Черная вода

Если ранее Исаак всецело принимал на себя обязанности дипломата, то теперь он стал все чаще от этого отказывался. Встречи Уилла и Анны на его глазах казались чем-то невыносимым, предательством самого себя. Здесь, если пораскинуть мозгами, можно было что-нибудь сделать, безусловно. Уилл — наследник очень высокого полета, а Анна, несмотря на гордую, уходящую в века фамилию, вряд ли могла стать кандидатурой в жены, на которую с легкостью бы согласился честолюбивый отец Уодсворта. Исаака за эти годы узнали в доме Уодсворта хорошо. Как и всегда ранее, с любыми другими семьями, в которые он становился вхож, Исаак нравился чужим родителям. (А вот понравиться собственным всегда казалось куда более невыполнимой задачей.) — Присматривай за Уиллом, Исаак, — лорд Уодсворт говорил, что в долгу не останется, и Исаак кивал со смирением агнца. — Уилл склонен впитывать в себя все возможности, все соблазны этого мира и своего положения. Юноша Гарибальди — из той же породы. Я рассчитываю на тебя, Исаак. Исаак мог бы донести об Анне и Уилле, тем более что все после этого направилось бы именно в слишком благоволящее для судьбы Исаака русло. Свидания молодых людей зашли далеко, и как друг Исаак знал об этом слишком хорошо, и для аристократов это бы стало даже большим скандалом чем для набожной коммуны евреев. Но Исаак никогда не поступил так, чтобы навредить Анне, а тем более — Уиллу. Это противоречило самой сути его натуры и было выше любого определения боли. По мнению Исаака, именно таким должен был быть хороший человек, коим он сам, разумеется, и являлся. Но Уилл как-то появился на пороге дома Фельдманов, и это было так неожиданно, что Исаак было не на шутку встревожился: а не скончался ли старый лорд Уодсворт? Мать Исаака и его сестра с интересом провожают взглядом благородного юношу, которого не видели ранее никогда. Мать хлопочет, гонит домашнюю прислугу: нужно немедленно накрыть столы. Исаак распоряжается строго, предвкушая разговор крайне серьезный: — Только в моей комнате, и на втором этаже, — а эконому-дворецкому — шепчет. — И подберите вино подостойней. Из Ватиканских. — Ее любит и Гарибальди, — говорит Уилл сокрушенно, когда они, наконец, остались одни. — Ты знал? Исаак никогда не думал об этом под таким углом. Ему достаточно было того, что леди Анну Монморанси любят все, а она никогда не полюбит, кажется, лишь только одного Исаака. Стоило ли дарить свое особое внимание ее взаимным полуулыбкам с Джепетто Гарибальди? Пожалуй, нет. Однако, и все же. Если Исаак что-то не знает, то он это чувствует. Этот его тихий, никем не замеченный талант распространяется даже на освоение сложнейших наук: и пока что свое умение ставить правильные гипотезы Исаак однозначно поясняет случайный набором счастливых случайностей, от него не зависящим. — Ты хочешь вернуть ее, Уилл? — Исаак чувствует человеческую натуру насквозь. Но пока ему — двадцать два — и он и в это не верит, просто считает, что ему попадаются в жизни, все как на подбор, прозрачные, простейшие, одноклеточные люди. — Тогда сделай ей предложение. Уиллу это будет стоить невозможных трудов. Он как с цепи срывается: — Но ты знаешь, что я не могу! — Ты можешь, Уилл. — Исаак спокоен и монотонен как биение часов. — Ты — единственный наследник-мужчина. Даже если ты и попадешь в опалу на год или два, твой отец смирится тот час же, когда увидит новорожденного внука — второго наследника Уодсвортов на руках твоей Анны. Уилл смотрит на него с непониманием. Год, два, десять — ведь как-то это все же надо прожить? Что — Исаак хочет сказать ему — что Уиллу придется жить преподавательским ремеслом, на невесомые пожитки молодого ученного?! Исаак едва не предлагает ему денег прямо, но вовремя останавливает такой вектор собственной мысли. Это — откровенный садизм, зло, ощущение превосходства, и Исаак не понимает, откуда оно так мгновенно имеет способность зарождаться в его душе. Уилл требует от Исаака отправиться с ним в путешествие в Уэльс. Исаак думает, что это самая гиблая из всех стратегий — убежать прочь, и сработала бы она с Анной, будь та воистину нищей, и не будь она прекрасна собой, и не имей такую толпу обожателей вокруг. * И по прибытию в Уэльс, в самом начале их холостяцких каникул, Исаак понимает: здесь Уилл решает другие вопросы. — Я устал от отца. Я устал от Лондиниума и академии. От утерянных технологий и от трупов, которых мы разбираем чаще механизмов. Я устал от фамилии Уодсворт и очень — от Анны… Только тебе, Исаак, я могу в этом признаться. Это признание стоит того, чтобы бесцельно шататься по прекрасному Кардиффу, нырять в его злачные заведения как в затягивающее ко дну болото. Исаак отказывается от посещения борделя. Уилл говорит: — Это мой тебе подарок, старина. Это не так устрашающе, поверь. Исаак помнит, как впервые они познакомились с Уиллом: между стеллажами библиотеки Лондиниумского университета. Будучи первокурсниками, они горячо поспорили о принципах работы утерянной технологии нейронитей. Во мнениях в итоге сошлись, но едва не поссорились о другом: о законности применения. Потому что суть, она — в практике, в жизнях людей. Уильям утверждал, что нити негативно влияют на продуктивность работы вентромедиальной префронтальной мозговой коры, что повлечет за собой снижение моральной оценки событий носителя, делая из него настоящего