Черная вода

— Мы планировали употребить его в Иштване. А ты даже не готовишь его в миссии. Употребить. Словно морфий, или это такое новое у Каина приличное выражение, дабы пустить кого-то в расход, звуча при этом тошнотворно сладко, как Авель с этим его чаем-отравой. На сколько чашек этого сахара? Исаак забывает или хочет сделать такой вид. Это приятно, когда Каин встречает его после работы, а никто не знает из людей, что этот белоснежный господин, с мягкими улыбками, в неизменно самых комфортных бежевых пальто из мягчайшего кашемира, что этот господин без возраста и без определенного выражения серых как глубокий январь глаз, и есть бог. О котором говорят все, но которого никто не видел. Исаак не может перестать смотреть на него. Это чувство над любой земной похотью, и меж тем и ее оно включает, как и все остальное, бескомпромиссно поглощая. Каин любит этот взгляд Исаака. Но его не провести. Но он и не злится. Это ведь Исаак и его очаровательные смертные метания. Метания смертного, которые только Исаак облагородить и умеет искуплением внутренней разрывающей то ли дамской, то ли коммунистической истерики истинного революционера. — Ты позволил ему сбежать. Лоэнгрин. Кукловод. Он не твой сын, Исаак, и не мой. Он сдастся под ватиканскими пытками в первые пятнадцать минут. А на подстроенном суде будет рыдать, заламывая руки, как самая дешевая шлюха, которой так некстати подсунули окровавленный нож. — Каин улыбается, проясняя, и берет под руку Исаака на глазах у перешептывающихся студентов Гейдельбергского университета. Завтра Исаак утонет в море юношеских сплетен. — Я пытаюсь говорить на понятном тебе языке, Исаак. Я ведь понятно говорю? — Мы поменяем метод, не цель. Он узнает о новых разработках нарастающей в силе группировки Катарины Сфорцы. — И ты, получается тогда, бросаешь своего ребенка в самое логово нашего врага? — Каин не может сдержать одаренную особой меланхолией усмешку. — Да. — Кто ты сегодня, Исаак? Подонок или мой Христос. — Выбери, Каин. Я не смею сам, и ты знаешь об этом, потому это будет ложью. — На этот раз время улыбаться Исааку. Такое впечатление, ему кажется, что Каин словно принялся недооценивать его. Исаак сам готов бросится в руки Инквизиции — один против армии тысяч, если Каин скажет, а Каин снова пытается разглядеть в нем комичность мелкого жулика или уличного мага. Исаак шепчет об этом на ухо Каину, понимая, что армию собственных поклонников он кинул самым подлым образом, а армию ненавистников точно так же совершенно чудовищно насытил. Касания, касания, касания. Невесомо существующие. Как рука бога на сгибе его локтя. Исаак знает, что Дитрих вернется. Потому что ему не нужно залазить в чужие мозги физически, дабы знать это. Исаак знает, что если бы Дитрих не уехал, Каин бы убил его сегодня просто из раздражения, что Дитрих перестал видеть в Исааке отца, и желал бы попробовать его как любовника, потому что если Дитрих поймет Исаака, то он, наконец, поумнеет. А это — самое последнее, что нужно Каину. Когда машина для убийства наконец-то включает голову. Исаак знает, что через недели две или три они узнают о разработках группы АХ на годы вперед, и о десятках изобретениях Уодсворта, которыми он еще продолжает вязнуть в бестолково-вечной конкуренции с Гарибальди. — Воровать не хорошо. — Каин смеется над ним, но не всерьез. — Мой дорогой гений. — Мы заимствуем и бьем на опережение, господин. У них есть политические силы всего мира, такого же уровня научные связи и деньги всего прошлого тысячелетия. В то время как у нас имеется в наличии лучший в мире удар ниже пояса. Ведь если ты поставлен на колени, разве не ограничен ты в своем методе? Не можешь бить связанными руками, значит, откуси им член… — Вот, значит, как. Иногда мне хочется прямо здесь и сейчас распустить свои крылья, чтобы они наконец