Черная вода

Дитриху фон Лоэнгрину семнадцать. Он прекрасен внешне настолько, насколько отвратителен внутри. Иногда Исааку кажется, что от его удивительно красивого мальчика с теплыми, мягкими каштановыми волосами и обволакивающим взглядом по-женски обрамленных ресниц глаз цвета чая, не осталось совсем ничего кроме акварельно октябрьской теплоты палитры. Внутри же Дитрих был настолько пустой, насколько исполнен разрывающей его красотой внешне. Дитрих закончил школу в тринадцать. Он поступил в Гейдельбергский университет в шестнадцать. Исаак позволил Дитриху заняться всеми науками, который тот желал, в этот трехлетний промежуток между этапами взросления. Дитрих мог выбирать. Дитрих мог все, чего не мог Исаак в свои четырнадцать, которые он ненавидел и никогда не желал вспоминать. — Ты — ноль. — Говорил четырнадцатилетнему Исааку Авраам Фельдман, когда и сам Исаак все еще был Фельдманом. Красивый, не подозревающий о своей красоте черноволосый подросток с бездонно темными глазами-безднами и до вульгарности андрогинно очерченным лицом. Врубелевский демон — до инициации, святой Себастьян — до расстрела. — Ты — ноль без моих денег. — Говорил Авраам Фельман, а почти двадцать лет спустя Исаак (уже теперь фон и Кемпфер, имеющий тысячи лиц, и миллионы на десятках иностранных счетов) будет бездумно спускать эти деньги на своих названных сыновей. Гудериана — который никогда не будет принимать, потому что деньги — это ничто, pane Isaac. А вот Дитрих будет не просто принимать, а поглощать со скоростью и силой черной дыры. — Ты — все. — Исаак зарывается тонкой длинной ладонью афериста-картежника в густоту каштановых волос своего злого, алчного мальчика, который оценит размах отцовского жеста. Дитрих мог все. Дитрих мог путешествовать с Исааком по всей Германике, если Исаак в это время не путешествовал с Каином (Каин ненавидел присутствие Дитриха, как живые не могут смириться с присутствием мертвых, в стенах предназначенных для живых.) Дитрих — единственный Орденский адепт, кому на корпоративные деньги приобрели личную недвижимость, да какую: двухэтажные апартаменты пентхауса в лучшем историческом квартале Гейдельберга. У Дитриха — два личных автомобиля, один — высокий джип, другой — седан пониже, растекающийся перед владельцем серебристой акульей сталью «Мерседес Бенц». И обретает Лоэнгрин их оба еще до того, как ему позволительно водить по закону, но Дитрих знает, и часто говорит об этом: Исааку можно все, с Исааком — можно все. -… Правда? — цвет терпкого чая в его шестнадцатилетних глазах становится крепче. — Ты ведь можешь все. — Правда. — За секунду до того как вместо того чтоб погрязнуть в приторно вязких туманах Дитриха вместо честной глубины собственных теней, Исаак одергивает себя, вспоминая, почему Дитрих — Кукловод. Как он уже был им, с этой всей сложносочиненной системой нитей в голове, которую Каин когда-то предложить изъять и поместить в голову Исаака, делая его еще сильнее, когда они только встретили дрожащего и напуганного семилетнего сироту Дитриха. «Давай просто извлечем этот гений из его черепа и подселим к тебе в голову, Исаак. Что скажешь?» Предложил Каин в своей обычной томной, дьявольской манере, от которого любое и без того выгодное предложение становилось и вовсе сделкой века. Они смотрят сверху вниз на ребенка, которого только что спасли от голодной смерти в собственном опустевшем поместье. Глаза Каина не выражают ничего кроме космического спокойствия и смирения святого, который знает как все будет секунду спустя. Нет. Исааков голос вздрогнул, потому что он — человек. Исаак говорит: конечно, мы воспитаем его. — Как сына? — едва не откровенно смеется над ним Каин. — Я вижу его насквозь, а это вообще-то должен делать ты. На