психопата. Исаак парировал: доаргмагеддонскими нейрофизиологами доказано, что мораль — есть не более чем порождение эмоций, порождается она одинаковыми очагами нашей коры, а, значит, стоит задуматься над тем, что контролируемая руководством свыше психопатия, отсутствие сострадания и любви — есть естественным состоянием человека, чье критическое мышление одерживает верх над желанием, которое в зависимости от эпохи и конкретного положения вещей может иметь разные значения и последствия. Исаак еще не знает, что годами позже, он расплатится за эту утилитарную философию, воспитывая своего ученика, наделенного именно даром нейронитей — Дитриха фон Лоэнгрина. Лоэнгрин будет убивать даже тогда, когда не просят, и тогда, когда за ним не приглядывают — он будет убивать с особым удовольствием. Исаак не знает еще — что не все контролируется разумом. Но это — потом. А сейчас, не умея побеждать в чем-либо еще, Исаак планирует побеждать хотя бы в спорах. — Знаете ли, — а Исаак, даже шестнадцатилетний Исаак, был почему-то уверен, что наука — неминуемо дитя политики, а годы спустя идеология — неизбежно переродится в философию, и потому невозможно вот так как Уилл внедрять в эту великолепную эволюционно чистую последовательность грязную революцию неопределённой и двойственной человеческой морали. — Вот знаете: мораль, она изжила себя. Оставьте бессмысленность императивов Канту, что никогда за всю свою жизнь не покидал родной Кенигсберг, а меж тем был уверен, что чистота принципа применима ко всему тому миру, который он никогда не видел. Вспомним же великолепного Протагора, софиста, который отрицал само существование объективной истины, кроме единственной: правда — в форме, а не в содержании. И, таким образом, отвечая на излюбленный вопрос софистов: перестал ли ты бить своего отца, как бы ты не ответил — ты проиграл. Будешь плохим, как бы не выкручивался, если это будет нужно кому-либо выше тебя. — По-моему, вы рассуждаете как безнадежный мерзавец, — шестнадцатилетний Уилл был готов уже перейти к разговору на кулаках, так надоел ему этот парень семитской внешности, который ни во что не верит и все презирает чуть ли не с первого тезиса и спора, и более того — смущает всех вокруг себя, делая вид, что он раскрывает всем глаза. Воображает, небось, из себя Платона, или, того и гляди, целого Сократа! Исаак протягивает ему руку первый. — Фельдман. Исаак. — Лорд Уильям Уолтер Уодсворт. — Уилл несколько перегрелся в споре, что не может не высказать колкость, проверяя на прочность Исаака еще дальше. — Так вот оно что, Фельдман. Вы — коммунист? Тогда вы открыли мне свои карты. — Ни в коем случае, — улыбается Исаак, пропуская мимо ушей грубость, связывающую его говорящую фамилию с очевидно приемлемыми для его народа политическими взглядами. — Вы похожи на коммуниста куда больше в своей жажде навязать общественное добро каждому еврейскому борцу за независимость. И они оба взорвались со смеху. Это последний раз как Исаак помнит, что он еще пробовал шутить, улыбаться честно, по зову души и ему это нравилось. — Мы станем друзьями, несомненно. — Сказал шестнадцатилетний Уилл, на сей раз сердечно сжимая тонкую еврейскую, почти дамскую, ладонь. «А затем — врагами, потому что это единственный настоящий эволюционный виток перезревших товарищей.» Исаак никогда не признается в этой интуитивной истине, пришедшей ему на ум тяжеловесным откровением. А теперь… кто бы мог подумать, что в прекрасном историческом, почти не утратившем свое доармагеддонское сияние Кардиффе, Уилл говорит с ним только а борделях?! Впрочем, и Исаак не хочет терять своего. — Зачем ты делаешь это, Уилл? — пальцы Исаака смыкаются на шее и затылке Уилла. Но он не хочет душить его, пока уж точно, а притягивает к себе. Кардифф окутал вечер пятницы, и в этом порочном районе для местных обитателей, поцелуй двух молодых мужчин станет привычным делом, а не поводом для ужаса, как в пуританском, чистоплотном Лондиниуме. — Не теряй себя в этой пустоте, Уилл. Уилл не отталкивает Исаака, но и не принимает глубоко. Исаак почти как женщина, если посмотреть на это философски. И, наверное, если бы он и вправду родился женщиной, то Уилл бы хотел заиметь себе такую любовницу: умную, честную, умеющую говорить и молчать, когда это нужно. Красивую. Исаак красив, но не той красотой, которую оценили бы женщины, до поры до времени. — Ты предлагаешь мне себя? — Нет, Уилл. Это ты предложил. Что за софистика, не находишь, свои страсти наделять моим именем? Уилл целует его, прижав к холоду гостиничных стен. Теперь уже он поцелует первым. Огонь свечи на белых стенах играет тенью, и Уиллу кажется, что темнота в комнате бессердечно давит на них, словно третий лишний, и даже хочется сбежать, передумать свое решение. Но Исаак, лежащий под Уодсвортом, теперь уже полностью обнаженный, говорит, что однажды всех их поглотит неизбежный мрак, и это станет концом для всех. Смерть равняет всех. — И не нужно быть коммунистом, чтобы это знать, Уилл. Это техно-пуританская эпоха — такая отвратительная. Уилл не понимает, о чем это он, и всякий раз в такие моменты ему кажется, что Исаак слишком похож на женщину, извращенным мышлением и хитростью подачи, и это хорошо, потому что играет в пользу Уилла. А что будет завтра — Уилл не подумает этой ночью. Он слишком пьян, и Исаак, наверное, (Уилл надеется) — тоже.