these violent delights

Костяшки чужих пальцев хрустят, когда с силой проходятся по его скуле. Сан чувствует это черепом. Толпа ликует, охваченная безумием с примесью адреналина, подстрекаемая жадностью к лёгким деньгам и лёгкодоступному насилию. Радостные возгласы, насмешки — ничего не слышно. Уши пронзает громкий звон. Зрение затуманено, лицо онемело, во рту постепенно начинает ощущаться металлический привкус крови. Сан беспокоится о сотрясении мозга, но его спина ударяется о шест, и он падает на маленький табурет в углу ринга. Сегодня здесь полно народу. Сан не помнит, чтобы раньше дрался на глазах у такого большого количества людей. Но это большой город, управляемый обыденными законами повседневной жизни. Запутанный мир светофоров и дорожных знаков, улицы, переполненные усердными камерами, фиксирующими каждое неверное движение. В таком месте люди жаждут прочувствовать весь вкус беззакония преступного мира. Они желают взглянуть на истинную плотскую разруху, на прославленное кровопролитие, на анархию звериного человечества. Сан почувствовал это, как только ступил на ринг. Его тело трепетало от безжалостного предвкушения публики — как у гладиатора, выходящего на арену на радость зрителям. Его глаза закрываются, и всё меркнет. Жидкость заливается в горло. Сан откашливается. Несколько капель, попавшие внутрь, возвращают его к жизни. Лёгкие горят, а голова нестерпимо болит. Шум отдаётся эхом в ушах. Во рту вкус собственной крови.       — Сан! Блядь, Сан, посмотри на меня. Его голова вяло склоняется набок, словно следуя за голосом, тянущим его из глубин сознания. Свирепый взгляд впивается в него, возвращая обратно в мрачный мир каждый раз, когда его разум пытается отвлечься. Уён. Сан кряхтит, чувствуя, как его резко дергают за загривок. Что-то в прохладе его ладони пробуждает его, заставляя чувствовать себя оживлённее.       — Какого хрена ты творишь? Дурачишься? Грудь Сана сотрясается. Это больше похоже на предсмертный смех.       — Ты же сказал мне устроить шоу, помнишь? — он ухмыляется, чувствует острую боль от недавнего удара и мгновенно сожалеет об этом.       — Это не означало, что тебе должны надрать задницу до сотрясения мозга. Хотя я рад слышать, что даже после этого остаёшься таким же придурком, — говорит Уён со скрытой улыбкой. Где-то внутри чувствуется небольшое облегчение, что Сан в порядке, но Уён слишком горд, чтобы признать, что его беспокоит что-то, помимо денег. Губы прижимаются к уху Сана, и на одну секунду это превращается в наслаждение. Голос громкий, рассчитанный на то, чтобы его услышали в такой напряжённой атмосфере, но для Сана он звучит так же соблазнительно, как похотливый, заманчивый шёпот. — Покончи уже с этим, ладно?       — Есть, сэр, — усмехается Сан. Он растрёпан и опьянён от прилива адреналина, вызванного Уёном. Он со стоном встаёт со стула. Толпа неумолимо ревёт. Сан устроил им достаточно долгое представление, чтобы они сочли его жалким неудачником. Он чувствует в воздухе удивление от неожиданного выхода на бис. Это либо чистой воды мазохизм, либо его Ода о выносливости. Парень перед Саном сплёвывает в сторону. Он высокий и большой, словно зверь. И он, как и все остальные, удивлён таким поворотом событий. Однако в его глазах горит дикость и голод, стирающий границы человечности. Отметины на его обнажённом теле говорят о жизни, полной боли и жестокости, а ухмылка, исказившая его лицо, подтверждает, что он видел вещи и похуже. Сан совсем не жалеет его, расправляя плечи и поднимая кулаки к лицу. Это пробуждает в противнике тягу к насилию, и с раскатистым смехом Сан бросается вперёд, отбросив всю осторожность в пользу грандиозного финала. Сан испытывает искушение, хочет принести как можно больше боли. Он жаждал мести на протяжении последнего получаса, как и все остальные бедолаги, погибшие из-за садизма этого зверя. Лишь одни Небеса знают, что Сан и вправду мог бы потратить своё время на то, чтобы убедиться, что этот парень больше никогда не сможет стоять на ринге. Но он слышит отчетливый голос Уёна откуда-то из-за спины. Его невнятные слова управляют им, всеми его инстинктами, превращая собственные желания Уёна в реальность. Чужие кулаки предстают перед ним слишком рано. Сан уклоняется раз, другой. Блокирует удар, и в ту же секунду, когда он видит, как на лице парня появляется замешательство, Сан внезапно настигает его. Он подпрыгивает и ударяет ногой по лицу с разворота. Противник падает, распластавшись на полу. Зрители опускаются вместе с ним, и на мгновение всё, что Сан слышит — своё собственное громкое сопение. Среди повисшей тишины Уён запрыгивает на ринг, его восторг медленно распространяется по залу и заражает людей неистовыми криками и радостными возгласами. Когда Сан чувствует, как победоносное изнеможение захлёстывает его, Уён шлёпает по полу прямо рядом с упавшим противником в идеальном ритме.       — 3, 2, 1! Уён хватает Сана за запястье и поднимает в воздух в победном жесте.