коротких, десятилетних дистанциях. Это — твоя работа, Исаак. Каин едва не коснулся его уха губами, словно минуту назад он и не планировал порвать надвое детское тело перед ними. Я тебе за это плачу… За твой талант видеть куда больше меня, когда мне хочется прикрыть глаза и отдаться снам. Но еще мой талант — и говорить. Это тоже дорого стоит. Усмехнулся Исаак, и начал работать. — Но, Каин, господин, ты сам говорил о молодом германском поколении, что должно составлять Орден. Как это все необходимо. — Партия. Культ. Гитлерюгенд. Ведь если в основе идеалов — фюрер — и, о, да, с недавнего времени Каин как-то странно проникся этим, предпочитая обращению «господин» звание фюрера, возможно, потому что Исаак так по-юношески заводится, когда Каин при нем одном, как бы в шутку, надевает черную военную форму, так похожую на нацистскую, и говорит шепотом: мой прекрасный еврей, на колени, — и если в первооснове всего — фюрер, то только молодыми и стоит обрастать у подножия собственной мысли. Молодые — единственные, способны уверовать. Многие верили. Очаровывались Розенкройцем, стрелялись и убивали друг друга, дабы заиметь шанс стать террористом или быть красивой политической пешкой в элегантной униформе, в которой весело и в то же время достойно клясться подругам в вечной любви как только победишь эту вечную войну, и просто необходимо играть в сексуальные игры, где ты — все, а кто-то никто. Каину нравится поглаживать весь этот массив быстрых и умных мыслей Исаака, это — подобно тому обычному удовольствию, как неспешно перебирать его бесконечно длинные волосы. Каин правда всегда учит Исаака быть везде и нигде. Пусть в Германике — они — все. И политика единственной существующей партии, и монополисты всех связанных с войной бизнесов, и полумифические боги — в голове у реального германского монарха Людвига, но для всего мира… Орден просто скромно и прилежно выполняет контракт по абсолютному точечному разрушению всего вокруг чужими руками. — Исаак, — Каин позволяет ему еще раз подумать, прежде чем принять решение, которое в первую очередь примется разрушать самого Исаака изнутри. — А ведь сын, которого ты возьмешь к себе, неизбежно умрет. Он шумный уже сейчас, а через день… — время всегда воспринимается Каином искаженно, у него — библейские сроки, — то есть лет через пятнадцать я просто сверну ему голову, потому что работает он хаотично, зато нарушать мой сон он будет системно как настоящий отличник. Как будто за это дипломы выдают, да. Каин шутит, когда он серьезнее всего. Когда его просто тошнит от происходящего… Просто физически. И вместе с тем все это так интересно до безумия. Очередного. — Я не позволю тебе или нам убить ребенка. — Говорит Исаак. И добавляет немного другим своим голосом, голосом тихой мольбы. — Пожалуйста, не сейчас. Вот как. Да они ведь сжигали людей уже просто пачками, кварталами, городами. Неужели Исаак забыл? Просто в новостях самому страшному всегда придумывали другие объяснения умные люди. И Каин позволяет. И после этого ему сложно вспомнить день, когда Дитрих бы не раздражал его хоть чем-то из своей жизнедеятельности. Здоровое тело, абсолютная свобода, абсолютные возможности, и полное, абсолютное отсутствие родни, ответственности и планов на будущее. Типаж, отвратительный Каину. Вот что наполнило бы, наводнило новую, тоталитарную арийскую Германику, если Каин позволит этим новым молодым повзрослеть. Дитрих же боится бесконечности этого бога, бесконечности гниения, ибо когда Каин оставляет эти жуткие вязкие следы своей смолы на полу, они прожигают все до легкого дыма вокруг, кроме рук Исаака. У Дитриха, умного мальчика, даже есть догадка почему так, и она вызывает у него откровенное непонимание и тошноту, если следовать далее