уже по цвету как этот гном… — Наверное, послушаюсь. Проведаю Ее Величество еще раз и немного отдохну. Но сначала все же в морг — может быть, господин военврач подскажет, что мы упустили… Белег посторонился, давая доктору пройти. На полпути тот остановился, обернулся, словно хотел добавить что-то, но раздумал — еще раз попрощался и ушел. — Так что там? В Заречье-то — с домом? С мастерской? — когда остались втроем, попросил продолжить Турин. — О, с домом! С домом интересно. Розыскники уже выяснили, что дом — или как его вернее назвать? — и еще пара таких же хибар в Новом Заречье принадлежали некому господину Хуртилю Луртану, шестидесяти девяти лет от роду. Вообще-то собственником и земли, и однотипных домов в кварталах беженцев оставалось королевство, а беженцы получали жилье в долгосрочное безвозмездное пользование. Но первые жильцы переезжали, съезжались, заводили детей и умирали; потом за первой волной переселенцев пошла вторая, третья… Довольно быстро половина Нового Заречья оказалась в руках всяких прытких дельцов; пользуясь многочисленными лазейками, они принялись делить дома на все более крошечные и безобразные закутки, достраивать немыслимые конструкции веранд, мансард и дырявых навесов, и за каких-то несколько лет благополучный, расчерченный на квадраты район превратился в мрачные непроходимые трущобы. Во дворце на это смотрели с озадаченным непониманием и все пытались придумать, как вернуть изначально благую идею в мирное русло. Пока же было ясно одно: государственная машина эльфийского королевства и сама логика ее не поспевают за скоростью жизни людей. — И что этот господин Луртан? Нашли его? Тряхнули? Что говорит? Майор Конмал молча и многозначительно вытащил из кармана сцепку — белый листок, а поверх зеленая форма с лиловым штампом «КОПИЯ» и «шапкой» комендантского отдела регистрации актов гражданского состояния. Вытащил, подчеркнуто аккуратно расправил и стал казенным тоном читать: — «Хуртиль Луртан Гварлион, 421 года рождения, поселок Ум-Тейглин, административный район Тейглин, Западный Белерианд. Вдовец. Две дочери тридцати одного и двадцати семи лет. На территорию королевства въехал в конце лета 474 года вместе с дочерьми, зятем и пятью внуками. Поименный перечень въезжающих, карточка беженца и справка о потере всего имущества прилагается. Ввиду владения профессиями капитана, лоцмана и механика речного судна Хуртиль Л.Г. и его зять Имандир А.В. получили распределение на проживание в районе Нового Заречья с рекомендацией на трудоустройство в Менегротский грузовой порт. В связи с тем, что в том же 474 году Имандир А.В., будучи на службе на речном буксире, утонул в Эсгалдуине при невыясненных обстоятельствах, семья получила компенсационную выплату и приобрела в субаренду еще одно строение. В последующие годы в рамках улучшения условий проживания было приобретено еще два объекта…» — Довольно заурядная история, — заметил Турин. — За каждым вторым домом такая. — Абсолютно согласен. Дальше все тоже очень просто, — удовлетворенно кивнул Конмал и стал зачитывать подложенную справку — за сухим тоном стало проступать заметное раздражение: — «Утром одиннадцатого числа месяца Уруи г-н Хуртиль Л.Г. был обнаружен у подножия лестницы, ведущей к мосткам через Бурый канал. Подозрительных следов вокруг тела обнаружено не было, медицинское заключение указало причиной смерти перелом шеи в результате падения с высоты. Свидетелей происшествия не нашлось, обстоятельства на криминальный характер не указывали. Розыскное дело на возбуждалось». Точка. Нравится? Белег сунул руку под пиджак, защелкал оттуда. — За месяц наследники судьбой строения не поинтересовались? — Поинтересовались. Детали пока выясняем. Меня ваше сообщение как раз у них дома и застало, оставил там разбираться — сейчас поеду, послушаю. Официально он вообще ничего никому не сдавал — ни гному, ни семейству в халупе по соседству, ни непонятно кому по третьему адресу, там вообще все вещи брошены, жильцы наспех смылись. Пока так: дочки — вы бы их видели — сцепились за наследство, но конкретно этот дом — он, кстати, по бумагам числится как склад — оплачен до конца года. В бумагах у старика полный швах — почти никаких имен, никаких сроков, только циферки, загогулинки… Но факт оплаты отмечен везде четко, и дочери, я так понял, в курсе, где надо было спрашивать, где — лучше вообще не соваться. Вот на складик они не совались. Есть умные мысли — поделиться? Я в полночь буду докладываться у Орофера, надо бы до этого и шефу что-то рассказать… Белег неопределенно покачал головой. — В полночь, — повторил он. — В полночь так в полночь. Советовать нечего: опрашивайте соседей мастерской: есть шанс, что кто-то что-то видел.19 часов 03 минуты
Санитарный фургон ушел в сторону города. Конмал задержался на его подножке и коротко махнул — до встречи. Пока прощались, оказалось, что обитатели Заводей речной буксир ждать отказываются наотрез, поэтому они все снова сели в барку и на веслах пошли вверх по течению. — Может, с вами сходить? — предложил Рантам, когда барка ткнулась носом в песок. Пристань Нового Заречья находилась еще выше, но решено было сойти на берег в стороне. — Неспокойно здесь. Он греб один, сильно, размашисто и очень ровно, а когда наклонялся, блуза обтягивала заткнутый за пояс револьвер. — Да ладно, тут сейчас армейских — как блох в собачьей подстилке, — отказался Турин, поблагодарил и спрыгнул за борт, по мелководью зашлепал к берегу. — Не нужно, — следом подтвердил Белег. — Спасибо вам. Возвращайтесь домой. И… — Я понял, — оборвав, кивнул Рантам, пальцем мазнул по губам. — Мы не из болтливых, — добавил Йарво. Хиири у него за спиной согласно акнул, а у кормы вдруг сильно колыхнулась речная вода и всплыли крупные пузыри. — И все же. На том и попрощались. Стемнело. От реки студило. А за рекой светились городские огни, пусть и сильно поредевшие, поугасшие за эти два дня: не горели яркие фонари на мосту и набережной, не глядела яркими окнами громада дворца — теперь окна зашторивали, но на реке видны были кормовые фонари военных катеров, а вдоль всего берега по-военному четко и ровно разложили патрульные костры. Белег остановился и смотрел на черную ленту реки. В ней задвоился месяц, вокруг осколками рассыпались звезды; река поблескивала и струилась вперед спокойно, бесстрастно. Плеск весел барки был едва различим, и Белег прикрыл глаза, всей грудью вдохнул пахучий речной воздух и прислушался к ночи, к ее наползающей со всех сторон мнимой тишине. — Ты что? — вернул его из темноты голос Турина. Чиркнула, зашипела спичка, запахло серой и сразу табаком. — Идешь? Ночь отступила. На берегу остались шепоток набегающей волны, тихий скрежет металлического мусора где-то неподалеку, возня водяной крысы в зарослях рогоза, едва различимые, едва угадывающиеся голоса с катеров и с того берега, запах рыбы, запах гнили, сладковатый запах падали, шелест осоки, неловкий скрип уключины райвах в пятидесяти ниже по течению, стук дерева о дерево, плеск крупной рыбы на середине реки… Все отступило. Белег открыл глаза, медленно выдохнул. С того берега на него снова взглянул весь на виду, весь растревоженный, неспящий, словно ждущий в осаде город. Белег отпустил под пиджаком рукоятку «Карсида», развернулся и бесшумно, не шурша, не