Черная вода

Теперь Уилл слышит отовсюду: Исаак Батлер, Исаак Батлер. Его, Фельдмана в прошлом, даже транслировали по телевидению несколько раз, а вот инвестора Исаака, его таинственного покровителя — все никак нет. Это было действительно интересно. Исаак годами демонстрировал себя как мог, где угодно и в любом контексте, всячески оказываясь к месту и не очень в любой научной тусовке. Не имея ни имени, не соответствующих денег. А талант — это дело такое относительное, когда его не чем подтолкнуть со спины. Не так ли? — Уилл… — говорил когда-то Исаак, лет восемь назад. — Уилл. А ведь я готов пойти совершенно на все, знаешь? Уилл думает, что в окружении стекла курильной комнаты, окутанные сизым туманом, никто и не заметит, что Исаак вовсе не дым обыкновенных сигарет вдыхает. В преддверии очередной конференции, чтобы вовсе не так страшно было снова занять второе или третье место. Наверное. Чтобы что-то сияло изнутри темных глаз, которые, вопреки юному возрасту Исаака, тусклые как у пережившего несколько войн сорокалетнего старика. — Тебе кажется, — отрезает Исаак, улыбаясь, — под кайфом здесь только ты. Тебе скучно, а я здесь ищу работу. И действительно. Уилл даже не старается. Диссертационная работа по экспериментальной базе его семейной компании пишется, и очень успешно. Исаак одет даже лучше чем требуется для подобного мероприятия. Но наряд не важен. Открыты тонкие бледные запястья. Верхняя пуговица тончайшей рубашки расстегнута, открывая взгляду одну из самых белых и изящных шей, что искушенному Уильяму доводилось видеть. В такие моменты Уильяму даже немного грустно, что Исаака пришлось бросить. Пока они все еще друзья. Исаак еще не уехал в Кардифф, погружаться в раскопки радиоактивных земель собственными руками. Уильям еще не женился. Уилл пока и не знает, на что пойдет Исаак, дабы преуспеть. Вордсворту как-то и кто-то из престарелых друзей отца намекнул на то, что Уилла сопровождает такой красивый, как черноглазый демон со врубелевского полотна, молодой аспирант. Кто же это? «Зачем ты делаешь это со мной, Уилл?» Вслух не прозвучит никогда, потому что это означало бы признать себя самым уязвимым звеном пищевой цепи. Исаак с какой-то судорожной, оскорбленной, почти дамской робостью выслушивает пошлости, но вечеринку он не покинет никогда, даже когда какая-то случайная, увешанная россыпью роскошных фамильных перстней рука ненароком мазнет по красиво очерченному острому плечу Исаака чуть навязчивей, чем это будет позволено искусством великосветских манер. …А еще они с Исааком даже дьявола вызывали. Раз или два, прирезав то ли охотничьего пса, то ли пойманную лису, то ли черную курицу. то ли все это вместе — Хочешь обезглавить девственницу? Вот тогда дьявол действительно придет… Исаак всегда так мрачно шутит, но до чего же странно: всю эту латынь заклинаний он знает на память. Уилл под опиумом, и ничего не соображает настолько, почти что так чтобы согласиться. Исаак всегда останавливается за секунду до, глядя на Уилла, насколько все для него реально и возможно, насколько далеко он может зайти. Уиллу было интересно. Почти так же как тогда, когда Исаак очаровывал отцовских стариков за ужином, нравясь всем, не прилагая усилий, не перешагивая известную грань. А Уилл наблюдал, любовался, как гаснут дни в глазах его любовника, и в глазах собственных. Но корень зла, наверное, не в этом. — Этот еврейский квартал, — говорит Исаак, заканчивая с сигаретой. Глядя как за стеклянной стеной курилки до них доносится очертания финала очередного постороннего ученого выступления, такого очевидного, что и смотреть не на что, и потому они с Уиллом здесь, курят. И снова — чистейшее звучание англо-саксонской фамилии. — Я бы сжег его дотла. Может, только потому что я не приношу по-настоящему больших жертв, в моей жизни не происходит ничего великого. Готов поклясться: если моих слов не слышит вечный Яхве, то их лучше кого либо понимает дьявол, почти такой же смертный до самого судного дня как и я. — Ты бы сжег отца и мать? — Уилл действительно под кайфом чтобы такое спрашивать. Просто Велиала они уже вызывали, а Асмодею приносили жертву. Уилл понимает, что Исаак — это бездна, из которой не вынырнешь, дурной сон, который лучше забыть. Вордсворт спрашивает. А… Марией пожертвовал бы? Голос Исаака перекрывают бурные овации очередному аспирантскому выступлению. Исаак всегда знает, когда наступает тот самый