Черная вода

Неужели Мария не может понять такие основополагающие необходимые вещи? Исаак не понимал искренне и честно. Как важно это все-таки вопреки всему выжить? Даже если все боги собрались именно над твоей головой для того, чтобы не позволить этому произойти. Наверняка у такого злого рока всегда есть веская причина для подобного мироздания, замысла. Вот только того, участвующего, играющего внизу, в тараканьих бегах на деньги, это не должно интересовать. Отмотаем на год назад, словно пульт и палочка дирижера — обе — в наших надежных руках, словно мы — те кого не волнуют категории пространства и времени. Наверное, что-то все же меняет в твоей голове — понимание того, что проживешь ты три, а то и больше сотен лет. Молодым. Со здоровьем двадцатилетнего тирольского пастуха, никогда не дышавшего ничем иным кроме как кристально чистым альпийским воздухом и прекрасными горскими песнями, спетыми твоей белокурой Гретхен. Потому мафусаилы и терране не могут быть равными никогда, что бы там не придумывали бы себе люди c обеих сторон. Вы по разную сторону баррикад, пока кто-то живет однодневно, а кто-то сотни сотен лет. Равенства, кажется, вообще не существует, и существовать не должно. А вот боги — просто обязаны существовать. В позвоночнике, мозгу и сердце Исаака — микрочипы, ответ найденным на Марсе нано-бактериям от лучших доармагеддонских ученых, чьи имена были стерты, и в том числе усилиями братьев Найтроудов. Каин как всегда был немногословен — Исаак знал, что до поры до времени. Каин говорил, что эти технологии создавались для людей из наивысшего офицерского эшелона их армии, которая и разбила, к примеру, обе Америки блицкригом за одиннадцать дней. Как Гитлер когда-то — более тысячи лет назад одним махом сожрал несущественную тогда и не существующую ныне Югославию. — Я уже знаю твой вопрос, — сказал Каин Исааку. — Нет. Мы никогда не допускали, чтобы человек одновременно внедрял в себя сотворенные нами чипы, и при этом вкалывал в себя кудлак-бациллы. Законы, репрессии, казни, автоматизация программ самоуничтожения — одним словом, мы это контролировали. Каин явно не хотел рисковать и пробовать обращать Исаака в метаселанина. Каин никогда не комментировал почему. Дабы Исаак не стал едой Каина, когда голод крусника окажется невыносимым, а кто-либо из их изворотливых врагов из будущего обязательно этим воспользуется, придумав для них что-то вроде вечной одиночной камеры на двоих. Возможно, и это пугало и завораживало одновременно: Каин не хотел делать из Исаака вампира по той же простой причине, почему Дьюла не хотел рисковать Марией. А, вполне возможно, у Каина просто не было времени. Операция свершилась потому, что внутренние органы Исаака — все, без исключения, пострадали от техногенной чумы. Ты никогда не чувствуешь как она сжигает тебя заживо изнутри. Как незримая сила радиоактивного облучения или все еще существующий, слишком хорошо знакомый человечеству во всех эпохах рак. Просто однажды, когда подступивший к горлу кашель наконец оказался куда хуже обычного, и по углам рта потекла густая пока все еще красная кровь, Исаак подумал лишь об одном. Эпицентром его мыслей не была семья, оставшаяся в Альбионе. Это не была жизнь, полная власти, к которой он, все-таки всеми правдами и всякой ложью дорвался. Это не была Мария, которая после смерти Исаака осталось бы совсем одна. Которая к тому времени была живее самого Исаака. Он схватил скальпель, лежавший на столе рядом (они с Каином были в который раз обитали в очередной новой лаборатории в Цюрихе), и застыл на миг от ужасающей, сковавшей его боли. Губы Каина тронула невесомая улыбка, словно перед ним и не умирал никто. Словно Исаак и не захлебывался кровью перед ним. Словно Каин не остался бы без авторской методики Исаака — один на один со своим вечным гниением. Словно он ждал, что Исаак