***

Это был полный беспорядок. Беспорядок из рук, ног, губ и липкого пота. Становится жарко и душно, когда они забираются в свой фургон. Но Сана это не волнует. Он слишком возбужден от голода и похоти, его переполняют дофамин и адреналин. Сан едва ли помнит, что нужно закрыть за собой двери, его губы снова прижимаются к губам Уёна, который достаточно умён, чтобы перестать считать купюры, пока Сан не выбросил их в окно. Обычно он не такой. Сегодня в его руках ощущается настойчивость, а на губах — жажда. Он чувствует, что его переполняет желание, алчущее ненавистью после победы и вызванной дракой ярости, которую он не может полностью утолить. Но Уён легко ему потакает, что сводит с ума. Он в равной степени опьянён, изголодавшийся по тщеславию, и деньги не в состоянии удовлетворить эту жадность к большему. Уён не жалуется, когда Сан расстёгивает на нём рубашку или когда он поворачивает его и грубо прижимает левой щекой к тонкому коврику, который у них служит матрасом.       — Ты был рассеянным сегодня, — Уён шипит, приподнимая бёдра, когда Сан нетерпеливо стягивает с него джинсы.       — Херня… — бормочет Сан, отрываясь от Уёна на несколько мучительных секунд, чтобы достать небольшую упаковку из потрёпанной сумки, брошенной неподалеку. Всё находится рядом. Фургон маленький и доверху забит вещами Уёна. Безвкусная одежда, сумки и обувь дорогих брендов, которым вряд ли место в гниющем фургоне, припаркованном в грязном тёмном переулке.       — Ты мог уклониться от некоторых ударов. Ты был неаккуратен.       — Ты сказал мне одурачить их, — отвечает Сан, раздражаясь всё больше.       — Не в этом дело. Сан седлает полуодетые чужие бёдра. Ему всё равно. Он знает, что заводит Уёна — грубость, нетерпение; желание настолько невыносимое, что одежда рвётся вместе с ним, превращаясь в тряпки, от которых даже не стоит избавляться.       — Это ведь всё из-за рубашки? — спрашивает Уён, приподнимаясь на локтях, чтобы кинуть взгляд через плечо на то, как Сан раскатывает презерватив. — Я знал, что тебе понравится то, что на мне будет вечером. Сан отказывается от попыток притворяться, что ему не понравилось.       — Ты не мог, блядь, застегнуть её как подобается?       — Как подобается пассиву?       — Не смей, — Сан рычит, а Уён давится смехом. Боже. Он такой глупый, когда возбуждён.       — Не моя вина, что ты ведёшь себя как маленькая похотливая сучка. Один взгляд на мою ключицу, и ты уже готов жизнью рисковать.       — Заткнись, — приказывает Сан, одёргивая его голову назад. Он чувствует, что Уён тоже возбуждён, а сердцебиение настолько громкое, что он ощущает его в местах, где их тела соприкасаются. Сан позволяет себе насладиться этим, отпуская чужие волосы.       — Ты хотел привлечь к себе внимание, — шепчет Сан, закатывая поношенную рубашку Уёна, чтобы открыть вид на поясницу. Он вжимается в него бёдрами и наслаждается дрожью, которую ему удалось вызвать. Он сумасшедший. Уён сводит его с ума окончательно и бесповоротно.       — Да.       — Ты хотел отвлечь меня.       — Мгм.       — Нравится, когда мне тяжело на ринге из-за тебя.       — Может, — Уёну хватает порядочности выдохнуть тихим голосом, почти с раскаянием. Возможно, он наконец-то устыдился того, что из-за его драгоценных денег страдает человек.       — Это был не вопрос, — утверждает Сан, направляя себя внутрь него. Уён стонет и скулит, но не противится.

