Черная вода

— Сколько еще терпеть эти муки?.. — риторически вопрошает восемнадцатилетний Уодсворт, наследник фармацевтической монополии «Уодсворт и партнеры», аристократ в двадцать первом поколении, красавец и талант, и эти красоту и таланты академическая дисциплина скорее убивает, чем способствует их природной эволюции. — Еще десять лет этой каторги. Семинары и лекции. Красная и злая рожа профессора Балея — их научного руководителя, и ожидания отцов — которые никто никогда не оправдывает. Конкурент тешит кол на голове у конкурента, гений — перекрывает кислород другому гению. И еще... просто ужаснейший дефицит девушек на факультете технологий. Они лежат на изумрудной траве в самом укромном внутреннем дворике у кампуса Лондиниумского университета. Вокруг — стены каменные как вечность, тени, пустые и безнадежные как пары, с которых они втроем сбежали, падают на их лица, потому что небеса над их головами в миг скрыли одиозно свинцовые альбионские тучи, предвещающие скуку настукивающего по нервам дождя весь целый последующий остаток дня. Переждать и надеяться на лучшее, или уйти, наконец-то занявшись делом? Каждый из них решает по-своему. Исаак с говорящей еврейской, некрасивой фамилией Фельдман, поднимается первым, отряхивая костюм. У него короткая аккуратная стрижка, что призвана сделать его слишком тонкие, аккуратные черты хотя бы немного более мужественными. У него руки музыканта, и слишком приятный, вкрадчивый голос афериста, а меж тем, он совсем не умеет пользоваться ничем, из того что имеет. Он думает, что проклят природой, хотя еще не догадывается, что она наградила его более чем щедро. — Я не засну сегодня, пока не закончу все семикнижье по «Введению в утерянные технологии». А еще мне надо успеть заскочить в анатомический театр в подвалы университета. А еще… — помочь отцу и трем бесконечно непохожим на Исаака братьям в их семейной венерологической больнице в еврейском квартале. Об этом Исаак умолчит, скажет просто, но слегка покраснев: уладить бизнес-дела семьи, потому они без меня не справятся, пропадут. Успехи медицины в своевременности ее применения все же. Джепетто Гарибальди и Уильям Уолтер Уодсворт и не шелохнутся, и пальцем не пошевелят, но переглянутся многозначительно. Этот взгляд означал: Исаак — хороший парень, но не ровня им, и это сквозит во многом. Но они рады, что даже несмотря на это, он — их друг. Никто как Исаак Фельдман из еврейского квартала Лондиниума, не умеет так понравиться учителям, договориться за считанные минуты до кровопролитной молодёжной дуэли так, чтобы она не произошла никогда, и честь каждого при том оказалась девственно сохранена. Никто как он не умеет врать и выкручиваться, и не только за самого себя, но и за них, Джепетто и Уилла. Исаак — хороший, надежный друг. — Кто-нибудь со мной: На вскрытия, в библиотеку? — он спрашивает, потому что все же хочет надеяться, хотя и знает ответ. — Не со мной, — умоляет его Уильям. У его отца в поместье сегодня светский прием, на котором будет сама племянница действующего короля. — И не сегодня, — растягивается на траве поудобнее, хрустнув позвоночником Джепетто Гарибальди. Он родственник Медичи, родственник Борджиа, и его крестили Сфорца. В его роду был философ Макиавелли, один французский король эпохи Меровингов и трое святых, два их которых — доармагеддонского времени, времен самого Христа. — Но завтра, да, завтра, мы в твоем распоряжении, Исаак. Исаак знает, что это ложь. Эти двое никогда не провалят экзамены, к тому же они вхожи в дома друг друга, они знают в лицо герцогов Ватикана и всю золотую молодежь Альбиона, которым можно перемыть кости за традиционным вечерним чаем. А еще у Уильяма есть лаборатория семейных технологических предприятий и лучшие профессоры всего Альбиона в кармане, чудесным образом объявляющиеся из ниоткуда в преддверии университетских экзаменов. И у обоих — Гарибальди и Уодсворта — талант, наследуемый, наверное с благородством крови. Они будут великими, а Исаак — нет. Возвращаясь домой, через знаменитый Лондиниумский мост, промокнув насквозь от дождя, Исаак умоляет единого бога Яхве убить его. По лицу Исаака это незаметно и вовсе: это самое интеллигентное и гордое из всех лиц, что вы могли бы увидеть. Это лицо остается непроницаемо учтивым всегда: на хамство, подлость, насмешку, потому что ненавидеть для него — означает проиграть. И все же Исаак знает каково это, умеет терпеть, ждать, презирать с откровенным с огнем в глазах, что для людей, на публику выражают сильнейший любовный жар. Но и любить Исаак тоже умеет. Ему так кажется. Анна Монморанси — одна из немногих девушек на их курсе. Альбиноская аристократка из обедневших — Исаак думает, что это было бы хорошо, эклектично, как в старых готических сентиментальных романах, которые, он к своему стыду, подобно хмурой, серьезно настроенной на тяготы жизни девице, читает в свободные от всего вульгарно земного, в насущного, ночные часы. Его деньги, ее титул. Их общая молодость. Они оба красивы. Может это и есть любовь? Исаак делает все зависящее от него, чтобы Анна успешно перепрыгивала с курса на курс, пусть и не имеет для учения соответствующих выдержки, характера, силы