поняли, чья ты жена, Исаак. Это было бы так занимательно. Исаак пытается придвинуться поближе, по-светски заслонив собой Каина от яркого солнечного света, но на самом деле, все это для того, как бы никто из прохожих не смел видеть, что у Каина встал. В белых, хорошо подогнанных по фигуре одеждах это всегда так заметно. Порой крусник делает с его головой нечто совершенно безумное, или же это и есть сам Каин, тот, что преданный всем миром, разочарованный, полковник Найтроуд в отставке. Исаак едва знает. До автомобиля Каина, его все так же любимого белого «Бентли», которому он не изменяет, остается считаные двадцать шагов. Каин проводит рукой по талии Исаака, и ему плевать совершенно на все, тем более на то что подумают глядящие на них украдкой и вдалеке курящие исааковы студенты. «Ничего себе, точно знал, что он путается к каким-то финансовым воротилой или политиком.» «Доктор фон Кемпфер слишком красив, чтобы быть одиноким.» «Неужели и профессор Кемпфер такой же как все: покупается и продается?» — Убедил. — шепчет Каин, открывая двери перед Исааком, как перед дамой. Как странно: обычно, все это для него делал Исаак, как коленопреклоненный паж и солдат своего господина. — Ты можешь быть прав. Лоэнгрин под контролем. — Все под контролем. К тому же Исаак знает, что Дитрих разлюбит, как только поймет, что любят его, и потому предателем Розенкройц, бог которого его ненавидит, Дитрих не станет никогда. Не знает Исаак только одного… До этого все никак не доберется ни одна разведка. В распоряжении АХ есть страшный, чудовищный джокер, козырь, но вот что это может быть. Ребенок Сэт Найтроуд? Нет, способ размножения крусников, о котором знает Исаак, шокировал его и не имеет ничего общего с человеческим. Десяти-двадцати лет, столетия-двух здесь будет недостаточно. К тому же, подобно тому, как это существует в мифах множества культур и религий, от богов не могут родиться боги, ибо тогда это обрекает самого бога на бессмысленность. Но может родиться сверхчеловек. Или недочеловек. Это как посмотреть. Проклятие… Неужели. Бог будет служить. То есть падет ниже самовольной скитающейся автономной нищеты… Каин шепчет о том, кто окажется и вовсе их единственной угрозой после того, как Дитрих достанет им все необходимые чертежи. — Да, ладно, Каин? — Исаак не верит. Часто не понятно, это говорит Каин, или перманентно открывающаяся в нем ямы делирия. — Это невозможно. Каин обвязывает горло промерзшего и все еще легко подрагивающего от ветра Исаака своим густо надушенным — дабы не пропустить запаха трупного — белым шарфом, и затягивает чуть-чуть посильнее. Авель Найтроуд — нищий монах — что даже не помнит, что значит быть человеком, не может так просто проснуться богом. Каин улыбается. — Пригласи меня на ужин, Исаак. Я устал, слишком устал думать обо всем остальном. * Дитрих понимает, что уже по дороге в Ватикан, на двадцатом километре от Гейдельберга… почти ее не любит. Викторию Вордсворт. Когда он был маленьким и грозился Исааку, он клялся, что сбежит. Лет в тринадцать… однажды в сердцах, когда Исаак выскользнул из божественной спальни, и взгляд у него был не отцовский, и не божественный. А падший, опустившийся, как сложенные за спиной крылья существа, которое не взлетит. И волосы, бесконечные черные волосы, разметались густыми тенями по черному в тон кимоно, взятому откуда-то идейно из востока, настолько дальнего и древнего, что больше он уже и не существовал… А сам наряд возведен на руинах памяти за деньги чуть менее чем баснословные. … Таким Дитрих увидел его. И к обычному своему дерзкому обещанию сбежать, он впервые добавил отвратительно вульгарное, услышанное в кулуарах дражайшей частной германской школы: нахрен… — Тебе ведь хорошо знакомо понимание подобного, да, Исаак? Пойти туда во всех известных смыслах… Папа предал. И его надо