скрипя песком, пошел следом за Турином. По пути заглянули в продуктовую лавку. Вернее, продуктовую на словах только — на вывеске; так-то ассортимент был широкий, включавший в себя и съестное, и курево, и мыло, и резиновые сапоги, и рыболовные снасти, и керосин, и паклю, и газеты, и прочие товары широкого потребления. Хозяин, приземистый бородатый бретилец с явно не в лавке перебитым носом, открывать сперва не хотел и на настойчивый стук только грубо ругался через дверь, но потом в смотровое окошко все же глянул и неохотно загремел замками. В руках у него был карабин, за поясом — такой же шестизарядный «Карсид»: присутствие в квартале военных патрулей жителей как будто не успокоило — а, может, и вовсе наоборот. — К кому мы идем? — поинтересовался Турин, взвешивая в руке полотняный мешок, когда они расплатились и снова оказались в темноте, запетляли проулками. — Сходим к Тиглдану. — Старина Тиглдан! Дом бывшего дор-ломинского разведчика находился в условно «чистой» части Заречья. Здесь и заборы стояли ровнее, и надписи на них красовались не столь похабные, и риска получить в темноте по затылку было немного меньше. Впрочем, сейчас вдоль бывшего Объездного, а теперь Центрального проезда цепью стояли военные с винтовками на плечо, а из узких переулков звучали резкие перекликающиеся голоса. Белег и Турин показали документы подошедшему офицеру, и тот пропустил их, сразу потеряв интерес. — Здесь вроде, — произнес Турин, когда они протиснулись мимо занявшего почти весь проход разросшегося то ли дома, то ли сарая, завернули в сложной формы двор и оказались перед покосившейся дверью с жестяной обшивкой. — Здесь. На стук изнутри донеслись шаги, надсадный кашель и скрип половиц. — Кого? — Вы продаете граммофонные пластинки? К кашлю примешался хриплый смех, залязгал затвор. — Господин коммивояжер! Пластинки кончились, остались ноты! Заходи! Турин! Давайте, давай… Тиглдан посторонился, пропуская их внутрь, выглянул во двор, осмотрелся внимательно, запер дверь. — Эх, какая встреча!.. Давайте сюда вот, к огоньку. Жилище представляло собой средних размеров комнату, разделенную занавесками на закутки. Внутри было темновато, но чисто; тесновато, но не чересчур; ближе к маленькому окну, высунув в форточку черную трубу, стояла пузатая печка, на печке пыхтел чайник. Рядом пристроились просто сколоченные стол и табуретки, из-за занавески выглядывал топчан. Тиглдан Алданион начал служить в разведке Дор-Ломина незадолго до Бреголлах. Потом перешел на нелегальное положение, потом на время перебрался в Митрим, оттуда — в район Тейглин, а оттуда уже, контуженый, сильно израненный, попал в границы Дориата. Тогда, в Нирнаэт, уцелевшие остатки дориатского корпуса успели пройти ущельем Сириона и, спасаясь сами, прикрыли втянувшийся следом этакий увечный хвост — мешанину разбитых, отступающих частей. Подобно многим, Тиглдан тогда в Дориате и осел. Назначенный небольшой военный пенсион позволял сводить концы с концами, а некоторые дориатские ведомства по старой памяти оплачивали разовые услуги — в основном по части ценной информации. Был Тиглдан сух, щербат и плешив; левое плечо у него торчало выше правого, левая рука неважно слушалась, а левое ухо почти не слышало. В свои пятьдесят три он выглядел на семьдесят. — Садитесь, — он подтолкнул гостей к столу, заглянул в пожелтевший чайник. — Сейчас заварки подкину, погреемся. Турин протянул мешок. Белег вплотную придвинулся к печке. — Да ты не суетись, Тигл, мы ж не по чай, мы по разговор зашли. — Не учи дедушку есть кашу — сообразил уж… Понял, что за разговор. Чай ему не помеха… ох, и гостинцев-то!.. — он заглянул в мешок и невольно сглотнул, вытащил бумажный сверток. В свертке был увесистый, пахучий, аж засветившийся в потемках белый с розовым отливом брусок сала. Тиглдан сглотнул еще раз. — Ну… ребятки, ломаться не буду. Спасибо. — Кто там у тебя? — остановив лишние благодарности, кивнул на топчан Белег. — А, это, — Тиглдан подковылял, приподнял край занавески. На топчане, укрытая овчиной, крепко спала девочка лет пяти. — Малая. Соседская. Представляете, восемь душ за три дня отлетели. И еще несколько в нашем квартале… Говорят, все животами маялись, а потом плохело, плохело — так и помёрли. У соседей эта вот одна осталась. Набедокурила там что-то, ее и наказали — на хлеб-воду. Наверное, уберег Создатель, а? Куда вот теперь?.. — Врач что сказал? — Ты думаешь, так уж его и дозовешься, врача-то? К каждому не набегаться, в больницу поди попади… К кому-то по соседству больничный доктор как раз прийти успел: живот там мял, травки оставил. Толку-то? Все там же оказались. — А девочка? — А с соседями-то что? Отравились? — Все с девочкой нормально! Ревет разве, сам понимаешь… А остальные что: ну да, потравились людишки, бывает. Ты вот мне скажешь, отчего люди мрут вдруг?.. Ну и все тогда. Соседи… побегали в нужник так и эдак, потом поутихли. Как малая скрестись стала, я зашел — а они, оказывается, все в лежку уже, отходят. Дышат едва, — Тиглдан запрокинул голову, раззявил щербатый рот, закатил глаза, — так и задохлись. Я потом посмотрел, продукты какие были туда же — в нужник покидал. А что делать… — Ну это правильно… Чайник согрелся. Хозяин наполнил две кружки, поискал в тумбочке третью. Нарезал хлеб, сало, выложил сахар и галеты. — Ты это… Сытые! А у тебя теперь вон — еще рот есть, — попробовал остановить Турин, но тут в животе у него оглушительно заурчало, и Тиглдан усмехнулся, погрозил кривым пальцем. — Ага, валяй, парень, прямо в глаза ври старому человеку. Давай-ка лучше к делу: вам что рассказать? Сам ничего путем не слышал, чтоб сходу — упредить не могу. Только в целом если: тут все не на шутку перетрухнули, кто с городу тикать собрался, кто уже. Слух пустили, гномов собрали и будут с Большого — с Королевского, стало быть, — моста в реку кидать. Кого-то, говорят, уже выловили даже. А там, глядишь, за нас возьмутся… — Выловили, — повторил Белег. — Быстро. — А ты как думал! Сам знаешь, слухи — дело такое. Кабы чего не учинили — тут-то… Я тебе более скажу: кто-то уже ляпнул — мол, народец-то неспроста помер. Дескать, многовато нас тут порожних ртов развелось, надо бы подчистить. Как тебе такое предположеньице? Турин приостановился жевать, с сомнением взглянул на кусок хлеба с салом, но фыркнул — проглотил, запил чаем. — Чудненько. Чтоб ты знал: с моста никого не кидали, это точно — авторитетный специалист заключение дал. А к тебе у нас другой вопрос: знаешь такого господина Хуртиля Луртана? — Господина?.. Господина, Турин, не знаю. Знаю Хуртиля И-вся-недолга, прозвище такое. Сдавал тут конуру по соседству и еще две-три — почище. В смысле еще похуже. Недавно зажмурился. — Что скажешь про него? — А что тебе сказать, мы с ним, как с тобой, за одним столом не сидели, мне до него интерес невелик — прошли те годы… Вернее не так, вру: знавал я его лет… двадцать хороших назад. Я в Тейглине тогда работал, Белег вот знает, а Хуртиль этот тоже там мелькал. На корыте на своем заходил, хотя вообще он больше по Сириону. Официально лес возил, а вообще контрабандил, конечно. — Сталкивались? — Шапочно. Я же тоже с теми ребятами терся — в интересах дела, разумеется. Ничего такого не скажу, да и давно это было… Ну так… Без больших принципов, хваткий мужичок, жадливый. Но