попытается забрать на тот свет и его. Потому что к финалу доберутся лишь они оба. Или — уже никто. Каин не настаивает на том, как будет лучше. — Смотри, Каин, вот она — формула. — Исаак чертит ее скальпелем на своей оголенной от рукава руке и совершенно точно готов умереть. * Когда Исаак просыпается, он узнает, что Каин сам его прооперировал. Встретил он его все той же улыбкой, когда у Исаака едва открылись глаза, но был он уже не совсем собой. А когда Исаак скажет первое слово, Каин будет рядом. Подсядет ближе, к нему на операционный стол. Исаак понятия не имел, что Каин ли, крусник ли, полковник ли Найтроуд, был способен резать человеческое тело как врач. Исаак все еще почти ничего о нем не знал. Исааку почти тридцать, Каину — тысяча лет. — Ты уже… делал это… кому-то до меня? Исаак слишком слаб, дабы фильтровать далекоидущей, хитромудрой своею политикой каждое свое слово, каждый вопрос, как обычно. — Не пытайся вставать, я помогу. — Сказал Каин. И Каин, правда, был единственным существом рядом. За окнами операционной разбушевалась метель и она била в воспаленный мозг каждой опавшей с неба снежинкой. Исаак думал, что это почти конец, настолько болело все внутри. Или, что значительно хуже, он уродливым и беспомощным. Нет. Только не это. — Мне кажется, я хочу умереть, Каин. Впервые, по-настоящему. Просто провалиться во тьму. И бороться не хочу. Ничего не хочу. Не смотри на меня такого, молю, это самое подлое, что ты теперь можешь сделать… Исаак понимает, что не представляет, какой он теперь — под намокшими от все еще вытекающей из него крови, бинтами. Привыкнешь. Это только первая сотня лет боли — так. — У меня… теперь черная вода вместо крови, да? Исаак прав. Красного нет в нем больше ни капли. Если бы он был не только врачом и знал почему так. — Не сходи с ума, — как странно слышать такое от Каина. — Реабилитация займет пару недель, и пройдет как секунда. А вот такое обещание от него куда более привычно. То что для Каина казалось секундой для Исаака растягивалось в вечность. От каждой новой инъекции — вздрагиваешь. Потому что Каин вводит иглу жестко. Потому что Каин отказывается вкалывать в вены Исаака морфин. Это вовсе не та боль, после которой можно начать пожирать самого себя, в буквальном смысле, зубами и до кости, не так ли? — Побудь хотя бы пять минут моим покладистым пациентом, и получишь приз, хорошо, Исаак? Каин вел себя не так как обычно, и очень часто в его поведении Исаак узнавал самого себя. То что Исаак никогда не мог бы озвучить, прикусывая собственный язык. Они были похожи. Неуловимо, неосязаемо, безумно. Как марионетка и ее создатель. Как бог и человек. А Каин просто был счастлив, что наконец перевязывать приходилось не его самого, и какой-то другой терапии кроме вечернего плескания в черном растворе для него не полагалось. Наверное, это было еще одним явлением какой-то очередной глубоко запрятанной внутри Каина личности, о которой Исаак ранее не знал. Возможно, это и был сам Каин. Искусственно выведенный мальчик в лабораториях Земли тысячу лет назад, который думает что он — главный и ответственный за все, потому что ему так сказал безличный голос из лабораторного динамика. * Но в отличии от Исаака, Каин, оказывается, умел готовить. Не изощряясь, придумывая, лихорадочно просчитывая варианты, а по-настоящему, от гниющего черного сердца, что ли. Возможно, сказывалось марсианское прошлое, о котором полковнику Найтроуду так жаждалось порой вспомнить. Это были лучшие его две недели. Исаак просто был тем, о ком заботился кто-то. Ребенком или любимым взрослым — это не важно. Тем самым «призом» однажды оказались идеально приготовленные как в старину панкейки с густым ароматным луговым медом, и пока Исаак впервые в жизни мечтал задержаться в собственной беспомощности, прочувствовав всю ее прелесть, раствориться в ней, Каин развлекал