скрутить в бараний рог. Это можно сделать даже без нейронитей. Дитрих надеялся, что Исаак, чувствуя всю тонкость подтекстов еще до того как они были сформированы на языке, ударит слишком умного, слишком рано понимающего чем и почему занимаются взрослые тела. Вместо пощечины Исаак протянул свою длинную белую ладонь, и она была напряжена так, что казалось действительно — для хлесткого удара, но пальцы его как тонкие белые змеи лишь прошлись по мягкой, зардевшейся от гнева и ожидания коже Дитриха. — И как ты оцениваешь происходящее? — нежно поинтересовался Исаак. — Я не хочу тебя делить. — Дитрих не ожидал, что выдаст такое, потому что вопрос Исаака был самый неожиданный. Ибо — прямой. Исаак приложился прохладными губами ко лбу Дитриха. Теми самыми губами, которыми, как Дитрих чувствует нейронитями, Исаак бывал в самых ужасных местах. Но вот секунда — и Исаак снова его отец, а не чья-та шлюха. Дитрих не может оттолкнуть его. Не может. Хотя это все так отвратительно. От Исаака пахнет трупом, прорывающимся сквозь железный занавес лучших восточных духов. — Уедешь куда захочешь. Свобода — самый большой дар всех времен, и у меня ее нет, а у тебя — она будет. Дети просто обязаны быть лучше своих родителей. А Дитрих только неистовствовал, гневно ударив Исаака первым. — Уеду, уеду, уеду. Дитрих так надеялся, что Исаак сделает ему больно в ответ, но этого не произошло. Лоэнгрин едет. Едет далеко. Прошло так много лет, и предсказания Исаака, как всегда сбываются. Дитрих едет, а за рулем — Виктория Уодсворт. За окном невероятной красоты первозданные пейзажи. Еще немного Альп — и они увидят густую изумрудно-рубиновую россыпь виноградников Ватикана. Дитрих и не думал, что пересечь границу Германики, нет, Исаак называет шутя то, что Германики превратилась Четвертым рейхом, что его будет так просто покинуть. Как улицу перейти. Нет. Их все же останавливали на границе. Дитрих сказал Виктории остаться в машине, когда она продолжала весело лепетать о своей студенческой программе, неприкосновенности ее как человека, попавшего в Гейдельберг по визе отличника. Великий тиран Людвиг Второй издал указ, диктованный ему самим господом: никого не пускать за границу. И не впускать назад. Тем более из Ватикана. М-дааа… Натерпелся бы старик Вордсворт о своей крошке Викки, не окажись подле нее подлеца Лоэнгрина. Дитрих может вывернуть мозги пограничных офицеров нейронитями, но в таких случаях живой человеческий разговор ему интересней. В такие секунды ему хочется почувствовать себя немного Исааком. — Звони начальству. И покажи ему это. — Дитрих тягуче медленным удовлетворенным жестом вытягивает на волю из кармана изысканного каштанового, в тон великолепным волосам, пальто, свернутый вчетверо документ. Офицеры переглянувшись, вытянули спины и отдали честь этому ребенку, которому не было и двадцати. Которого по-хорошему, в другой жизни, более справедливой чем эта, они могли бы поломать вчетверо, как игрушку. Дитрих возвращается. Виктория спрашивает. — Вот несправедливость ведь! Я везу тебя знакомиться с моим отцом. А о своем ты так и не рассказал мне не разу. Расскажи, почему… Дитрих. Она проводит по его волосам. Если он не сбежит с ней ко всем чертям, то через два месяца он должен быть в Иштване. Спать с какой-то монахиней, добывая информацию. Может, и не с одной. О, Дитрих злорадно уверовал, что подобное от него ожидает именно Каин, считавший, что без элемента постели человек не станет твоим рабом окончательно. Интересно все же, откуда у их светлого бога такое пошлое мещанское дерьмо в голове. У задания правда был шанс и на то чтобы стать минутой славы для юного, талантливого Дитриха, ибо с другой стороны — ему потребуется обрабатывать мозги обезумевшему от былой любви по усопшей жене маркизу-мафусаилу. Заставить его активировать древнее