момент, когда нужно оставить вопрос без ответа. И даже улыбнуться так в это время, чтобы по бледным губам — не прочитать ничего. Или Уиллу просто все это параноидально кажется, и ему безумно жаль, что он слишком рано разорвал их еще и вовсе не изживший себя, не успевший выгореть изнутри роман. Когда Исаак исчезает, а вернувшись, становится для Уилла еще более далеким чем для человечества Terra Incognita, Уилл понимает, что лучше бы обзавестись броней погуще, да заборами повыше, да пусть при помощи Исаака Уилл и может похвастаться самой крупной сделкой с момента смерти своего отца. Теперь Уилл окончательно победил в борьбе своей родни за семейное дело, совет директоров, состоящий сплошь из дядюшек да кузенов, знает: у Уилла прекрасный управленческий дебют, лучший контракт с иностранным инвестором, который можно было представить на старте. Но память воскрешает прошлое при каждом перешептывании за спиной. Каждый раз, когда Исаак (теперь уже Батлер, не Фельдман) не выходит на связь, исчезает, в своей лучшей новомодной традиции. Или когда Уилл слышит доносящийся вскользь из динамика мобильного вязкий, как белый шум, тихий голос этого загадочного человека, находящегося в горизонте событий Исаака отныне всегда, но никогда не попадающего в поле зрения Уодсворта… Наконец, Уилл встречается с Гарибальди. Гарибальди, кажется, простил ему Анну, возможно, потому что сам стал чем-то важным, уже вдалеке, в Ватикане, хотя, впрочем, так и не женился. Зато, кажется, теперь имеет прямое отношение ко внешней разведке последнего правительства мировых праведников. Что-то связанное с тайной полицией. (Вордсворт всегда забывает, как это правильно называется. Каждое государство выкручивается по-разному, нарекая черное белым.) Они встречаются в летней резиденции Уильяма, пьют великолепный чай и, конечно же, виски. И думают, думают, думают. Как же скрыть нечто так сильно их объединяющее, даже во все времена такой личной и продолжительной ссоры. Общий враг объединяет. А еще объединяют Эксперименты. После ряда террористических атак со стороны мафусаилов, виновники, в основном, впрочем оказавшиеся людьми неподготовленными, неизвестно как взявшимися за оружие. Словно все они бежали хаотично, будто от внутреннего междоусобного восстания, откуда-то глубоко из-под земли. Словно из личного Ада. Конечно же, поступить с беглецами законно было невозможно. Запретила королева Бригитта. Это вызвало бы общественный резонанс. И потому один из ее уважаемых тайных советников, лорд Вордсворт старший, тогда еще все доживающий свой век, назвал самую эффективную опцию: предложить пленников науке. Удивительно, но посоветовавшись с кем-то в кулуарах, королева Бригитта, известная своим легендарным гуманизмом, не отказала, словно кожей ощущая приоритеты настоящего времени, как и то, чем будут жить законотворцы завтрашнего дня. Политика — штука тонкая, верно? И сегодня: им, Альбиону и Ватикану, нужны технологии. Люди-киборги. Совершенное оружие. И лучше бы их сооружать из кого-то более сложносочиненного в смысле биологическом и регенерационном, чем из простых терран. Слабых людей, которые не проживут и сотни своих жалких земных лет. Ну а завтра, если потребуется, они повесят грехи прошлого на кого-то менее удачливого чем они сами, ну а сами отмоются рукопожатием нового политического хода. Проблема была в следах. Кто-то из лордов был неосторожен, ибо глупый и почти беспочвенный слух всколыхнул Европу, почти погладил западную границу Империи, дотронувшись до высокогорных иштванских границ, и потому виноватых все же следовало бы найти… — Я знаю, как убить двух пташек одним выстрелом. — Сказал Гарибальди. Когда его близкий родственник ди Медичи поднялся, Джеппетто потерял все, что делало его человеком, кроме того, что оставляло в нем ученого. Служба на Медичи, присяга ему, обязывала быть тем, чем другие не были. Как выразился бы Иосиф Бродский. — Ваши, сказать бы мягче, слаще, так называемые, альбионские банкиры охамели. И для нас это очень кстати… А все потому что… Альбионские банкиры всегда были еврейскими. Промежуточное звено между аристократами, палатой лордов, и плебеями. Прекрасная возможность успокоить амбиции евреев — подбросить им денег в глаза, как песок, и их зрение перестанет быть острым. Это — тоже шутка королевы Бригитты, и над нею смеялся, кажется, старший Уодсворт, а затем передал ее сыну, ибо это — не только августейшая воля, но