его очередным куда более личным уровнем своим излюбленных сказок. Каин рассказывал все чаще о Марсе, что-то несущественное, ненужное для дел, но оттого, наверное, до ужаса ценное, и в рассказах Исаак, наконец, узнал имена, а не звания и номера крусников. Теперь он знал имя не одной лишь Лилит, Исаак знал, что братом — был Авель, и он же — их первым врагом. Врагом номер один. Врагом всего их мира. Армии из двух человек, Исаака и Каина. А еще была Сэт, тоже Найтроуд, и она тоже — враг, потому что просто стояла и смотрела, как Авель сбрасывает брата в герметичный отсек, а после — нажимает на кнопку, и Каина вышвыривает в открытый космос. А все начиналось с детских игр. С Каина, который повзрослел первым. Закончилось Авелем, который пришел в себя последним. И так, знаете ли, внезапно и некстати, когда уже успел попробовать всех земных благ, едва не подавившись ими, отожравшись досыта. Каин рассказывал, как они наконец зажили на Земле. Сразу царями, если не богами, с высоких, далеких до Земли небес. Нынешний святоша, Авель, удивительно, купался в своем счастье больше всех. Позабыв о своем невротическом марсианском романе со старшей его, духовной матерью Лилит, увидев, как на Земле бесконечно много бесконечно прекрасных лиц. «Господи, Каин, как много на Земле красивых женщин. И они все смотрят на нас. Парады, приемы, публичные выступления, заседания парламентов… Только рукой помани. Каин, мы же — боги. Каин, но почему тебе наплевать на это?» Каин, почему нам — нельзя? Авелю нравилось быть богом, Сэт — почти, но она, как женщина умная, пыталась свое удовольствие хотя бы скрывать. И даже в минуту своего предательства она просто отвела свои глаза, наверняка вспоминая, как отвергла очень легкие и слишком уважительные давние ухаживания самого старшего брата, дабы в конечном итоге обвинить его хоть в чем-то существенном. Чтобы он и правда заслуживал смерти. — А тебе нравилось править? — Исаак пытается отвлечь Каина, чей взгляд потемнел, когда тот по-видимому вспоминал панику и ужас, охвативший его тогда уже вовсе нечеловеческое тело. Высшие чины армии, его армии, все до единого, до последнего, присягавшего ему, просто стояли рядом с Авелем и Сэт, и смотрели. Смотрели и ждали все, когда белокурый бог над богами «Ноль Первый» падет так низко, страшно и стремительно, как не падал еще никто. Исаак не удивлялся этому, нет. Это было чем-то наиболее понятным из всех рассказов Каина Найтроуда. То какими были люди. Как они ни на йоту не поменялись. От царя Хаммурапи и пророка Моисея до Христа. От Христа до Каина. От Каина и до неосязаемого бесконечного отсчета времени в будущем, о котором Исаак не узнает. — Ты хотел быть богом? — Я? — спросил Каин, подливая Исааку горячий чай в завалявшуюся и найденную неизвестно где, совершенно не элегантную, но чудесно уютную, вместительную рождественскую чашку. Исаак не мог представить Каина, умилившегося такому изделию в местной сувенирной лавке, и купившему это для их очередной квартиры. Но из сервиза «Мейсен» было бы так непрактично пить, пока ладони Исаака все еще одолевал послеоперационный тремор. Исаак любил, что кто-то из них думает о таких вещах. Исаак ненавидел разрушать красоту. Каин говорит. — На Земле я делал все что-угодно, кроме того, о чем бы ты подумал, Исаак. Я не то что бы не хотел быть всем, я просто… не успел. Каин перебирает Исааковы волосы, утопая во внезапно разросшихся в невероятную длину прядей пальцами. Каин опережает вопрос Исаака. Снова. — Это — моноуглеродное волокно, не волосы, так что не вздумай их стричь. Он раздевается и ложится рядом, обнимая Исаака со спины, так просто и утилитарно, словно они — супруги, и поступить иначе — просто невозможно. Просто куда-то еще уже невозможно уйти. В истязающей его болью голове у Исаака проносятся мысли, о Марии, все еще на тот момент живой и прекрасной