доармагеддонское оружие. Дитрих уничтожит первого человека Венгрии в один щелчок пальцев. Эту часть его работы, Дитрих уверен, эту дорогу, ему расчистил и настелил папа, Исаак. — Виктория, я не говорил тебе никогда, потому что это так прозаично, но ты могла пересечься с ним в коридорах университета. И вообще, знаешь, он заботлив как наседка, и у него есть хобби подбирать всякую дрянь с улиц. Он любит благотворительность настолько, что, боюсь, ты бы это не оценила. Попадись Викки на глаза Гудериан, Дитриху было бы стало и вовсе стыдно. Виктория — гуманитарий, редко бывала в их корпусе. Она лихорадочно перебирает в голове профессорские лица. — Да, ладно! Все-таки я всегда знала, что ты — профессорское дитя, как и я. Ты будто знаешь всегда, что у меня на сердце. Таким чутким может быть только учительский ребенок. Да, ладно? Ох, и почему Дитрих так плохо знает себя. Еще немного, и его начнет физически тошнить от этих ее слезоточивых речей. Увидеть бы уже этого Вордсворта, с которым его в голове так лихо сравнил сам Исаак. Еще в большем трепете Дитрих от того, что знает, Вордсворт — ровесник — Исаака, а значит, столкнувшись с ним лицом к лицу, Дитрих узнает, наконец, сколько лет и Кемпферу. Наконец-то хоть капля правды. Хоть что-то честное в бесконечности легенд Исаака. Вот только страшно, что и сам Исаак не боится. Они проезжают с Викторией прекрасные лавандовые поля. На этот раз ведет Дитрих, просто потому что ему скучно, а еще потому что Исаак учил его водить сам. Терпеливо, мягко, долго. А Дитрих всякий раз бросал руль, нарочно путал педали, и едва не бросал их обоих в месиво аварий, дабы только растянуть эти минуты. — Как красиво в провинции Пьемонт… А, помнишь, что первое свидание, которое ты мне устроил было таким же, погруженным в закат и оттенки сирени… Они встречаются с Викторией уже год, и это и правда — его первые, серьезные отношения. После пяти или семи ничего не значащих интрижек. Дитрих принципиально спит только с женщинами. Он и представить не может, как это может быть по-другому. Впускать внутрь в себя… Дьявол… Перед его глазами растекаются воспоминания, на девяносто процентов состоящих из разъедающей черной слизи, растекающейся в дверном проеме спальни бога. — Дитрих, ты помнишь? — снова врывается в его мысли Викки Вордсворт. Не помнит, хоть бы она держала его на прицеле. Приходится наконец пошевелить нитями на кончиках собственных пальцев. — Разумеется, — он устало влезает в ее голову, а голос его бодрый, как никогда, наедине с собой. — На тебе было красное платье от «Валентино», в пол. Кажется, он даже сам подарил ей его. Исаак учил, что подарок — это лучший аргумент почти во всех жизненных случаях, где ты должен хоть что-то. Морально ли, материально. Хороший дар исправит девяносто процентов мужских ошибок и процентов семьдесят человеческих. — Не существует женщины прекрасней тебя, Виктория. * Дитрих не замечает, как быстро оказывается в логове врага. Ватикан оказывается светлым и порядочным. Военные не караулят каждый угол, и лица жителей не кажутся обезображенными тягучим, болотистым ожиданием заговора. Все настолько одинаково, красиво, человечно, нормально. Дома — в которых не принято зашторивать окна, закрывать ставни. Всюду кресты, лики икон и распятия — но они не зловещи как незримый бог нового Рейха, которого не видел никто, но который, в свою очередь, видит всех на своей трупно бледной, подгнивающей изнутри ладони. Воздушно легкая, кружевная религия, вера во что-то, чего не существует по-настоящему, а, значит, что-то такое, что никогда не составит человечеству угрозы — вот он Ватикан. У Уильяма Уолтера Вордсворта идеальное, уютное, созданное из гранита и мрамора поместье в Риме, такое, близ Франкфурта, могло быть и у самого Дитриха, не убей он свою семью в семь. Не будь его настоящий отец, тот, что