цельной логической цепочке своей мысли. Дитрих не понимает, как так может быть, когда он смотрит на Исаака, папу, отца, самое нормальное из того существует в этом безумном мире, где людей можно тасовать как колоду карт, бить и сметать с доски, как шахматные фигуры. Где Дитрих сам и есть — Кукловод. Абсолютная власть. Почти. Почему Исаак целует эти гнилые трупные руки, взахлеб и открывая рот, когда можно отделаться легким испугом и просто поклониться в землю — как это обыкновенно принято делать перед богами?! Почему этот вопрос одинаково интересует мальчика десяти лет и его же юношу — семнадцати лет? Возможно потому, что именно в этих гранях раскрывается что-то единственно непонятное Дитриху в людях, чувство, то что выше власти, и даже — страха. * — Исаа-а-ак! — девятнадцатилетний Дитрих ловит его после лекции. Теперь их связывает еще одна грань двусмысленности этого ада: Исаак — его преподаватель в Гейдельбергском университете. — Исаак. Уважаемый, почтенный, любимый мой и дорогой фон Кемпфер. Нараспев. И Дитрих вместо того, чтоб молча получать вполне заслуженные хорошие оценки, вступает с Исааком в долгие полемики, провоцируя его откуда-то из глубины рядов амфитеатра университетских аудиторий. Исаака не пугает общение с учениками, как, например, вышколенного и злого зануду со повадками замкнутого серийника Мельхиора фон Нойманна. Исаак обожает сцепиться с самыми умными, дерзкими, очаровательными, в острых диалогах, словно на шпагах. Исаак всегда покидает бой изысканно красиво, за секунду до, чтобы продолжения хотелось лишь оппоненту, а не самому Исааку, которому более нельзя ни играть в страсть, ни быть ею. Потому что теперь Исаак — бог. Почти. Исаак никогда не оборачивается к Дитриху, когда тот называет его неправильно, неуместно. — Ладно тебе… Профессор фон Кемпфер. У меня есть к тебе разговор, который тебе не понравится. — Я предпочитаю обращение Доктор фон Кемпфер. Так говорил и Пауль Йозеф Геббельс. Только доктор наук Геббельс — ни в коем случае не палач, а интеллектуал и эстет высшего порядка, прикуривающий от тления пламенеющих газовых камер, в которых изнывают евреи, посмевшие усомниться в величии еще пока не существующего, собирающегося из тумана ненависти и человеческого неверия. Правая рука верховного зла, первый пропагандист и методолог арийства, ариец на словах, а во всем остальном раскрашенный под семита, под то — что он любит убивать больше всего, помимо самого себя. Все то же самое. Ровно тысячу лет назад. Или больше. История до тошнотворности циклична. Сказал бы Каин и восхитился бы тем, как отчаянно и страстно Исаак хочет жить, когда у него, наконец, появилась такая возможность: не выживать и не пресмыкаться, а встать ровно, выпрямиться. Каин мог быть таким однажды. Он задерживает свое внимание на таких деликатесах сознания, пока бездонная морфиновая яма снова не начнет обволакивать его: с ног до головы… Дитрих следует за Исааком на кафедру, не поспевая за стремительным, почти марширующим шагом окрепшей, очеловеченной, носящей медали множественных полуфиктивных военных и научных регалий тьмы. — Чего ты хочешь, Дитрих? Попросить отсрочки сдачи твоего семестрового проекта — наверняка. Уже в третий раз… Зачем ты спрашиваешь — если знаешь, что все равно сделаешь, а я — тебя прощу. В отличии от того, что бы применил ко всем остальным — я тебя-то я не убью — ты ведь мой сын, или что-то около того близкое. Исаак устал. Сегодня нужно заняться едва ли не всем и сразу, а Дитрих — пытается застрять между жерновами и стать поперек горла навязчивой мыслью. — Исаак, — шепчет Дитрих, весь в своем нежном весеннем запыхавшемся придыхании. Тема серьезная. По правде говоря, Дитрих мусолил ее в собственной голове год, не меньше, с