маркизе Кадар, о неуверенном и слабом, но таком очаровательном Уильяме Уодсворте и его семье, о хамелеоне Гарибальди и его так называемыми экспериментами над пленными метаселанами, что якобы во благо людей… О Лилит, которая остановила все, что посчитала неправильным, и Авеле, который подхватил мысль. О том самом всесильном среброволосом диктаторе, который сейчас побирается, и готов упасть в ноги к незнакомцам за подачку из чашки чая с ведерком сахара отсосать за прекрасный кровящий стейк — А если нам что-то помешает? У нас целый мир — враг. Точнее, я не могу не вспомнить того, кто был бы нам не врагом. — Исаак еще не знает, что именно задумал Каин, и чему собственно будет мешать замысел того существа, что не делит мир на злое и доброе. На страдания и счастье. Власть и нищету. Каин почти заснул. Исаак понимает это по его тихому, мерному дыханию в укрытый нейроволокном затылок. — Бога нет, Исаак. Как же ты еще этого не понял, сынок… А через месяц — умрет Мария. А еще через месяц — Германия объявит политический бойкот Альбиону, а Империя Истинного Человечества пригрозит войной. Инквизиция — дабы показать свою мощь — будет зачищать всех, оказавшихся между мирами, вроде Марии. А в Ватикане примется править тот, против кого голосовали все кардиналы, — подлец во имя искусства политики — Франческо ди Медичи… Говорят, именно он подстроит покушение на свою сводную сестру Катерину, которой к тому времени не исполнится и четырнадцати. Говорят… небеса смотрят на это своими чистыми и иссиня-черными младенческими зрачками, не делая совершенно нечего на Земле, просто любуясь… Возможно, Каин как никто прав — и бога действительно не существует. И потому его надо создать. * Дьюла Кадар не отдаст прах Марии. Исаак не осудит его. Наверное, он начинает понимать. И несмотря на то, что, наверное, по законам того нового мира, где он сейчас живет, мира власти и невозможно огромных денег, Исааку стоило бы убить маркиза Кадара, но он, если честно, этого вовсе не хочет. — Прибережешь его на потом, — пожимает плечами Каин. — Умный ход. Но отныне им более не нужны поставки урана. Теперь достаточно. Более того, пора бы их корпорации переформироваться во что-то что-ли религиозное. — Дабы списывать налоги? Красиво декларировать траты. Я займусь этим, хорошо. — очнулся от своих мыслей Исаак. Они снова на пути в Лондиниум, снова первым классом, и Исаак привык к этому так, словно жил таким образом сколько помнил себя. Каин смеется над ним. — Налоги… Ох, Исаак. Ты подаришь этой Земле первую иллюзию настоящего бога, перед тем, как она навсегда упадет в вечную тьму. А ты говоришь так, словно хочешь еще тысячи таких вот тысячелетий. — Мы соорудим партию, — что-то он плохо сегодня вживается в роль. Наверное надвигающая близость семьи, друзей и Лондиниума, давит на него, выталкивая из глубин старого, почти неживого Исаака. — Прошу прощения, секту. Или культ. и бога. Он смотрит на Каина. Это значит они должны избавиться от всего, что помнило их другими. Кроме друг друга разумеется. Так вот зачем они едут. — Твой квартал будет охвачен огнем, Исаак. — Каин говорит это, поглощая великолепно сырой и еще пахнущий жизнью и воздухом прекрасного альпийского луга говяжий тар-тар. — Гарибальди повезло, хитрая ватиканская задница — в Ватикане, кланяться в ноги новому не коронованому королю Медичи. А Уильям Уолтер Уодсворт… — Позвольте мне, — Исаак позволяет себе перебить Каина. Сам он вовсе не голоден. Кусок в горло не лезет. Воздушное судно охватывает тряски, и в отличии от Каина, пилотировавшего что-то намного более экстремальное, Исааку едва не дурно. Пусть не обманывает себя. Не поэтому. — Хочешь в закон и порядок поиграть, так? — рассуждает Каин. — Хорошо. Поиграйся, Исаак. Ведь кем же я буду, если лишу тебя твоей трепетной шахматной партии с прошлым? Богом, которого не существует. Наверное.