граф фон Лоэнгрин, бездарным ученым, вообразившим себя подобием оккультиста Возрождения. Вогнавший в детскую голову Дитриха весь этот хлам, клубки паутин тончайшего нейроволокна. Фамильное достояние, ставшее их настоящим семейным Армагеддоном. А потом появился страшно человечный Исаак под руку ненормально жестоким богом Каином, который ненавидит все живое, почему-то не включающее в себя самого Исаака. И когда появился Исаак, он не позволил Дитриху сдохнуть с голода. Дитрих помнит собственное поместье, заваленное гниющими трупами слуг и родни. Первые его невеселые, уродливые марионетки. Прекрасный взрослый мужчина с тонким лицом иконописного демона, опускается на колени, чтобы поравняйся с семилетним, чудовищно опасным мальчишкой, что разорвет его в клочья, если взбесится или напугается. Исаак говорит всего одно предложение, и этого оказывается достаточным, чтобы Дитрих едва не заплакал, уткнувшись во взрослую грудь: — Ты голоден, несчастный мой мальчик? У семилетнего Дитриха вся одежда в чужой запекшейся крови, чужом дерьме и следах разложения. Исаак моет его сам, своими руками, в их с Каином доме, набирая очень грязному и измученному Дитриху ванну. Только теперь Дитрих понимает: в эту голову не пробраться. Каждый новый раз его нити охватывают тени, ведущие в бездну. Но иногда Исаак дарит ему шанс, чтобы успокоить Дитриха и он не чувствовал себя таким беспомощным. — Ты меня… — задумывается Дитрих, и прямо в ванной пьет стакан горячего молока, поданного Исааком. Уже третий и по счету, а еще он хватает с подноса очередной экземпляр великолепной баварской выпечки, за которую стоит умереть. Дитрих лихорадочно думает своими нитями, раскидывает расклад своими семилетними мозгами, что же с ним будет. Он многое находил в извилинах взрослых. Интересное, отвратительное. — Ты меня… трахнешь? Мне говорили, что я дьявольски красивый мальчик. Исаак не смеется. — Никогда. Все что было, Дитрих, — наконец, Дитрих закончил с трапезой, и Исаак намыливает ему голову, плавно и нежно, по-матерински осторожно, — Все что с тобой, когда-либо происходило, вчера или, скажем, год или пять назад, — это сон, Дитрих… Этого не существовало. Это единственное, что тебе стоило запомнить в твоей новой жизни. Дитрих. Как магически он говорит это слово. Будто наделяет его особым, темным значением. Семилетний Дитрих закрывает глаза цвета чая. — Сон. Это был сон, да? — Скажи, — Исаак задает вопрос, когда Дитрих словно при крещении заныривает в воду, а Исаак невесомо касается его каштановой макушки. — Ты хочешь, чтобы я называл тебя по-другому, а не как тебя звали в твоем сне? — Нет, — Дитрих откидывает назад голову, словно он едва не утонул, но ведь это не правда. — Мне нравится мое имя. — Это — хорошо. — Заключает Исаак. — Мне оно тоже очень нравится. — Но твое, — ребенок смотрит на белые как снег руки взрослого, — твое имя мне нравится больше. Как Иисус, который спаситель, да? — Он никого никогда еще не спас, — улыбается Исаак, и шепчет, словно и правда знает, доверительно. — Я сам проверял. * — Вы голодны? — первое что спрашивает у них с Викторией Уильям Уолтер Вордсворт, едва Викки успеет представить ему Дитриха фон Лоэнгрина, графа Франкфуртского. — Такая дальняя дорога даже для вас, молодых. Ох, помнится мне, был и я молод и одним махом преодолевал расстояния в четыре сотни километров, в другой конец Альбиона. Он не уточняет: один ли, или с компаньоном. В углах его губ образуется тяжелая, отбрасывающая тень на лицо, складка. Дитрих выуживает из мозга Вордсворта, что тому — сорок три. И это кажется страшным, неправдивым числом, потому что Исаак — ровесник Уильяма, но он выглядит — вчерашним юношей. Ему не дашь более тридцати лет… Возможно, таким, обыкновенным и смертным сорокатрехлетним мужчиной он и окажется без своей магии, делающей Исаака