и плохого однозначно говорить не буду, если взялся — сделает. — Сейчас слышал про него? — Слышал кое-что, я ж как та старая собака, принюхиваюсь по привычке… Он сюда перебрался, покрутился и на старость лет дельцом заделался. Вроде как раньше слам через него скинуть можно было, но сейчас отошел, только хибары свои сдавал и лишнего не спрашивал. Потому и прозвище такое всегда было: деньгу вперед — и вся недолга. — То есть с репутацией человечек? — Можно и так сказать. А, ну и знакомцы у него по старым делам остались — видно, делился когда-то правильно, так что трогать его не трогали. — И чего вдруг зажмурился? В справке мура какая-то. — Да пес его знает, — Тиглдан отхлебнул чаю, сунул в рот кусок сала, зашамкал. — Так бы сказал — бывает, здесь по закоулкам мест искать не надо, чтоб до смерти навернуться. А раз вы спрашивать пришли… Могу и я поспрашивать. Так-то старик вроде крепкий был, смекалистый. Сколько лет крутился, сюда вон всех своих притащил. Ему таких подвигов в карточку за долю малую нарисовали, что его пограничный контроль только что не под руки провожал. Это я уж с третьих рук за рюмкой чая жалобы слышал. Ты ж, Турин, сам знаешь: здешний эльф сердобольный, непуганый, особенно поначалу был, нашего брата слушал, уши развесив. А наш-то брат всякий бывает… Да, Белег? — Поспрашивай, — пропустив подначку, попросил Белег. — Только аккуратно. Про него и про то помещение, которое сегодня обыскивали и где караул стоит. — Вот ты вроде умница, Белег, а иной раз как здрасьте. Что за помещение? где? Мы с малой второй день дома сидим, нос не кажем — приходили тут ваши, документы проверили, в каждую дырку заглянули, только что пальцем не погрозили. Один особенно стращал, я аж чуть не обосрался со страху… Какое помещение-то? Белег вкратце пересказал недавний разговор с Конмалом. — И вот еще: возможно, кто-то искал узкого специалиста. Возможно, именно гнома. Возможно, ему посоветовали обратиться по адресу, который я тебе назвал. — А там такой узкий специалист жил? — Ты мне и скажешь. — Понял… Не понял, но понял. — Еще, — вклинился Турин, — может, вообще в Заречье посторонние какие крутились? Слишком любопытные? Дали повод думать, что где-то дело интересное намечается, а? Люди спрашивали, а то и эльфы? Правда-правда, эльфы тоже. — Голодрим? — уточнил Тиглдан. — А ты их наверняка отличаешь? — И то правда… Понял. Эльфов-то у нас тоже встретишь, но не так много, нечасто: кто свой, кто на виду — знаю. А остальных… Я поспрашиваю. Есть у кого. — Только, Тиглдан, — Белег сделал паузу, закончил раздельно: — Очень. Осторожно. — Да ладно, я стреляный, — тот щербато усмехнулся, но потом все же покивал и оглянулся на девочку. Девочка крепко спала. — Может, мы сами бы еще походили? — предложил Турин, когда вышли из дома, из переулка и снова попетляли — теперь уже в сторону Нового моста. — Или ты хочешь по светлому? — Лучше, — ответил Белег, — подождать Тиглдана. — Так он один всего! — Один или трое — разница непринципиальная. У него хватает связей, он может что-то выяснить. А открыто поработает Конмал. — Предлагаешь довериться их богатому опыту? — Иногда целесообразно именно это. — Пф-ф… Я-то представлял наше расследование немного иначе… — С засадами, погонями и стрельбой? — Ну-у! Белег! Не до такой же степени!.. Хотя, может, и до такой… Хочется самому все сделать. — Самому, Турин, везде не успеть. Важно уметь понять, где придется довериться, а где справишься только ты сам. — О как… Поди пойми еще… Это тоже из учебника? — Тоже. Из опыта. Было совсем темно, только луна и звезды проглядывали в прорехах медленно ползущих облаков и кидали отсветы по лужам. Место здесь, ближе к Бурому каналу, было уже глухое, бедовое: окна в домах отсутствовали напрочь или были крепко заколочены, и только изредка в щели пробивался свет от лучины или свечного огарка. То и дело из потайных углов и нор доносились крадущиеся шаги, шепотки и ясно ощущались неприязненные сторонние взгляды. Один раз их окликнули из подзаборной тени. — Эй, дядя! — вернее, окликнули Турина — тот особенно не любил Новое Заречье и сейчас, разогнавшись, шел впереди, не выбирая дороги — шумно и прямо через зловонные лужи. — Курить есть? — Ночью не прикуривают, — из темноты ответил Белег, и спрашивавшие с приглушенной бранью ломанулись через тот же забор. Потом, уже ближе к мосту, из какой-то щели вдруг выскочила девица — растрепанная, размалеванная, порванное платье ползет с покатых плеч. Следом с грохотом, запнувшись за что-то, вывалился дюжий парняга: нагнал, с глухим «Убью, тварь!» свалил и стал охаживать. Рванувшего вперед Турина Белег успел поймать за куртку, а другую руку сунул за пазуху: сухо и отчетливо щелкнуло. И девица, и парень замерли на месте причудливой фигурой. — Ой! мил человек!.. ой! — гнусаво пропищал еще кто-то из той же щели, и в проулок выглянула старуха — чумазая, перепуганная, с мутной маленькой лампадкой в руках. Выглянула, убедилась, что стрелять не стреляют, бить не бьют, и приблизилась — схватила девицу за руку, потащила за собой. Парень молча, не отводя взгляд, попятился следом. Снова сделалось тихо. Белег и Турин добрались почти до конца улочки, и тут Турин все же остановился — развернулся и пошел обратно. Откуда-то донесся удивленный возглас: «Ты чо! слышь! ты чо!», потом звук удара, короткий женский визг. Что-то упало: сначала кулем — глухое, тяжелое; потом деревянное, затрещав, сломавшись; потом металлическое — с дребезгом. Турин вернулся, вытирая руки о штаны, взглянул сумрачно, но ничего не сказал.***
20 часов 45 минут
На стук открыла седая женщина лет пятидесяти. Неброское платье, чистый и аккуратный, но посеревший уже передник и головная повязка выдавали в ней то ли уборщицу, то ли кухарку, то ли все вместе. Она вопросительно смотрела на Белега, но потом подслеповато прищурилась, узнала и посторонилась — без слов пустила внутрь. Заведение называлось «Хромая собака» и находилось в Верхнем городе. Они с Турином вышли из Нового Заречья прямо к посту возле моста, там показали документы и попросили оказии: не идет ли в сторону дворца какая машина. Машина тут же нашлась, и не пришлось возвращаться из-за реки на своих двоих, петляя темными закоулками Большого Порта и Клубка. Здесь, в Верхнем городе, тоже было и тихо, и темно, но не так, иначе — окна светились приглушенным электрическим светом, в подворотнях никто не таился и не шуршал, не пахло кислятиной, грязью и нищетой. В самых старых городских кварталах на вершинах менегротских холмов всегда было чисто и уютно, а жители в основном делились на две категории — зажиточные горожане (разбогатевшие дельцы, владельцы успешных предприятий, занимающие высокие посты члены государственных структур, высшие офицеры) и те, кто жил здесь с самых ранних пор, сумев сохранить недвижимость после большой городской перестройки. Бриан Брайан не относилась ни к первым, ни ко вторым. Внутри было пусто. Зал ощетинился ножками на столы поднятых стульев, сцена у дальней стены утопала в полумраке, и лиловый занавес был плотно задернут. Свет горел только у стойки — там рядком стояли бокалы и лежало скомканное полотенце. Женщина, тяжело ступая и положив натруженную ладонь на поясницу, вернулась за стойку и заглянула в приоткрытую дверь — там находилась