тех пор как все у него началось. — Исаак, знаешь, я закончу университет в Ватикане. Вот что я сделаю… — Как, однако, хорошо придумано, мой мальчик. Очередная провокация. Дитрих недоволен порядком вещей. И потому шантажирует как умеет. Ломает Исааку мозг, словно человеческим марионеткам в своих тайных, подвальных лабораториях, но происходит это по-сыновьи любовно: без нейронитей, а по живому. Кухонным ножом в голову. Молодой прекрасный равнодушный психопат. «Ну, как ты смеешь, любимый мальчик? Есть долг — моральный и финансовый, есть Орден, есть Бог. Все мы — несвободны как лес, который никогда не покинет корнями родные земли, пока его не выкорчует насмерть стихия, которую ожидают с таким нетерпением все великие смертные этой прекрасной эпохи. Ведь именно этот смерч закончит со всем по-настоящему… как и было обещано человечеству с начала времен.» Исаак начинает ненавидеть эту заученную молитву. Когда Исаак поворачивается, на секунду он ловит только легкое плавное молодое волнение каштановых прядей. Злой, капризно-вздернутый острыми гранями профиль и злую обострившуюся гордыню сквозь жадно натянутую в углах улыбку аристократа, которому позволено все на свете. До момента, пока его наглые красивые руки не отрежут по локоть, тот самый момент, который Исаак с таким старанием оттягивает. Исаак с ужасом понимает, что перед ним первокурсник Уильям Уолтер Вордсворт, и он предлагает такому же юному Исааку прогулять пары или прочие глупости, не исключающие содомитскую постель, ибо они так испытают весь принятый за них миропорядок на прочность. Всюду уши и всюду заговор, но — это стихия Исаака, и потому он как никто другой знает, что и когда говорить, чтобы все решилось правильно. — Это твоя жизнь, Дитрих, — Исаак останавливает их шествие, уже зайдя на территорию собственной кафедры, мелким, условным жестом он здоровается с преподающими вместе с ним двумя братьями Нойманнами. Мельхиором, и его братом, — красавцем Бальтазаром, младшим Исаака на неопределенное, но, благо, малое количество лет и перешедшему к ним напрямую из Венского исследовательского института. — Поступай, как считаешь нужным. И даже если ты захочешь покончить с нашей политической партией, … я пойму. Ватикан — самое место, чтобы сделать это безболезненно, как ты понимаешь. Потом все равно соскучишься и вернешься. Я-то знаю тебя. Потому что не будет смертного греха, который ты не свершишь, Дитрих. Нойманны просто обязаны иногда слегка слышать, какую власть имеет Исаак над всем. Особенно после того, как Каин как-то ленно и вскользь заявил, что Орден подобен черной дыре: из него нет выхода, только вход. Поломать на элементарные частицы молекул нужно совершенно всех. Исаак шутит, играет при всех, зная, что только когда лжешь по-черному тебя никто и не станет подозревать в самом страшном заговоре. Дитрих уже работает в Ордене в качестве программиста и взломщика чужих засекреченных баз данных и других вещей, которых Исаак никогда не будет уметь как бы не старался. Но Исаак владеет магией. И потому Дитрих не бросит его никогда. Как бы не планировал и не поддавался возрастной истерии. Дитрих, конечно, попадает в течение исааковой мысли, тонет в плену уже первого, кожного слоя его игры, и потому — Дитрих раскрывает карты весьма быстро. — У меня… у меня появилась женщина. И как это ускользнуло от твоих всевидящих глаз? Это должно было уколоть меня больно, да? Вспоминает Исаак почему-то Вордсворта и жену Анну, которую Исаак растворил в кислоте черной воды до последней клетки. — О, — только и вздохнул Исаак, вспоминая сколько уже всего было у его юного Вордсворта номер два. — Я должен восхититься или удивиться? Дитрих всегда нравился девушкам. И вовсе без того чтобы он пролазил в их сознание. Просто