похожим на безвозрастного демона, вечного змия, что из ветхозаветных времен Эдема, которые не помнит ни один из ныне живущих людей. Дитрих не позволит себе нырнуть глубже в голову Уодсворта. Потому что это, хрен подери, очень больно. Дитрих не знает — почему. За столом Викки скажет: — А отец Дитриха, вернее, опекун, тоже университетский профессор, выдающийся Берлинский ученый. — Возможно, — улыбается Вордсворт, делая глоток, — я и слышал. Я знаком со всеми новинками в мире науки. Назовите же имя, Дитрих. Имя своего прекрасного отца. — Роберт фон Кемпфер, баронет Цюрихский. У Исаака — тысячи фамилий, как голов у зверя библейского и ликов, как у блудницы, что верхом на нем. И лишь один с паспорт с именем, обычным, тривиальным, европейским, которое Исаак выбрал бы для себя сам. Точнее Дитрих как-то читал о каком-то очень давнем ученом, который создал оружие, что в будущем разрушит мир. Еще задолго до самого Армагеддона. Исаак сорвал это имя его языка. Роберт, словно бы Оппенгеймер. Никогда Вордсворт не слышал ни имени фон Кемпфера. Германика нынче слишком закрытая, самодостаточная территория, сосредоточенная на потреблении исключительно собственного продукта, и на своей новой, очень своеобразной и несколько безумной идеологии. Их молодой император, тиран, Людвиг Баварский Второй, объявил народу германскому, что видел бога. И то, что он был прекрасен и светел как небеса. И слепящ и безжалостен, словно солнце. И то что он силой своего взгляда, выломал августейшему величеству ноги, указав на то, что Людвиг взял ложный путь, как монарх. Никто не мог поверить в это, но и опровергнуть это откровение не мог даже сам Ватикан. Что-то спустилось к человечеству на землю. Спустилось с высоких, космических небес. — Фон Кемпфер… фон Кемпфер… Наверное, я слишком отошел от науки международной, от светских кругов конференций и дружеских встреч, и потому, прошу меня простить, дорогой мой и юный фон Лоэнгрин, я не могу похвастать знанием вашего, безусловно, достойнейшего опекуна… Дитрих уважительно кивнул, не желая продолжать тему, и заставляя Викки нажимом собственной мысли, вспомнить о римском благотворительном балу, на котором соберётся весь свет и духовенство. Дитрих, безусловно, желанный гость. Наследник земель Цюрихских, земель Исаака, наследник земель Франкфуртских, собственных владений, молодой и достойный вундеркинд-аспирант факультета технологий в свои неполные двадцать, он будет желанным гостем. Уильям, однако, не может покинуть омут собственных размышлений. Почему-то взгляд его поменялся. — Все никак не вспомню… А Ваш, скажите мне, фон Лоэнгрин, достойнейший опекун, не публиковался ли он под псевдонимами? — Псевдонимами… — Дитрих пригубил лучшее ватиканское вино, и заметил, как долго и влюбленно на него смотрит семнадцатилетняя дочь Уодсворта, Анна, вторая, любимая дочь. Светловолосая и больше похожая на их покойную мать. Понятно, что Ворсдворт никуда не отпустит младшую, а то и вовсе направит эту юную легкомысленную кокетку рвать на себе волосы в затхлых молельных кельях духовной семинарии, а затем и золотые локоны ее окажутся срезанными до плеч под чепцом безбрачной монахини. Дитрих видит ее голову насквозь. Одни мальчики на уме. И даже сейчас он замечает, как ювелирно и тонко, она ловит его невесомые улыбки для нее. Он едва вспоминает о теме. — Псевдонимами, лорд Вордсворт? Их, по правде, сказать, целых несколько. Мой опекун, мой названный отец, работает напрямую с его августейшим величеством императором Людвигом, на которого снизошла благодать божья. С того времени он, надо признать, оказался весьма щедр на поддержку новаторских исследований. И потому, лорд Вордсворт, прошу меня простить, но я нарушу неприкосновенность государственной тайны, если открою вам имя своего достойнейшего опекуна. Однако, признаю все же, что