(T)RUST!

Лимонное дерево. Янг бездумно шаталась по парку. Оголенные ветви молодых деревец и кустарников время от времени так и норовили зацепиться то за рукав, то за капюшон олимпоса цвета хаки. Поздняя осень в штате **** всегда была теплая, зимой снег вообще не выпадал, лишь за редким исключением были дни, когда в слегка морозном воздухе вальсировали снежинки. В руках у Аманды был дешевенький питьевой йогурт, который она все никак не могла «приговорить». Девушка вскоре решила присесть. Последние дни из головы у нее никак не выходил Эрик Мэтьюз. «Как же хочется с ним поскорее расправиться» — ловила себя на мысли Эми. Игра должна была состояться уже примерно меньше чем через месяц, но каждый день ею буквально считался. Он поплатится за все, что с ней когда-то сделал. К черту философию Джона, к черту шанс на жизнь, она мечтала оставить Эрика умирать, умирать подобно Адаму, только раз в десять ужасней. Да и страдания Адама, если поразмыслить, прекратились быстрее только благодаря ей же. «Интересно, этот легавый херов узнает меня вообще?». Как бы то ни было, Янг в любом случае будет рада этой долгожданной встрече. Если бы каждый человек, проходящий сейчас мимо нее на долю секунды смог бы прочесть ее мысли — все бы уже давно шарахались от нее, как от прокаженной.  А может, она уже была больна проказой? Душевной, необратимой. Больна и гниет заживо, но только изнутри? И никакой лепрозорий уже не в силах таким людям помочь, лишь остается грешнику молить о пощаде. Иногда Аманда вспоминала притчу бабушки, которую та рассказывала малышке перед сном. Мать Аманды часто уходила с целью «торговать собой», тогда за воспитание девочки бралась бабушка. Сколько же гадостей о своей матери слышал ребенок от пожилой женщины, страшно и представить. В один день Аманда могла слушать от бабушки красивейшие библейские нравоучения, а в другой день могла наблюдать, как эта же, казалось бы, роднейшая бабушка с ног до головы обругивала собственную пьянствовавшую дочь. Но одной из любимейших притч Аманды всегда оставалась притча о «Мытаре и Фарисее». Янг верила, что грешникам и таким недостойным, как она, падшим, потерявшим себя найдется свой уголок в райском месте, и молитвы таких будут по-своему угодны Богу. Всем своим естеством мечтала она стать лучше, перестать употреблять, как делала это, опять же, ее родительница. И у нее получалось. Девушка одно время перестала вообще быть похожей на себя, она просто существовала и, казалось, была безнадежна. В самый отвратный момент ее жизни Джон стал своеобразным лучом света в темном царстве, он вытащил Эми из героиновой дыры. Нередко Аманда вспоминала тот день, когда ее, с ужаснейшей ломкой, с адской болью в каждой кости и в каждом хряще Джон приволок в клинику Джилл. И чем же она ее отблагодарила? Выкидышем?... Наиподлейший поступок, совесть играла в ней и напоминала ей о ее вине каждодневно: во снах, в каждом жесте и некоторых повадках Крамера. Нет, Аманда себе этого никогда не простит, ведь он так мечтал об этом неродившемся ребенке... По ком горят звезды? Теплая вода бьет по шее, ключицам и груди, медленно она стекает по животу и ногам. Что может быть лучше расслабляющего душа. Аманда осталась одна, Джон куда-то отлучился и оставил записку на выдранном клочке бумаги, что-то наподобие «Ты остаешься за главную, меня не будет практически до вечера, займи себя чем-то, кстати, завтра с Марком мы продолжим готовить все к игре». Шатенка коснулась порезов на плечах. Щиплет. Но почти не кровоточит, немудрено, ведь они уже не такие свежие. Вот и запотевшее, покрытое серо-рыжими пятнами зеркало с размытым девичьим образом. Вмиг все становится четким, стоит только стереть