потому что он такой: загадочный, одинокий, легкий на подъем как ветер, чудовищно умен, и богат тоже — чудовищно. И все из этого — силами своего таинственного опекуна, у которого тысяча лиц и столько же фамилий. — Если бы мы были одни, Дитрих, — переговаривающиеся где-то в противоположном углу кафедры Нойманны нехотя, но под давлением твердой руки старшего из них, Мельхиора, уходят, — я бы напомнил тебе, чем это закончилось в прошлый раз. В прошлый раз шестнадцатилетний Дитрих пришел домой, заявившейся после недельной пропажи, со слезами и дрожащим, стыдливым взглядом. <I>Боже, как больно, Исаак. Ты бы знал, какая же адская это боль.</i> Тебе разбили сердце? Надеется Исаак. Да нет же, конечно, нет. Я, я должен тебе показать. И Исаак, убедившись, что они одни в доме Каина, и они могут уединиться, например, в медицинском кабинете. Исаак впервые видит взрослого Дитриха без брюк, более того, он снимает их сам, потому что Дитриху отвратительно, стыдно и больно сделать лишнее движение бедрами. — Гусарский насморк. — Заключил Исаак с каким-то очень нежным, меланхоличным спокойствием царя Соломона. — Не бойся. И это пройдет. — Исаак вкалывает Дитриху какой-то антибиотик в бедро, в опасно-приятной близости от члена, от которой, каждому из них, наверное, немного не по себе. Потому что это — холодные руки Исаака, и пульсирующие вены Дитриха рядом. Потому они молчат, пока не что-то не скажет Исаак. Что-то отвратительно незначительное, не соответствующее всей степени близости. — Это всего лишь гонорея, мой дорогой мальчик. Какими страшными, двузначно вульгарными обращениями обрастаешь, когда перестаешь чувствовать весь уже слишком далеко переваливший за тридцать возраст. — Каин дома? — Бог всегда дома. — Улыбается Исаак. — Даже когда его нет здесь, запомни. Хорошо, что у тебя уже есть свой дом, Дитрих. Ты взрослый, не кори себя. Ты хорошо провел время? Дитрих опускает голову, встряхивая очаровательной каштановой взъерошенной шевелюрой, совершенно как провинившийся Вордсворт. Много лет назад до нынешней эры. — Отвратительно. — Вот и славно. Это значит, что в следующий раз будет лучше. Только и всего, Дитрих. Совершенно больше ничего твоя гонорея не значит. Человеческое тело способно пережить почти все. Вопроса души и ее спасения с Дитрихом Исаак никогда не касается. Исаак всегда знает, как заставить его улыбнуться. Но не сейчас, когда Дитрих захочет уйти, потому что Гейдельберг — больше не центр мира для него, а он — и правда взрослый, свободный человек. И несмотря на то, что все и каждый адепт Ордена автоматически приносят в жертву вечного рабства свою жизнь, — На этот раз все не так. У меня девушка. Ее зовут Виктория… Вордсворт. Ах, да, точно. Еще целых два сюрприза кризиса сорока лет: чужие дети растут едва ли не так быстро как собственные. Ошибки твоей молодости напомнят о себе даже быстрее, чем банковские кредиторы после очередного неуместно масштабного научно исследовательского проекта Розенкройца. — Ты немилосердно занимаешь у банков Ватикана. — Заключает Каин осведомленно смешливым голосом, словно Исаак обворовывает банки Ватикана, каждого банкира лично и до самого исподнего белья… И говорит что-то на своем доармагеддонском, который ностальгирующий по тому что никогда не видел Исаак легко и бодро подхватит как и всегда то, что инициирует раздираемый болью и безумием мозг Каина. — Пала прекрасная Италия. Великий, нерушимый банк Медичи. Кажется, это было еще до Каина. Времен Макиавелли. Но крусник внутри — вечен, как червь сомнения или семя порока, и порой именно он ниспосылает Каину такие дивные, то ли галлюцинации, то ли систему прозрений. Вроде банка семей Медичи, еще Возрождения эпохи. — …Которым, тем не менее, ныне управляют на