когда мы с вами будем иметь честь породниться, я открою вам всю финансовую информацию, которая полностью покроет вопрос неудобства любого другого информационного толка… Уильям сглотнул. То как этот мальчик держит себя. Как разговаривает и смотрит… Не то чтобы неправильно, и даже скорее по-взрослому, на опережение и эффектно. Но… Деньги никогда не были последним словом в аргументе слова чести и титула. — Имя. Хотя бы одно назовите, Лоэнгрин. — Мягко улыбнулся Уодсворт. — Прошу вас. Дитриху это начало надоедать. Этому Вордсворту сейчас проломить голову или потом?! И девочек его тоже можно перебить. Пустые и глупые мещанские головы. В конце концов, я — убийца. Наемник. Всадник Апокалипсиса. Тогда — почему бы и не сейчас? Бог Каин убивал бы таких толпами, отрывал бы головы, пожирал на завтрак, обед и ужин, и не давился. Так чем же хуже Дитрих фон Лоэнгрин, граф Франкфуртский?!. — Папа, да что ты в самом деле! — всплеснула руками старшая, Викки. — Дитрих устал, как и я. Мы семь часов провели в пути. Дитрих даже готов был разложить перед тобой всю юридическую подноготную, а ты все никак не перестанешь давить на него из-за каких-то едва значимых пустяков. Я… я видела господина Кемпфера. Была на его открытой лекции тайно. И, знаешь, папа, даже мне, человеку, в науках несведущему, мне было интересно. Это было — сродни настоящему шоу, по правде говоря. Это было так красиво. Профессор фон Кемпфер — баронет фон Кемпфер — очень красноречив. — Наука — не напоминает шоу, наука вообще ничего общего с шоу не имеет, прости меня за мою неучтивость, но, должно быть, ты что-то перепутала по незнанию своему, дорогая дочь… — Потому я и говорю, — улыбается Дитрих, — что Кемпфер — скорее политик. Это — не будет ложью, не так ли? Остаток ужина прошел в относительном спокойствии и тоже благодаря Дитриху. Кто-то научил его блестяще переводить стрелки, и глотать обиды, не показывая как же тебя разрывает от подступившей совсем близко тошноты. Уилл, к тому же, не узнавал самого себя. Как-то он что ли совсем постарел и сдал. Они живут в страшное время, это правда, они близки к… да, Уилл даже не знает, как назвать это. Конец света случается так часто, что перестаешь его боятся. Тем более, что дочери подросли. Женой он так и не обзавелся. Иногда он спит с давшей обет безбрачия, давно влюбленной в него, умной и замечательной сестрой Кейт Скотт, которая уже долгие годы, еще с тех времен, когда он был ее научным руководителем в Лондиниуме, бесконечно и слепо влюблена в Вордсворта. Так он хотя бы иногда чувствовал себя живым, нужным, тридцатилетним. Скорее ночью, разумеется, чем днем. Но этот мальчик. Дитрих. Воспитанный, богатый, красивый. Уже одной своей лживой и обтекающей покладистостью внушал в Вордсворта столько тихой, напряженной тревоги, что Уильям, кажись, в это ночь останется и вовсе без сна. Когда Вордсворт выпьет снотворного больше чем обычно, дабы забыться и не думать ни о чем кроме очередного слишком масштабного по бюджету проекта Катарины Сфорцы — денег на которых у них как людей честных нет и не будет — он так и не угадает, что Дитрих заморочит головы обеим его драгоценным девочкам одновременно, заведет в одну комнату, отведенную ему, как почтенному гостю, и предложит то, что не имеет право одобрить ни одна женщина, достойная, из живущих. — Это будет лучшим из того, что вы когда-либо чувствовали, прекрасные леди. Я клянусь вам словом и честью Лоэнгринов. И Дитрих, сладко улыбаясь, знает, о чем говорит, и при этом, не рискует совершенно ничем. Ведь кто нахрен такие эти фон Лоэнгрины, графы Франкфуртские… Дитрих зажигает свечи. Дамы стыдливо и медленно сбрасывают свои платья. Он может, даже не притрагиваясь к ним, заставить сделать все куда быстрее, но не хочет Правда Не хочет Исаак учил его ждать. А Дитрих — хороший сын своего отца.