еще и правда очень смешно. Но смех становится тихим, почти шепоток, когда теория греха должна перейти в практику злодеяния. Уилл сразу понимает в чем дело, не сводя глаз своих с Гарибальди. — Ты хочешь подставить Исаака, Фельдама? — или он уже не Фельдман. Совершенно неизвестно, что Исаак такое последние года два. Вокруг него последними временами вьются слухи, скандалы, интерес всех тех, кому он всегда был даже не безразличен — а тошнотворен. Уилл давится кашлем, дается крепким напитком, думая по-светски пошутить, подсластив горечь момента, но краем взгляда пытается нащупать в просвете дверного проема, не слушает ли их Анна, жена. Прошло много лет, а Уилл все же не планирует их встречи. Анна все так же красива, или почти. Гарибальди — все тот же богатый мерзавец — нет, еще больше. — Ты что, планируешь подбросить в земли под крематорием и моргом, или чем они там будут богаты, Фельдманов, что-то из останков, которые не поглощает огонь, или случайно забытую драгоценность кого-либо из мафусаилов? Какая остроумная шутка. Да, Уилл Уодсворт сам себя насмешил. Вот только Гарибальди не смеется. — Я серьезно, Уилл. Он давно хочет тебя подставить сам. Как возможно? Когда бы он успел. Они последний раз то и виделись год назад. Однако, Исаак помнит на память дни рождения Уилла и Анны, его дочерей, день рождения Гарибальди. Шлет подарки — один изысканней и уместней другого. Исаак — самый щедрый человек на этой планете, после того как у него появилась такая возможность. Предупредительный, разумный, толковый. Более чем когда-либо. А, возможно, это лишь расстояние, взаимное наличие денег и власти, а также неумолимо бегущие вперед годы, делают их отношения лучшими, чем они бы могли быть раньше. Сложный вопрос. Но Гарибальди протягивает бумаги. Точную копию контракта предприятия Вордсвортов. Уилл реагирует молниеносно. — Это ты охамел, друг мой. Ватикан рискует шпионить за международной коммерцией Альбиона. — Уильям, ошарашенный, даже поднялся с места. Со своего любимого кресла на веранде своего прекрасного дома. — И если Ватикан имеет вопросы к правомерности, попирающей международные торговые пакты, то и решайте это, Гарибальди, своевременным обращением в законном порядке… — Остынь, Уодсворт. Что ж это у альбионцев присутствует такая очаровательная привычка, обделавшись, превращаться в бюрократов? — Гарибальди примирительно поднимает ладонь, дабы показать единственному подскочившему к ним дворецкому, что со всем благородные лорды способны справится сами, даже с такой бытовой трудностью как разбившийся хрустальный бокал для виски, или с такой непостижимой задачей как разлить чай в элегантные, расписанные вручную чашки из фамильного сервиза Вордсвортов. — Уилл. Я помогаю тебе. Перехватив местную корреспонденцию по твоему делу в западной Европе я заметил неладное: Исаак подставит тебя. Он имеет дело с мафусаилами Империи, с тираном Германики. Он женил свою сестру, — помнишь такую нежную, простоватую девочку, которую Исаак повсюду таскал с собою на университетские вечеринки и конференции? — он женил ее на одном из маркизов венгерских, на Кадаре-старшем, а, после, говорят, вытянув из него доступ к доармагедонноской технологии ядерных спутников, убил ее, погрузив самого маркиза Кадара в безумие страшной паранойи? — Что ты несешь, Джепетто?! Боги! — у Уилла голос дрожит совсем неприлично и откровенно. — Я не верю ни одному твоему слову. Ни единому! Это не может быть правдой, потому что для такого крайне нереалистичного взлета, на который не способен даже ты, ведущий под руку Медичи, и я — ведомый за обе руки отцом и прямыми потомками ее Величества королевы Бригитты, для такого взлета, о котором говоришь ты, дорогой мой Гарибальди, нужно идти за руку, на равных, с самим дьяволом, которого ты, как человек науки, прекрасно знаешь, не существует… Или… Уилл не может остановиться. — И да, Исаак бывает несколько вульгарен, самолюбив и обидчив, да похлеще любого наследного принца, но он никогда не навредит женщине, тем более своей сестре. Возможно, он — плебей и даже несколько — шлюха, но он — не подлец. — И как ты пояснишь смерть его погибшей невесты Ревекки Катц, и ее предварительное завещание в сторону Исаака по средствам ее семейного траст-фонда, гарантирующего конфиденциальность транзакции? — Иди к черту, Гарибальди! Повторяю: это — невозможно. Проклятие… А Гарибальди и правда начал расследование, а, возможно, просто