влажный налет. Мелкие капельки безжизненно стекают, оставляют за собой множество дорожек. Как только Эми открыла дверь и вышла из ванной, прохладный поток воздуха сразу же обволок ее горячие щеки. На девушке были лишь светло-синие джоггеры и черный лиф, часто, когда Джона не бывало, Аманда расхаживала без футболок. На фоне играла «The Hand that feeds». Девушка уверенно подошла к зеркалу, взъерошила волосы и стала хаотично двигаться в такт песни: то она указывала пальцем прямо на свое отражение, то проводила ладонями по плечам и талии, активно покачивая головой, то ноги переодически переносили ее, казалось, такую легкую и воздушную. Да, зачастую производила она впечатление девушки дерзкой и, возможно, нагловатой, но музыка всегда делала ее собой, именно благодаря любимым музыкальным композициям Аманда могла по-настоящему раскрыться: цвела ее душа. Вдруг позади себя, у входной двери, шатенка узрела тень. Это был Джон. Со скрещенными на груди руками он наблюдал, наблюдал невозмутимо и загадочно. Янг словно облили кипятком: она прикрылась, попыталась сделать вид, что ничего не произошло, но все уже было очевидно и предельно ясно. А ведь она даже не услышала, как пришел мастер. Да, первое, на что обратил внимание пришедший — были увечья, а не перси и тело Эми. — Подойди-ка сюда. — вымолвил Крамер. Шатенка беспрекословно подчинилась, — Что это? — мужчина начал потирать раны на плечах Эми, надавливать на них, а затем и вовсе сжал ее тощие запястья. Янг буквально клялась незадолго до этого, что больше не будет таким промышлять, что не причинит себе боли, но сгущающиеся над ней тучи и давящие обстоятельства шептали ей как черти: «Сделай это. Сделай это вновь». Очи ее засияли, точно забитая лань смотрела сейчас на Конструктора, оленьи зеленоватые глаза-хамелеоны пытались вымолить прощение; ланиты ее побагровели, по ним стали медленно стекать тоненькие слезки-жемчужинки. Всю ее затрясло, как трясет при каком-нибудь страшном лихорадочном приступе, она безуспешно пыталась вырваться из рук учителя, что так крепко держал ее. — Я не смогла, прости! Прости! Прости меня! — выла Аманда, неестественно запинаясь, — Я дала обещание, я знаю! — неизвестно, сколько длился у нее этот приступ, но все это время Крамер хватку не ослаблял. Теперь она смотрела на него затуманено, неосознанно, но все понимала. Сначала она глядела прямо в душу Джону: так жалобно, так невинно. Потом Янг заострила внимание на губах мужчины: слегка сухих, бескровных. На лице ее читалось выражение: «Можно?..Ты ведь не будешь возражать, если я...», а Крамер и не сопротивлялся. Он наконец отпустил ее конечности, точно дал ей полную свободу действий. Конструктор едва ощутимо коснулся бархатного подбородка девушки и большим пальцем стал его поглаживать. Аманда робко приложила ладонь к щеке Крамера, щетинистой, по-милому колючей. Оставались считанные сантиметры. Во взгляде мелькнула нехарактерная для него, всегда такого серьезного и непреклонного, необыкновенная нежность. Аманда решилась и таки прильнула к устам Джона, столь желанным и вожделенным. Из несмелого поцелуй начал перерастать в страстный и напористый, мгновение это хотелось продлись донельзя. Ни у кого из них не возникало мысли «мы слишком далеко зашли». Послышался скрип пружин: пара села на раскладушку. Джон вновь заговорил вполголоса. — Зачем ты это сделала с собой? — было щекотно, щекотка даже отдавала куда-то в затылок. — Т-ты же в курсе, я пытаюсь с этим бороться, правда...я уже другая.. — Да, ты не та Аманда Янг, которую я знал раньше. Та Эми мертва, теперь передо мной ты, и новая ты нравишься мне гораздо больше. — Я ценю жизнь...