кухня. — Слышь! Диад! слышь! — выговор был эстоладский, хотя по виду женщина была скорее из Дортониона. Турин подошел к ближайшему столу, стал опускать стулья, попутно озираясь по сторонам. Несмотря на полумрак, можно было разглядеть стены зала, а вернее то, чем они почти полностью были скрыты: здесь висели рисованные афиши и фотографические плакаты; гирлянды цветных лампочек, гирлянды из перьев, гирлянды сухих и бумажных цветов; шляпы, фуражки, туфли — танцевальные, уличные, вовсе декоративные; лоскуты тафты и раскрашенного шелка, оленьи рога, большая (райвов трех) высушенная щука с вязанкой румяных кренделей в пасти; плетеные венки, ленты, флаги и истыканная булавками огромная карта Эндорэ. Белег присел. За спиной, отразившись в застекленной афише, вернулся на кухню Диад — тощий парнишка лет восемнадцати. Женщина за стойкой продолжала протирать бокалы. Других шагов слышно не было — только Турин поднял вдруг голову, и в момент пахнуло сложной смесью древесных и цветочных ароматов. Две руки скользнули Белегу по плечам, переплелись на груди, и женщина, наклонившись, поздоровалась: — Привет, зайчата. Давным-давно минули времена, когда во тьме лесов возле Озера синдар жили не народом еще — племенем и кормились тогда ловлей, сбором плодов и охотой. Искусных охотников было много, но и среди них выделялись искусные особо, а среди таковых — первые. Бриан Брайан была из первых. Потом пришли другие времена — Поход; синдар месяцами, годами шли по просторам Эндорэ в подзвездном сумраке, не ведая, что таится впереди, не зная, что подстерегает вокруг. Поход был долог и труден, но безопасный путь нащупывали скользящие в этом сумраке передовые отряды, а потом, во время стоянок, они же оберегали покой спящих. Бриан Брайан была среди передовых. Наконец, позже, уже в дни Солнца и Луны по просторам королевства разошлись разведчики — добывать сведения, расстраивать планы врага, присматривать за союзниками. И здесь тоже на Бриан можно было положиться полностью. — Ждала вас, — продолжила она, выпрямилась, ласково погладила Турина по макушке и, развернув стул, села верхом. — Что будешь? Вафельки? — Ну… — неуверенно протянул Турин, приглаживая, а на деле еще больше растрепывая волосы. — Разъедать-то… как-то… некогда. Бриан улыбнулась. — Некогда — не пришли бы. Посмотри, зай, видишь это одухотворенное выражение? Означает, что Белег пока только усиленно думает и никуда еще не бежит. Верно ведь, командир?.. Сэньо, милый! — она резко повысила голос, и в окошке за стойкой мельком появилось чье-то лицо, скрылось, а потом из кухни выглянул мужчина в фартуке поверх красной клетчатой рубашки. На пришедших посмотрел как-то искоса, словно опасаясь встречаться взглядом, боком обогнул стойку и без уверенности подошел, пожал руки. Бриан текуче поднялась с места, и они, обнявшись — ухватившись друг за друга, — о чем-то зашептались; не припомнилось бы случая, чтобы эти двое в голос говорили при посторонних. (Вообще они были странной, на сторонний взгляд вовсе не подходящей друг другу парой, и об этом браке в свое время вдоволь посудачили и в городе, и за его пределами). — Вы работаете? — спросил Белег, когда проводил взглядом скрывшегося на кухне Сэньо. Из-за двери загремела посуда. — Какое там. Так — надо ж чем-то заняться, — снова улыбнулась Бриан, а потом правильно истолковала взгляд Турина и смешно сгримасничала. — Это тоже — так. Чтоб физиономию в зеркале не видеть. С лицом уже давно все было в порядке. Женщина она была рослая, заметная; черты лица крупные, но мягкие; темные глаза и брови, светло-русые волосы. Но понять это сейчас было непросто: под густыми белилами, под густой черной подводкой; верхняя губа выкрашена золотом, нижняя — серебром. От внушительной некогда косы давно осталась короткая, мелко завитая стрижка, вытравленная и выкрашенная теперь в сиреневый. Рубашка с бабочкой, пышная юбка сиреневого, в тон волосам тюля и кавалерийские рейтузы образ этот довершали. В работе разведки не получалось обойтись совсем без неудач. Неудач особо крупных, болезненных, оставляющих глубокие шрамы было не так уж много — но хватило бы и одной. И не о Таргелионе речь — там, по крайней мере, все касалось его одного; другое дело целая группа, и не просто группа — старые товарищи. Следов Ириэла, Глэна и Фэрласа не удалось разыскать вовсе, но Бриан сумели даже отбить. Враг тогда по-своему рассудил, что выпытывать что-то у женщины будет проще; Бриан, в свою очередь, решила иначе. Только потом, уже в Северном госпитале, когда вся возможная информация была услышана, принята и передана по назначению, ее пришлось вынимать из петли. Скрутили тогда ремнями и перевели в другое место: там, в специальном учреждении, в Реабилитационном центре доктора Игливина, жили увечные, тяжело контуженные, остро пострадавшие душевно; в особом отделении под особым наблюдением находились и те, кто прибивался к Границе, чаще называясь беженцем или переселенцем, но не мог скрыть ни характерных шрамов, ни кандальных следов, ни необычайной, ни с чем не схожей пустоты в глазах. Сэнеллах — Сэньо — ничего скрыть и не пытался, он тогда не говорил вовсе. — Ну что? что вам рассказать? — спросила Бриан. Женщина за стойкой кончила протирать бокалы и ушла на кухню, вернулась с тарелками и приборами, расставила их на столе. Следом, все так же боком, опасливо, появился Сэнеллах — вынес кувшин с пивом и поднос; на нем дымились золотистые, умасленные щедро картофельные вафли, толстые дортонионские сосиски с задорными узелками хвостиков, лежал нарезанный сыр и огурцы. Закрылась плотно кухонная дверь, зазвучала откуда-то спокойная, в меру громкая музыка. С подноса пахло дразняще, и Турин колебался недолго: соорудил себе на тарелке вафельную горку, обложил ее всем остальным, облил из соусника и нацелился уже вилкой, но в последний момент остановился — покосился на Белега, этой же вилкой наколол еще одну вафлю, настойчиво впихнул в руку. Впрочем, было вкусно. — Расскажи, если есть что. Бриан усмехнулась. С определенных пор смех вообще сделался преобладающей ее реакцией на все, что происходило за пределами сцены. Слушая о Тинголе, она тоже улыбалась. «Хромая собака» была куплена на личные средства короля и переписана на Бриан вскоре после того, как они с Сэнеллахом покинули лечебное заведение, приехали в город и очень стремительно поженились. Вообще-то это было исключение: тех, кто попадал в Дориат из Ангбанда, в столицу потом не допускали. Назначался пенсион, выделялось жилье в провинции, а там уже на месте за бывшими пленниками аккуратно присматривали, опасаясь эксцессов. Повод был: разные скверные случаи, когда обнаруживалась вдруг прямая связь с Ангбандом, а то и кое-что похуже, когда беглецы, впав вдруг в безумие и беспамятство, успевали натворить дел. Подобное чаще происходили в землях голодрим, но об этом прекрасно знали и в Дориате. Там, у голодрим, и самих таких беглецов было куда больше, и методы работы с ними отличались; в Дориате же разведка за этим следила особо, и с определенных пор страшных происшествий удавалось не допускать, но кое-что все же случалось. Поэтому хоть лично Бриан в Ангбанде не побывала, поселиться им с Сэнеллахом в Менегроте, да еще в Верхнем городе, можно было только по прямому разрешению короля. Тингол тогда самолично