пару, Розенберг да Рабинович, мой повелитель. Таким головы снести весьма не жалко, для нас, истинных арийцев в форме, не так ли? Каин рассыпается в болезненном смехе, ибо внутри легкие слегка кровоточат. Сегодня Исаак снова заменит их. Дитрих рассказывает о Викки Вордсворт — своих первых серьезных отношениях, и Исааку почти интересно. Было бы — не будь Исаак гением, единственный дар которого заключался бы в абсолютном предчувствии плохого финала. — Викки учится по обмену студентами с университетом Ватикана. Она хочет познакомить меня со своим отцом во время грядущих каникул. И финальный аккорд. -… Ты же дашь мне денег, Исаак? Каин, он… какой-то знаю, каюсь: о боге так не говорят. Но Каин — жадный. Исаак вздыхает. Боги и должны быть таковыми, вообще-то. Эдемский сад только выглядит безобидным, но на самом деле, там надобно отрабатывать ценность каждой доверенной тебе золотой монеты. В этом и суть райского баланса, когда на трех атлантах твоих вечных жертв и держится святая, буйствующая кровью зелени земля. Просто Дитрих — дурак, пусть и умный, но выученным, книжным умом. — Оставь господа Каина мне. — Боги — скорее просто избирательны, но зачем в таких кромешно темных глубинах айсберга копаться такому как юный граф Лоэнгрин, не так ли? — Ты мужчина, Дитрих. У тебя всегда будут деньги, потому что мужчина без них — не игрок. Мужчина без денег превращается в женщину — прямо и косвенно. Отвратительное падение. Я никогда не позволю тебе узнать об этом, мой мальчик. Дитрих, как и полагается молодому, красивому, наследному аристократу, не представляет, о чем это Исаак. Не понимает. Но в этом и есть счастье, для меня как для отца. Говорит Исаак. Почти что отец. Дитрих улыбается этой своей выжидательной, очаровательной улыбкой избалованной стервы, дубликата несовершеннолетнего Уильяма Уолтера Вордсворта, которому так все просто, так легко дается в руки. Исаак должен первый что-то сказать, дабы взять на себя всю ответственность, соответственно. Исаак с ума сойдет от ностальгии, так ему кажется в секунды слабости, которые все же не затихнут никогда, как бы не гасли и не давились бы насмерть вселенской властью. Потому что если бы Вордсворт тогда не выпустил его руку, пока они бежали в кардиффских полях… Если бы Вордсворт не сказал, что это — страшная глупость быть любовниками вечность и не делить друг друга ни с кем. Тогда сделай со мной, что хочешь, но этот день — принадлежит нам. Убей меня, Уилл. Вознеси руку и убей, пока это не сделал кто-то намного страшнее тебя. Я создан для того, чтобы погибать снова и снова. Я чувствую это, знаю. Но перед этим — я уничтожу вокруг себя все остальное. И тебя, Уильям. Юный Исаак и догадываться не смел как каждое его глупое, наивное слово влюбленного обернется пророчеством. А юный Уилл не слышит в этом ни всепоглощающего одиночества, ни вселенской тоски. Уилл не понимал, насколько Исаак совершенно и бесконечно один. Настолько, что пойдет на любые его, Вордсворта условия, когда тот первым потянется к его губам. — Дитрих. — Исаак говорит не как обычно, с легкой, вежливой, немного отсутствующей секретарской-исполнительной улыбкой, что стерпит все. А — честно. Со искренней тьмой пустоты в глазах. — Если в тебе есть и правда немного ума, женись на дочери Вордсворта, живи с ней в Альбионе или Ватикане, и никогда более не навещай Германику. Испарись, словно ты и не рождался. Дитрих не понимает Исаака, как не понимает сытый голодного. Аристократ крови — плебея. Богач — нищего. Это — пропасть, которую не зашить как рану на теле. И Дитрих — проваливается в нее. Дитрих перегибается через письменный стол в университетском кабинете Исаака, хватает его за подбородок и тянет на себя. Исаак не двинется ни на миллиметр. Он