воли. Всем известно, зачем таких как она отправляют в подобные, мужские коллективы. Она белокура, нежна, и ей всегда весело. Настолько, что Исааку кажется, что иногда весь его напряженный как громоотвод позвоночник становится по-небесному, наркотически легким. Иногда можно не цитировать Ницше и не дышать Шопенгауэром, дабы почувствовать себя живым, или хотя бы не мертвым. — Уильям позвал меня на ежегодный благотворительный бал, Исаак. — Анна Монморанси расставляет точки над i получше любого гроссмейстера, совершающего блицкриг фигурами средней значимости в три метких последовательных хода. — Ты мой самый честный товарищ. Раз. Слышите силу удара? Это отваливается голова у ферзя и падает к ногам королей. — Я не могла не спросить у тебя. Это выстрел второй. И он навевает агрессивную меланхолию Иосифа Бродского, а еще Маяковского. Которые клянут потаскуху, но почему-то, мать их, на коленях, словно молят ее остаться. — … Ведь ты, Исаак, и его друг. И ты знаешь Уильяма куда лучше меня. Наверное так звучал самый оправданный в мировой истории бред Нюрнбергского процесса, когда младший офицер оправдывал грехи идеологией старшего. Ну, раз Гиммлер первый нажал на курок. Ну, раз Геббельс прокричал об этом на площади, а фюрер — написал об этом целую книгу, значит, все, кого мне доводится сжигать живьем в моих лагерных печах, горят там абсолютно законно, не так ли? У Анны великолепные белые кудри, вздернутый саксонский носик, и глаза цвета проливного дождя и тумана, вобравшего грусть Лондиниумских улиц. Исаак улыбается, словно ему говорят, что он выиграл в казино. — Тебе стоит согласиться, Анна. Уильям — прекрасная партия. — Ты правда так думаешь, Исаак? О, да. Думает Исаак. Он бы и сам себя никогда не выбрал, предпочтя себе Уильяма Уолтера Уодсворта. Но не озвучивает своей шутки, потому что не умеет шутить. Он вообще пользуется репутацией невеселого человека, да и сам с комом в горле заставляет себя оценивать чужой пошлый и поверхностный юмор. Задумавшись, Исаак проходит главный пешеходный Лондиниумский мост почти до конца, теряя самую надежную на этой планете возможность. Черные воды, в которые он смотрит, как почти ни на что в этом мире — сверху вниз — не выражают ничего. Все замерло вокруг, подозрительно тяжело молчит. Будто весь мир застыл в ожидании, чему же все-таки отдаться: колесам двухтонной машины аристократа, или этому безмолвию черной воды под ногами. «Зря ты так, единый Яхве. Я бы поверил тебе, будь ты злом. Сноси ты головы своих людей и разрывай их на части — я бы поверил. Потому что ты был бы честен. Но тебя нет, боже, и потому я просто обязан узнать, что посмеет тебя заменить. А если ты все-таки существуешь, мой бог, то ты сделаешь все, чтобы меня уничтожить. И только мы оба с тобой знаем правду — почему.» Яхве единый и его лики. Знаки, таящиеся в тихой засаде во всем человеческом... Ясное, белоснежное лицо Анны Монморанси? Уильям Уолтер Уодсворт и его миллионы? Гарибальди и его ленивая, неспешная гениальность, которой не нужны зрители, чтоб себя доказать? Нет. Нужно что-то еще. Не хватает деталей. Когда на первом этаже их поместья, в домашней клинике, простоватый и набожный врач отец ругается на иврите и пытается придумать хоть что-то, чтоб как-то облегчить страдания распростертому перед ним на столе сифилитику, Исаак набирает в стерильный шприц черный раствор, пробы которого он позаимствовал из фармакологических лабораторий семейства Уодсвортов. Уильям попросил Исаака подменить его на стажерском месте и подделать подпись под отчетностью всего разок. Второй. Третий. — Отец попробуй это лекарство. И через четыре часа боя жизни со смертью, агония сменилась чудесным воскрешением Лазаря из Вифании — Что-то из моих запасов. Несомненно. Только я мог создать подобную формулу. — Принимает поздравления коллег отец, глава семьи Фельдманов, вот только никак не вспомнит, как же он все-таки собрал чудодейственную комбинацию элементов препаратов. Он хлопает по плечу одного из своих старших, похожих на него внешне сыновей. — Ну, или ты сочинил, Иосиф? Признавайся! А Исаак удаляется, растворяясь во тьме, словно его не существовало и вовсе. Исааку снится черная вода Темзы, или еще чернее, та — что как ночное небо, в которое Исаак так часто вглядывается, будто ожидает что-то в нем найти, или глубь регенерационного раствора, похищенного у Уодсвортов. Такого поглощающего пространство и время черного цвета Исаак никогда не видел. Из черной пустоты к нему тянутся руки, и они сильнее, уверенней собственных, и потому Исааку придется, придется проснуться. И почему-то после пробуждения ему на редкость больно. Он жалеет, что не ответил бесконечно черной, будто собранной из пепла воде сердечным объятием. Это — глупое желание, но кошмарные сны порождают в наших полусознательных головах полный абсурд, символы которых не разгадать, которые на утро забудешь быстрее, чем бытность собственного далекого младенчества. Исаак роняет на подушку перед собой что-то похожее на слезы, но и они оказываются черными, и, благо, наспех включенный свет спас его, ибо явление света спасает от ночных надоедливых демонов, — и Исааку, надо признать, всего лишь показалось.