допытывался: как, чем он может помочь, чем облегчить. Бриан — Белег был свидетель — вдруг перестала смеяться и совершенно серьезно вдруг сказала: хочет заведеньице (так и сказала: «заведеньице»). «Хочу петь, танцевать и народ угощать!» — заявила она, задумалась и будто сама же себе удивилась. Устроили все очень быстро. Так и пошло: Бриан сама сочиняла номера, сама выступала, сама шила костюмы; выступала то одна, то присоединялся кто-то еще — тоже с танцами, с песнями, со стихами. Аккомпанировали еще одни общие друзья: слепой Риадан на скрипке, Иарэль на флейте и Гиалэд — тот лихо и разудало давил по клавишам, а на педали не менее лихо жал деревянными ногами. Вечерами по переполненному залу в шуме, в гаме и блеске цветных ламп сновали двое-трое мальчишек-подавальщиков и через окно кухни принимали у безмолвного Сэнеллаха тарелки. Иногда здесь же выступали и другие, приезжие артисты, но и репертуар, и сама атмосфера были неизменно особые — шальные, надрывные. Иной раз пелось с таким чудным выговором, что сошло бы за квенья, а иной раз — не стеснялись и самого квенья. Публично место хвалить было не принято, но свободный столик, зайдя по случаю с улицы, найти не удалось бы никому. Ходили сюда много, ходили охотно и регулярно. А по первости Белег, как и Маблунг, и сам Тингол регулярно получали гневные письма и докладные записки, пока однажды Тингол такую записку не скомкал и не бросил в окно, громко пообещав вместе со следующей отправить и жалобщика. — Что мне вам рассказать… В дела большого мира мы мало вникаем, а здесь у нас все как обычно: публика привычная, кто-то постоянно ходит, кто по случаю. Войсковые и комендантские чаще просто так, дельцы всякие диковинку партнерам показывают. — Гномы? — Белег вынул из внутреннего кармана, положил на стол две фотокарточки и к ним две справки. Бриан придвинула, задумчиво потрогала кончиками разрисованных ногтей. — И гномы, куда ж без них… Этого точно не знаю. Бывший артельщик? Проворовался, что ли?.. Нет, не знаю. А этот… Возможно, когда-то заходил. Точно не скажу. Но если и был, вряд ли ему у нас понравилось, очень уж степенно выглядит, — она потешно надула щеки, осуждающе покачала головой. Задумались. Музыка продолжала играть, с кухни доносился осторожный стук посуды и мебели — наверное, открывали шкафчики, что-то убирали. Рядом размеренно хрустело — Турин покончил с колбасками и теперь последовательно уничтожал огурцы. — Но ты же не про гномов пришел узнать? Спросишь, не сидит ли у нас в подсобке кто-то с особыми документами и немного не в себе? — Может сидеть? — Нет, зачем же подсобка, — Бриан улыбнулась, потянулась, посмотрела искоса и лукаво, — у нас наверху хорошая гостевая комната. — А та-а-ам?.. — Там, Турин, страшное дело: племянник нашего доброго знакомого. Приехал в город по делам, заодно приветы привез. У него с документами все в полном порядке, в отличие от дяди. — А дядя, стало быть, если б вдруг приехал… — Нет, — перебил Белег, — не надо про «если бы». Почему он оказался бы в гостевой комнате, тоже не надо. — А что тогда… — Бриан пожала плечами, задумалась, — рассказать, кто к нам в последнее время мимо регистрационного окна заглядывал? Или кто сейчас в городе? Всех не разыщу, но кого-то… Приехать в столицу по делу или просто так бывшие ангбандские пленники, конечно, могли — предварительно подав заявку с обоснованием и получив ее одобрение, а на месте уже обязательно отмечаясь в участке. По большей части требования эти выполнялись аккуратно, но все же существовали определенные риски: то жизнь и ее срочность диктовали свое, то легкомыслие накладывалось на доверие к тому, кто много лет не давал повода в себе усомниться; а то просто однажды надоедало кому-нибудь чрезмерное будто бы к себе внимание. Полностью исключить такие эксцессы было нельзя, и отчасти поэтому имелась негласная договоренность: о существовании гостевой комнаты в «Хромой собаке» в определенных кругах знали; во дворце на некоторых ее постояльцев закрывали глаза, а в самой «Хромой собаке» к таким гостям относились внимательно и чутко. — Расскажи, — согласился Белег. — И про все происшествия, прошедшие мимо официальных реестров. — Как пожелаешь! Сперва только, — Бриан сунула в рот последний на подносе огуречный ломтик, задорно захрустела, — сперва расскажу главное: где в эти дни были мы с Сэньо! Где были и что делали. А вы меня послушаете и выбросите из мыслей постороннюю чепуху. А то знаю я, голоса в голове такое нашептывают!..***
23 часа 00 минут
— Куталион. Вы собираетесь быть моим личным наказанием? — Зависит от исхода дела. Орофер сидел на своем месте за рабочим столом. За столом длинным, приставным удивленно обернулись на открывшуюся дверь с полдюжины членов Собрания и еще кое-какие должностные лица; докладчик застыл с приоткрытым ртом. — Хотите к нам присоединиться? — откинувшись в кресле, поинтересовался Орофер. Перевел взгляд куда-то Белегу за плечо и добавил: — Корлас, будете улицы мести. Адъютант принца грудью бросился поперек двери, но помешать внезапным визитерам никак не мог. — Я… — Он шутит, — утешил побледневшего Корласа Турин. Недосовещавшиеся без большой охоты освободили кабинет через минуту: Белег посторонился, пропуская их, запер дверь и прошел вдоль стульев — сел вплотную к хозяйскому столу. — Знаете, уже даже просто интересно. Вы терпение мое хотите измерить? Орофер тяжело поднялся, подошел к секретеру, наполнил там из графина стакан, осушил до дна. Тингол в такой обстановке про стакан бы и не вспомнил. — Так что же? Какие-то важные результаты? Срочные новости? Никак нельзя было подождать? — в свое кресло он возвращаться не стал — обогнул стол и сел прямо напротив Белега. — Нужно кое-что прояснить. — Прояснить, — согласился Орофер. — Давайте. Давайте проясним. Вы знаете, что я вас не люблю, господин Куталион? — Знаю. — Знаете почему? — Знаю. Орофер не дождался продолжения и сжал зубы, поводил туда-сюда крупной челюстью. — Во-первых, за манеру отвечать только на прямой вопрос. А во-вторых? — Во-вторых, вы не сторонник частных инициатив. — В точку, — согласился Орофер. — Мне не нравится, как было поставлено дело у вас с дядей. Вот эта ваша вседозволенность, лишняя свобода. К трагическим последствиям именно такой подход рано или поздно и приводит, — продолжил он и на этот раз спокойно, без раздражения кивнул Турину, откинулся на спинку стула. — Я ведь прав, господин Турамбар? Сначала нужно думать, потом действовать. Нет, я не спорю: возможно, лично у вас, господин Куталион, в вашей голове идет какая-то четкая работа, и вы ее способны контролировать. Но это касается только вас — вас одного! — может быть, двух-трех сотрудников. Но подразделение — это тоже государство. Здесь ничего нельзя пускать на какое-то личное усмотрение. Все должно быть продумано, просчитано и выверено. И каждый — каждый, Куталион! — должен знать свое место во всех смыслах этого выражения. Нет, это не оскорбление и не принижение, это объективная необходимость. Не надо выпрыгивать выше головы, не надо нарушать порядок строя — частное геройство мешает большому делу. А вы этого упорно не понимаете. Не знаю, следствие ли это долгой вседозволенности или затянувшийся опыт общения с голодрим… Они как раз в полной мере демонстрируют, что происходит, когда все