начал развитие собственной лживой политической стратегии. Уилл уже не в чем не уверен, но рождение дочерей и теплые, нежные супружеские ночи с женой, заставили его стать мягче, забыть о каких-то старых, бессмысленных обидах и страхах. Почти забыть, чем они были с Исааком, и как низко могли бы пасть однажды. Да, и в конце-то концов. Сколько раз Исаак Фельдман мог сделать ему, Уиллу, больно, и даже право бы имел, по-мужски и по-человечески. За Анну, за их отвратительно оборванный роман с Уиллом, за то как Уилл с легкостью нанял и с не меньшей легкостью заменил Исаака другим кадром в лабораториях своего отца, просто потому что фанатизм и инициатива Фельдмана на том уровне принятия решений была излишней… Исаак уступил ему тему диссертации, а также был более чем щедр в своем международном контракте с предприятием семьи Уодсворт. И если даже, что очень вероятно, Исаак достиг этому благодаря воли своего загадочного любовника, то каким образом это знание должно прикасаться к бытию Уилла?! — Я попрошу тебя покинуть мой дом, Джепетто Гарибальди. Мой дом никогда не был источником интриг в той мере, о которой просишь меня ты, и не станет им и сейчас. А если тебя волнует успех Фельдмана, вызови его на дуэль лично, а не подбивай на это меня, вкладывая в мою руку нож, и советуя нанести удар со спины. Джепетто был готов у такому исходу. И потому он лишь оставил на столе бумаги и сделанные какими-то шпионами фотографии. Исаак ведь работал над кое-чем крайне секретным в собственном морге. Будучи настолько уверенным в своей безнаказанности, что осмеливался сшивать их совершенно все еще живых людей кое-что… возможно, что-то куда менее живое, чем это может на первый взгляд показаться. Изучи, Уилл. У тебя есть все время этого мира. А я убираюсь в Ватикан, потому что здесь становится небезопасно. И тебе, лорд Уодсворт, советую. Мой дом в Милане всегда готов принять тебя более чем надолго и радушно. Тебя. Прекрасных дочерей. И Анну. До сих пор Джепетто не произносил ни одно другое имя на свете так как ее имя. Анна — одно из самых популярных пост-армагеддонских имен, но только Анна — жена Уодсворта — звучала из уст Гарибальди так, словно ее одну так звали. Ни Аня, Annushka, на модный имперский манер, ни Аннет, как окликали бы ее подруги из Королевства Франков. Конечно же, никогда не Энн — как у варваров-северян. Только Анна. Анна. К сожалению, больше не Анна Монморанси, а Анна Вордсворт. Благо, живем мы в ужасном мире, в котором это — поправимо. Все — изменчиво, и даже — это. Старшая дочь Вордсворта, крошка Викки, подбегает к оставшемуся в тягостном одиночестве отцу, рассматривающего невидящими глазами оставленную Гарибальди шпионскую сводку. — Папа-папа-папа. Иногда, Уилл забывает, что его можно так называть. Иногда ему кажется, что ему все еще двадцать три: он тайно продолжает позволять Исааку ему отсасывать, и открыто добивается Анны Монморанси, которая, кажется, все никак не может понять, на какую же лошадь на этих экстремальных бегах ей сделать свою ставку. Иногда, Уилл думает, что это — сюрреализм: ему не может быть двадцать девять, он не может так внезапно оказаться главой семьи Вордсворт, доктором наук университета Альбиона и… отцом. — Что, дорогая? Да, моя Викки? — Папа-папа-папа, это — правда, что мы поедем на целое лето в Ватикан?! А я — слышала. Слышала — все! Наверно, он сейчас заставит свою доченьку плакать, прозвучав слишком грубо, жестко ей отказав, как никогда не должен отказывать отец. — Нет, Виктория. Хорошо бы нам никогда там не оказаться. — Но почему, папа?! Скорее небеса разверзнутся. И это ненавистное, добавляет, родительское. То что любой ребенок возненавидит особенно сильно, пока не станет совсем взрослым, пока не разочаруется сам. Однажды, ты вырастешь, Викки, и я обязательно тебе расскажу. — А если… если… — она услышала и правда что-то, но не вполне понимает, что несет. Виктории всего пять. — А если я душу продам, то мы поедем в Ватикан? — Это вряд ли, моя дорогая юная леди. Душа дарована нам единым господом, ее продать, украсть, отдать или подарить, абсолютно невозможно. Уильям вздыхает. Скорее всего только такие сделки с небесами и помогают. Но он так надеется, что никто из них, из Вордсвортов, никогда не соприкоснется с подобным. С миром где любой человеческий закон отступает, пятится в ужасе, уступая божественному а боги — возьмут самую страшную плату возьмут — авансом