я стараюсь ее ценить... — Вижу. Прошу, прекрати это делать. Хотя бы ради меня. — Хорошо. Я п-попытаюсь. — всем своим видом Аманда давала понять, насколько же было ей стыдно. Она даже не смела поднять головы, сидела потуплено, чопорно, будто не она минуту назад бесцеремонно лезла целовать Джона. — Взгляни на меня. Ну же, взгляни. — назревал очередной поцелуй. — Подожди. — Янг встала и в потемках направилась к проигрывателю, на котором светился лишь один жалкий синенький огонек. Она сменила диск, вставила другой альбом и промотала несколько песен. Негромко заиграла до прожилок знакомая «Closer». You let me violate you… You let me desecrate you… Аманда раскрепостилась; она фамильярно заулыбалась, подошла к Джону и расположилась у него на коленях. Тут же девушкой ощутился малость подрагивающий стояк. Шатенка даже и не помнила, когда в последний раз занималась сексом в трезвом состоянии. You let me penetrate you… You let me complicate you… Его глаза как незамерзайка, как горный апатит, этот цвет кажется слишком неестественным на фоне болезненной бледноты и воспаленных век Джона. Крамер поправил челку девушки и неотрывно продолжил изучать женские черты. Эми стянула с Джона пуловер, отбросила вещь в сторону и замерла. Ее позабавила линия мягкого рыжеватого пушка, что шла по всему впалому животу мужчины и заканчивалась где-то у пупка. *** Одежда неряшливо лежала на полу. *** I wanna fuck you like an animal. Это было полыхание, сгорание двух тел. Аманда забывалась в сладкой истоме и руками зарывалась в непослушные седые волосы Конструктора. Он же, в свою очередь, одаривал изящную шею Аманды и всю ее грудную клетку пронизывающими до самых костей поцелуями. Оба дышали громко и сбивчиво, как дышат обычно испуганные загнанные звери. Изредка моргала где-то холодным светом настольная лампа. Янг буквально наседала на Джона сверху, она частенько откидывала назад голову от удовольствия, светилась заразительной улыбкой. Периодические мелодичные постанывания девушки обласкивали слух Джона. Давно Крамер не испытывал подобного: рядом с Эми он явно помолодел лет на двадцать, его уже не мучила мигрень, нет, он даже не задумывался об опухоли в те моменты, когда его ученица была рядом. Возможно, гений-инженер просто не хотел признавать, что после затяжной депрессии и развода с женой его зачерствевшее каменное сердце смогло вновь полюбить хоть кого-то еще. Да даже старым его назвать было бы глупо. Кожа его пока не одрябла, напротив, она даже не казалась сухой, как у многих людей его возраста. От природы ему досталось действительно хорошее телосложение, просто рак сыграл с ним злую шутку и визуально сделал мужчину старше. Аманду буквально сводило в сладкой болезненной эйфории, бросало в жар, который, затем, концентрировался в животе и между ее ног. Она чувствовала на себе каждый вдох и выдох Джона, каждое его движение внутри себя. В закрытых красновато-опухших глазищах Крамера будто взрывались фейерверки. Рот его был слегка приоткрыт, он жадно глотал воздух, но все это доставляло ему неимоверное удовольствие. Они явно стоили друг друга, как Сид Вишес и Нэнси Спанджен, как Бонни Паркер и Клайд Бэрроу. Их столько всего объединяло и в тот же момент отдаляло друг от друга. Оба ощущали, как содрогались у них каждая мышца и каждая жилка, как пробегался по их спинам будоражащий табун мурашек. Янг слабо укусила Джона за мочку уха. Последовал шепот. — Помнишь, что ты мне сказал тогда?.. — О чем ты? — Ты отдашь мне все. Каждую клеточку своего тела. Помнишь? — Твои отметены на руках. Они из прошлой жизни?.. — Именно. И я в сотый раз отвечу. Да, черт возьми, я готова отдать тебе все. — Я знаю, Аманда Янг, я знаю…и именно поэтому для меня ты столь удивительна…