стоит на самоуверенных одиночках… Но Создатель с ними, с голодрим, — Орофер задумчиво покивал чему-то, посмотрел на свои лежащие на столе расслабленные руки, подвигал на пальце обручальное кольцо. — Полагаю, вы знаете, я настаивал, чтобы дядя разжаловал вас и отправил под стражу. — Знаю. — Согласитесь, это было бы правильно — по правилам. Не потому что лично мне вы неприятны, тут не место личному. Вот если бы вы все-таки умерли, можно было бы обнародовать красивую историю, популяризовать ее… Приукрасив, конечно. Даже памятник бы вам поставили, где-нибудь на центральной площади — за былые заслуги… И это было бы полезно. Но вы, к сожалению — уж извините, — выкарабкались. А потом вопиющим образом избежали заслуженного наказания. И вот сейчас снова лезете без мыла. Это тоже вредно — в перспективе. И что мне с вами делать? — Есть рациональные предложения? — скептически поинтересовался Турин. Поучительную тираду он слушал с нарастающим недоумением и несколько раз порывался перебить, отчего Белегу приходилось пинать его под столом. — Какие уж предложения, господин Турамбар… — устало вздохнул Орофер, — запереть бы вас… Вы, господин Куталион, думаете, меня эта зеленая книжечка убедила? Будто я поверю, что у вас таких по всем карманам не припрятано? Просто не время. Да и выглядеть это будет полным самодурством или, хуже, вредительством. Меня просто не поймут. Еще и утопленник этот… Вас просили? Кто вам, например, разрешил привлекать гражданских? Детей? Об этом я и говорю. Белег молча слушал, не отводя взгляд от светло-зеленых, а сейчас красных, воспаленных глаз принца. Орофер не пытался играть в гляделки и давить, как это было раньше — то ли успокоился и хорошо приготовился, то ли правда слишком устал. — Ну хорошо, молчите. Вот тогда мое предложение: я лично дам вам все официальные полномочия. Даже объявлю при всех. Так и быть, суйте всем в нос свои корочки, имейте доступ к информации, какая нужна, привлекайте сотрудников. В компетентности вашей сомнений нет ни у меня, ни у кого. Но! Действуете только по согласованию со мной. Всё, что добудете, всё, что разузнаете — сразу мне. Лично! Будете как бы мои глаза и уши. Но при таком условии: никаких прямых действий! никаких комментариев для общественности! никакой самодеятельности! Результаты расследования будут обнародованы только после тщательного анализа и только в том виде, который будет сообразен интересам королевства. Такие мои условия. Что скажете, господин Куталион? Господин Турамбар? — Звучит разумно. — Вот и я так думаю. Мне будет достаточно вашего слова — только прямого, без уверток. И сразу предупреждаю: никаких игр у меня за спиной. Надумаете финтить — обоих размажу по стенке. И дядя на пáру с комендантом вас уже не прикроют, — он закончил и, удовлетворенный произнесенной речью, стал ждать ответа. Звучал и выглядел очень спокойно, очень уверенно — будто действительно хорошо все обдумал и проговорил мысленно не один раз. — Нравится? — тихо спросил Белег. — Что? — не понял Орофер. Не понял и потому сделать ничего не успел: Белег качнулся к нему через стол и ухватил за запястье. От неожиданности принц дернулся, отшатнулся, попытался руку вырвать — где там. — Нравится? — повторил Белег, крепче сжимая пальцы. За прошедшие месяцы рука успела восстановиться пусть и не абсолютно, но достаточно для того, чтобы удержать и кого покрупнее. — Приятно дождаться возможности? Или лучше возможность организовать? — Полковник, да ты спятил? — выговорил изумленный Орофер и теперь уже попытался подняться, но и это ему не удалось. — Белег… — позвал вскочивший Турин. — Все такое неправильное вокруг, неуклюжее? Гномы, люди. Камень еще. Поменять бы? Навести порядок? Кто-то же должен? — с расстановкой перечислил Белег, не спуская глаз с дергающегося Орофера. Перечислил и пальцы наконец разжал. — Вот теперь — все! — Орофера по инерции отбросило на спинку стула, стул качнулся на задние ножки, но устоял. Орофер тут же вскочил и, схватившись за запястье, сделал несколько шагов к двери, — теперь ты допрыгался! Теперь даже не под стражу — в лечебницу! Для контуженных! Для скорбных разумом! К кровати привязать! Корлас! — рявкнул в сторону приемной, дверь тотчас затряслась, отчаянный голос адъютанта напомнил, что она заперта. — Сюда! Враг вас всех побери! Немедленно мне!.. Белег сел обратно на стул, убрал со стола руки и ждал, рассматривая опущенные шторы. Ошарашенный Турин столбом торчал рядом. — Что «немедленно», Ваше Высочество? — влетев в распахнувшуюся дверь, вытянулся по стойке смирно Корлас. — Немедленно!.. Орофер замолчал. Оглянулся на стол. Перевел дыхание и поправил воротник мундира. — Немедленно… Из приемной всех выведи. Совещание с оперативным штабом сдвинь. Пока на час. И сам выйди. И… — он замолчал, подумал еще, снова оглянулся, — нам нужен кто-то еще? — Эльмо? — предложил Белег. — Саэрос? Берен? — Услышал? — Орофер закрыл за адъютантом дверь и, все потирая запястье, вернулся за стол — теперь уже сел подальше, в свое кресло.14.09.490 г. 01 час 37 минут
— Ты его правда заподозрил? — спросил Турин, когда спустя два часа они вышли из дворца и наконец-то сели в бронемобиль. Пока ждали, Орофер сначала успокоился, потом снова обозлился, растерял свое самообладание и снова дал волю — и раздражению, и оскорбительному тону, и прямым и скрытым угрозам, и обещаниям всевозможных будущих кар. Потом снова взял себя в руки. Разговор по делу возобновился, когда присоединились остальные. Оторванный от каких-то своих дел Саэрос обругал всех еще из приемной, а когда зашел — замер, с неописуемым выражением зажмурился и обошел длинный стол по широкой дуге, демонстративно втиснулся между Белегом и Орофером. «Ты, верно, хочешь, чтоб меня вывернуло», — предположил он. «Попей воды», — посоветовал Белег. — Нет, это для наглядности. Для него слишком творческая была бы схема. Дело, конечно, было не в творчестве и даже не в самой схеме — в том, что с самого раннего детства и поныне Орофер никогда бы и ни в чем не нарушил установленный порядок. Он мог за закрытыми дверьми спорить до исступления, засыпать Тингола докладными записками, попеременно то веселя того, то выводя из себя; делать доклады, жаловаться официально, строчить проекты, подсылать для отчетов верных свидетелей всевозможных нарушений и иными способами пытаться донести свое категорическое несогласие с тем или иным текущим положением дел. Но никогда и нигде он не позволял себе публичной критики, не обвинял короля и при всех своих возможностях не делал попыток выстроить собственный, хоть сколько-то организованный лагерь соратников. — Значит, ваше мнение такое, — резюмировал Орофер, когда выслушали, обсудили и поспорили, — что гномов использовали втемную… — Эти двоих — наверняка. — Хорошо, с этим вроде согласны, — Орофер взглянул по сторонам. — Как и с необходимостью дальше разбирать их связи. Полиция с этим продолжит, а господин Барахирион использует свои знакомства… — Использую, — коротко подтвердил Берен. Немногословный и невозмутимый, он почти никак на происходящее не реагировал, даже смотрел куда-то в стол поверх сложенных рук — поверх сжатого кулака и лежащей рядом зарубцевавшейся культи (прикрыть ее протезом, или какой-нибудь накладкой, или просто приспущенным рукавом рубашки он никогда не