знает, что ради этого все и затевается. Все в этом мире циклично. Идет по кругу. Исаак знает. Лоэнгрин — почти Вордсворт. От Дитриха пахнет юностью, здоровьем, теплой человеческой кожей, терпким и дерзким парфюмом, который купил для своего любимого сына Исаак, и примесью женских духов. Возможно, это духи Виктории, дочери Уилла. И если Исааку податься вперед, можно упасть в бесконечные спелые пшеничные поля прошлого, упасть в объятия бескомпромиссно остужающего, обещающего вечность небытие альбионского тумана. Дитрих спит с дочерью Вордсворта. Вскоре Дитрих окажется у Уиллом за одним столом. И Дитрих будет безбожно врать ему, врать на деньги Исаака. Они замирают перед губами друг друга. Дитрих. Исаак. — Я живой, да? — не выдерживает Дитрих, и его броня оказывается хрупким дешевым платьем, которое можно так легко порвать на самой же даме. — Красивый. Отчаянно похожий на кого-то в твоей темной и страшной голове. — Очень. — Признается ему Исаак, понимая что еще один жест навстречу, и его Дитрих, возможно, ждавший подобного их одиночества вдвоем вечность, сорвет себе единственную свою возможность быть счастливым по-настоящему. Исаак не позволит. — Дитрих. Забирай все что можешь, и не оборачивайся. Люди всегда поступают противоположно от посоветованного. Исаак знает. Потому что Дитрих считает себя лучше кого-либо из смертных. И потому поступит наоборот. — Вернусь через месяц, Исаак. Привезти тебе Вордсворта? — Его голову. — Исаак уже смотрит в учебные планы других студентов и последователей. Тех кто остается разделять с ним эту чертову реальность здесь и сейчас. — Получишь медаль и новое звание. Получается, так. Отныне я запишу тебя в наши разведывательные отряды. Знаешь ли, бог Каин всегда нуждается в точной отчетности. Ему не нравятся твои игры, и потому на бумаге мы назовем это стратегией. Для лучшего понимания Каина. Так что вали, пока позволяют, а я подумаю, как это правильно разукрасить под настроение фюрера. Дитрих смотрит на него жутко, пусто, рассержено. — А ты даже не боишься, да? Я знаю, от Виктории знаю, что ты и Уилл были коллегами. Не были. — Ты не боишься, что я залезу в его голову, и буду знать о тебе все, а, дорогой Исаак? Уважаемый Кемпфер?!. — Не боюсь, — отвечает Исаак. — Ты не залезешь, потому что ты боишься. Исаак открывает свои воспоминания. Где он юноша возраста Дитриха. Еврей. Не способен. Не гений. Никто. Пустышка из среднего класса, пытающаяся вырваться в элиты любой ценой. И Каин. Он находит его, и тот полностью похож на уродливый, изъеденный червями обгоревший труп. Так выглядит истинный лик бога. Сырая земля. Падальщики, кружащие над ней. И воля случая. И воля веры. Бесконечная грязь: снаружи и внутри. И в ней — чистота замысла, что отбелит и отмоет все. Дитриха отбрасывает назад в гневе, страхе и капризной злобе. — Подумать только, столько лет, и ты называешь себя моим отцом, и ты так и не доверил мне ни капли правды о себе. В своей нынешней иллюзии ты превзошел самого себя. Абсолютная, невозможная чушь. Ты — плебей? Ты — не маг? Почему ты настолько меня ненавидишь? Я ведь знаю, Исаак, на самом деле кто ты. Ты — еще один бог. Ты… не можешь быть жалким и смертным евреем. Дитрих поцеловал бы его наконец, если бы не был так смертельно рассержен. И слезы в горле не одолевали его. Потому что Исаак — начал врать ему уже и вовсе по-черному, отвратительно. Исаак не смотрит на него до последней секунды, пока шаги Дитриха, беглые, злые, подленькие, не исчезнут в глянцевой дали мраморных коридоров. Исаак закуривает и принимается за работу. Подумать только, на секунду ему показалось… Показалось… За окнами шелестел холодный, сухой ветер, поднимавший камыш у студеных университетских прудов, до отвращения похожий на альбионский.