считал необходимым); смотрел и молча слушал. — Разведка приоритетом работает по линии голодрим и по линии бывших пленных. Кстати! господа! а вы-то сами в число последних не попадаете? — По условиям нахождения согласно постановлению — нет. — А жаль, — с искренним сожалением заметил Саэрос, — это довело бы градус абсурда до предельного. — Полагаю, «абсурд» — слово не очень подходящее. Но допустим. По какой-то необъяснимой причине Саэрос входил в небольшое число тех, к чьему мнению Орофер всегда внимательно прислушивался, спорил редко и — в случае с Саэросом особенно — не замечал ни тона, ни сомнительных выражений. — …а пока вы предлагаете всем нам изнутри присмо… обратить внимание на сотрудников и посетителей дворца. Я верно уловил изгиб вашей мысли? — Верно. — И то, что мы всех поголовно опросили, вас не… — Опрашивали, — вклинился Турин, — с упором на то, кто что видел. А кто где был? — Это разные вещи? — Это разные вещи, — за Турина подтвердил Берен и добавил: — Я возьму материалы и просмотрю их. Отмечу тех, с кем нужно переговорить повторно. — Нет, я не спорю: у нас всегда хватало и идиотов, и бездарей, но чтобы отъявленные убийцы? Я думал, единственного выпихнули в отставку… Если что, Белег, я не про тебя! Белег взглянул на Саэроса и тот, хмыкнув, показал открытые ладони: все-все. — Ладно, без шуток: я понял. У нас потенциальный повод пособачиться еще и внутри себя — это, признаю, красиво. Попрошу только господина проверяющего пометить на полях: меня в городе не было, да и о многоумную голову нашего короля я бы только руку сломал. — Быть может, — заговорил тут Эльмо — задумчиво, словно прислушиваясь к чему-то далекому; медленно, кончиками пальцев перебирал, ощупывал вышивку на широких рукавах своей мантии, — отталкиваться нужно от попытки понять цель или причину произошедшего?.. Белег, мне кажется, или ты хочешь спросить что-то еще? Белег задумался. — Да. Хочу. Берен, что за история с вашей поездкой? — Нет никакой истории, — Берен чуть пожал плечами. — Тингол решил, нам надо совершить… Как это было сформулировано: «торжественный объезд земель королевства». — Создатель, что, как в прошлый раз? — поразившись, предположил Саэрос. — Нет. Не как в прошлый раз, господин мой. Тол-Гален, Земли Таур-им-Дуинат, Гавани Сириона, Нарготронд, Дориат. Может, еще что-то — никаких подробностей, только сама идея. — А зачем? — уточнил Турин. — Символические показушки? Берен снова пожал плечами, ничего отвечать уже не стал. — Возможно, хотел, чтобы все увидели Диора, — предположил за него Эльмо. — С тобой не обсуждал? — Со мной… Разве что упоминал. Вскользь. Что надо познакомить мальчика со всеми и, может быть, оставить его в Менегроте. Берен сначала опять никак не отреагировал, потом на вопросительные взгляды все же уточнил: — Говорю: никаких подробностей, только идея и примерный маршрут. И то, что к нам должен был приехать Маблунг. — Уговаривать вас, что ли? — Вообще-то непонятно, — заметил Орофер, не дождавшись иного ответа, кроме нового пожатия плечами, — для этого лучше было бы ехать кому-то из посольских. Или уж Галадону, если дяде хотелось размаха… — Или же он под предлогом хотел передать что-то особо личное — с Маблунгом… — Например? — Орофер не понял, посмотрел на замолчавшего отца, потом на остальных, а остановил взгляд на Турине — тот, в свою очередь, вопросительно кивнул Белегу. — Господин Куталион? — Не исключено. — Не исключено — что? И потом: мы как будто задачи распределили, а вот чем займетесь вы? — Орофер подождал и, видя, что с ответом явно не спешат, продолжил: — Я ошибусь, предположив, что какой-нибудь безрассудной авантюрой, о которой не захотите рассказать? Белег задумался, примеривая формулировку. — Я бы назвал это иначе. Но можно выразиться и так. — Прекрасно! А если завтра сообщат, что вы с господином Турамбаром тоже скоропостижно застрелились?.. — Тогда, — Белег помолчал, проигнорировал так и сверлящего взглядом Турина, посмотрел на закатившего глаза Саэроса, — тогда вводите военное положение. Готовьтесь. Пока не знаю к чему.***
02 часа 12 минуты
На этот раз на шум мотора выбегать никто не стал. Шевельнулись шторы на окнах, замелькали в просвете лица, взглядами проводили — и только. Белег и Турин поднялись по лестнице, задержавшись у почтового ящика: почти бесполезный все дни их проживания в доме, сейчас он оказался доверху забит конвертами, карточками и просто записками — несколько даже выпали и белели в полумраке на плиточном полу. Содержимое выгребли, забрали с собой. В квартире было свежо — от души надуло из форточки. Белег прикрыл ее, полил герань и походил вокруг стола — нечаянная корреспонденция рассыпалась на нем снежным ворохом. Он наугад открыл пару конвертов, заглянул в пару карточек: писали горожане, писали, что хотят обратиться, просили о срочной встрече, умоляли взяться за неслыханное, за страшное дело. Остальное наспех перебрал не вчитываясь: везде было то же самое; он собрался смахнуть все в ящик, но увидел там резиновое кольцо — эспандер. «Гарантия на 10 тысяч сжатий, или мы вернем Вам деньги!» гласил вкладыш, а доктор Курмин периодически напоминал, что ждет от Белега развалившийся от перегрузок снаряд. Но снаряд благополучно пережил уже и двенадцать тысяч и уверенно держал курс на тринадцатую — даже не треснул. Белег взял его в руку и принялся считать. На ста пятидесяти отвлек шум на лестнице. Не шум даже — породив одно лишь движение воздуха, открылась в неурочное время дверь парадной, и кто-то там, в тишине, вошел. Белег убрал эспандер в карман, вынул из кобуры «Карсид» и подошел к двери: погасил свет, отодвинул заслонку глазка, прислушался. Поднимались трое или четверо. Таились. За спиной выключилась вода, Турин чем-то загремел в ванной, забормотал и зашлепал по кафелю босыми ногами. Двое в темном — минимум один остался ниже на площадке — поднялись по пролету и остановились, рассматривая номера квартир. За спиной приоткрылась дверь, и Белег, не оборачиваясь, упреждающе вскинул руку. Снаружи донесся едва уловимый шепот и скорее не слухом, чутьем угадываемый тихий щелчок — взвели курок. — Что там? — выдохнул над ухом Турин, и в ту же секунду раздался оглушительный барабанный стук, а громкий командный голос потребовал: — Немедленно откройте! Стук повторился. — Откройте! Полиция! В просвете глазка показалась вторая фигура, и Белег присмотрелся, убрал «Карсид» за спину, оттянул собачку замка. На звук сразу обернулись, вскинули два револьвера. — Спокойно, — Белег на ощупь щелкнул выключателем — лампочка в прихожей вспыхнула, выхватив из полумрака на лестнице двух полицейских — околоточного и розыскного лейтенанта. Вперед полез Турин — мокрый, в исподнем, с намотанным на кулак ремнем. — Что такое, господа? Заблудились? — Поступил вызов, — прищурился офицер, разглядел, узнал. — От домовладельца. За дверью другой квартиры тем временем кто-то уже переминался, мигая слабым светом из глазка. Наконец залязгал замок. Босой и взъерошенный Халардон стоял на пороге квартиры в одних брюках и накось застегнутой рубашке и мрачно смотрел на вооруженных полицейских. — Предъявите документы. В квартире есть кто-то еще? — приказал офицер. — А что случилось? — негромко спросил Халардон. Одной рукой он придерживал дверь, другой держался за косяк — перекрывал то ли вход в квартиру, то ли выход из нее. — Он еще спрашивает! Он еще имеет наглость спрашивать! — донесся снизу, с лестницы, голос господина Гвириэля. — У нас среди бела дня короля убили, а он вопросы задает! Издевается! Хватайте его, господин офицер, даже не сомневайтесь! Говорю же, доподлинно уверен, что он шпион! Я сорока минутами ранее лично видел, как он в сопровождении неустановленного лица входил через ворота, предварительно отперев их! Хотя ключа ни у кого, кроме меня и дворника, быть не должно! А… Кстати… а господин Куталион, вы сами… — Вам, должно быть, приснилось, господин Гвириэль, — не повышая голоса, ответил Халардон и замолчал — встретил взгляд Белега. — Проверка документов, — с нажимом повторил лейтенант, слегка морщась от шума. — Пройдите в квартиру и приготовьтесь к обыску. Внизу щелкнула и скрипнула еще одна дверь, испуганный голос ниссэн Ливиэль стал спрашивать, что случилось. — Может, мне еще… — начал Халардон, но замолчал, все так же глядя на Белега. — Господин полковник Куталион! Господин капитан Турамбар! — снова заголосил господин Гвириэль. Оказалось, он уже шустро взлетел вверх по пролету и, наверное, полез бы прямо между револьверных стволов, если бы еще один розыскной — третий, что остался внизу, — не догнал бы его и не сдернул за рукав на пару ступенек вниз. — Я не решился вас беспокоить! Но сам не мог уснуть, стал очевидцем и счел необходимым заявить о своих подозрениях. Я не могу спокойно спать, когда под моей крышей живет преступник! Мальвис!.. — Отойдите, не мешайте розыскным мероприятиям, — второй офицер пытался спихнуть домовладельца еще ниже, но тот вертелся на месте и подныривал ему под локоть. — Мы так и поняли, — согласился Турин, придержал его за плечо, а полицейский наконец поймал, крепко ухватил за рукав. — Да что же это такое происходит! Что за шум среди ночи? — преодолев страх, поднялась на несколько ступенек ниссэн Ливиэль и теперь выглядывала между перил. Ее муж, пока невидимый, гремел чем-то из квартиры и настойчиво звал: «Ливи, Ливи, не ходи туда! Подожди!» В возникшей заминке — двое на площадке, словно в ожидании разрешения, косятся на Белега и мнутся на месте, господин Гвириэль упорно рвется в квартиру №5, его держат Турин и третий полицейский, а парикмахерская чета возмущается снизу — Белег видел, как Халардон быстро обернулся к кому-то в глубине прихожей, замахал руками, зашептал: «Стой! Даже не думай, спрячь скорее! Дай бумаги!..» — Так что с документами? — спросил Белег, за спиной снимая «Карсид» со взвода и убирая за ремень. Полицейские, услышав, словно приободрились, а револьверы тоже сунули в кобуры. — Вот, — Халардон протянул розыскному появившуюся из ниоткуда пачку бумаг. — Дайте, офицер, я сам взгляну. Документы были самые обыкновенные: удостоверение личности на имя Халардона Арминиона Хариона, 138 г. Светил, адм. р-н Рамдал. Метрика: мать синдэ, отец голдо. Гербовая бумага, подпись рамдалского офицера, настоящий штамп поверх фотографии. На фотографии все то же угрюмое костистое лицо — коротко остриженные черные волосы, светлые глаза и впалые щеки. К удостоверению прилагались разрешение на переселение в Дориат, регистрация по адресу и лицензия на работу хирургом. Белег потер ее между пальцев и посмотрел на просвет. — Да что вы, издеваетесь? Что вы там высмотреть хотите?! — раздался в тишине возмущенный голос, и из квартиры номер пять, из-под руки так и стоящего на пороге Халардона на площадку вынырнула женщина — невысокая и бойкая халадинка лет тридцати с небольшим. Темные ее волосы были небрежно заплетены в косу; на плечах поверх тонкой сорочки висела старенькая шаль. Белег присмотрелся, остановил взгляд на животе, и женщина инстинктивно прикрыла его руками. — Босиком куда!.. — с неожиданным будто бы испугом воскликнул Халардон и, шагнув следом, подхватил женщину под мышки — легко, как ребенка, оторвал от плиточного пола. Полицейские озадаченно замерли. Господин Гвириэль осел на вовремя подставленные руки, вытаращился и разинул рот. Снизу раздались какие-то ахи-охи и голос мастера Сормаса спрашивал: «Что? Что там? Что такое?!»; на лестнице появилась выставленная вперед щетка швабры, затем сам парикмахер. — Здравствуйте, сестра Ниниан. Не беспокойтесь. Я лишь хочу убедиться, что все в порядке, а у вас и у господина Гвириэля не будет повода для бессонницы, — ответил Белег, складывая бумаги и отдавая их Турину. Тот перестал с интересом рассматривать женщину (Халардон, подчинившись тычкам и шипению, поставил ее на порог, но отпускать не стал − плотнее запахнул на ней шаль, теперь уже демонстративно обнял) и зашелестел. — Господа, повода для беспокойства нет. — Если только вы уверены… — попытался лейтенант. — Уверен. Полицейские помялись еще, переглянулись с сомнением и, коротко козырнув, простились, стали спускаться. — Но… — попытался господин Гвириэль, — а как же… а… — Спокойной ночи, господин Гвириэль, — попрощался и с ним Белег, — ступайте в постель. — Спокойной ноченьки, − едко повторила сестра Ниниан, обращаясь разом и к домовладельцу, и к таращащимся снизу соседям. Понадобилось еще три с половиной минуты, чтобы лестница опустела. Потрясенный господин Гвириэль убрел, бормоча вслух и спрашивая себя, сможет ли Мальвис жить в доме с такой сомнительной теперь репутацией и какой пример это даст детям. Мастер Сормас пришел в себя и за руку утащил жену в квартиру — снизу до последнего слышался ее торопливый шепот. — Вроде бы все нормально, — резюмировал Турин, — настоящие. — Настоящие, — согласился Белег, забрал у него бумаги и принялся задумчиво похлопывать ими по ладони. Пара напротив напряженно за этим похлопыванием наблюдала. — Я слышал, вы хороший врач, доктор Халардон, — наконец произнес Белег. — Великолепный, — с вызовом поправила сестра Ниниан. — Значит, Рамдалское училище сильно сдало после вашего выпуска. В последние годы там учат только фельдшеров. — У меня талант, — угрюмо, но с таким же затаенным вызовом ответил Халардон. — У всех у вас талант, — заметил Белег, но, видя, что сосед совсем уж напрягся, вздохнул и протянул документы обратно. — Рекомендую употребить его на официальное повышение квалификации. Лицензию не придется показывать. Спокойной ночи. Сестра Ниниан метнулась через площадку и почти выхватила у него бумаги; сердито отпихнула Халардона и скрылась в темноте прихожей. Сам он задержался, но так и не придумал ничего лучше короткого «Спасибо». Из-за закрывшейся двери, перебивая друг друга, на повышенных тонах зазвучали приглушенные голоса. — Ты знал? — спросил Турин, когда они тоже вернулись в квартиру. Белег остановился у окна и задумчиво крутил барабан «Карсида» − слушал его короткие сухие щелчки. — Знал что? — Ну не про сестричку — тут слепому понятно. Про то, что наш заполошный угодил пальцем в небо. Белег вздохнул и поправил штору: трое полицейских, переговариваясь о чем-то, скрылись за углом Кирпичного проезда. Улица опустела. — Турин, ты же знаешь: спокойнее спится, когда известно, кто за стенкой. На дне большого чемодана под бельем и старой формой у Белега лежали отмычки. У «Халардона» — пожелтевшее групповое фото пятнадцатой медицинской роты Барад-Эйтель. Но, с другой стороны, в неспокойные времена неразумно было разбрасываться действительно хорошими врачами.