***

Поначалу обманывать было просто. В этом заключалась вся их игра. Сан должен был выглядеть лузером, заставлять людей делать ставки против него, держать их в напряжении, позволять им пробовать на вкус прибыль до самой последней минуты. И всё это только для того, чтобы после победы забрать все их деньги себе. Когда они впервые появились в мире подпольных боёв, у Сана было милое личико, большие щенячьи глаза и добрая улыбка с ямочками на щеках. Тогда он был худым, Сан только становился мужчиной. Однако за этой обманчивой слабостью скрывалась совершенная сила характера. Он проводил часы за тренировками и изучением дисциплин. На протяжении всей своей жизни Сан нёс на себе бремя стремления к победе. Это было навязано ему деспотичным отцом и безразличной матерью. Его жизнь была предопределена, когда он впервые проявил склонность к боевым искусствам. И с мускулами или без — никто не мог соперничать с парнем, который смог избавиться от родительских оков и проявить выносливость. Он выглядел тогда точно так же, когда встретил Чон Уёна одной дождливой июльской ночью. Сан помнит тот день, потому что тогда его выгнали из бара за то, что он затеял драку. Обычно его роскошной кредитки было достаточно, чтобы избавиться от любых проблем, но в этот день её заблокировали родители, и казалось, словно его мир рухнул. Глубокие синяки проступали на его коже, засохшая кровь прилипла к луку купидона, а запах пролитого пива пропитал всю его одежду. Сан ходил в ней уже несколько дней, бесцельно слоняясь с места на место и прячась от отцовских громил из-за того, что отказался участвовать в очередном бесчисленном состязании. Напившись в стельку, ему некуда было пойти. Он выглядел тогда точно так же, но Уёну было всё равно.       — Дерьмово выглядишь, — сказал первые слова Уён в его адрес. Он смотрел на Сана блестящими глазами с ослепительной улыбкой сквозь моросящий дождь. На его лице был румянец от захватывающей ночи, и выглядел он так, словно только что откопал сокровище, которое невероятно долго искал. На мгновение Сан поверил в любовь с первого взгляда. Продолжалось это недолго. Вскоре Сан осознал, что ни один пьяный взгляд красавчика в баре не мог сравниться с неистовыми чувствами к Чон Уёну, когда он узнал его поближе. Те чувства, от которых покалывали кончики пальцев, когда он ласкал кожу Уёна, его мир переворачивался, когда с каждым поцелуем стиралась грань серьёзности. В ту ночь Уён принял его с какой-то неловкой добротой, с которой Сан был незнаком. Он отвёл его в свой дрянной фургон и помог насухо вытереться полотенцем. И когда Сан спросил его почему, Уён лишь пожал плечами. Он сказал, что понимает его, потому что тоже сбежал от неправильной жизни.       — Не волнуйся, — на лице Уёна появилась лёгкая насмешливая улыбка, когда он заметил, что глаза Сана расширились про упоминании того, что этот фургон он украл, — никто не ищет его. И меня тоже. Родители думают, что я отродье, так что, я уверен, они рады, что я наконец ушёл от них. Сан слушал историю Уёна, пока раны на его коже горели, а глаза всё время старались зацепиться за чужую фигуру. Уён рассказал ему о том, что видел драку в баре, рассказал всё о подпольных боях и о том, сколько денег они могли бы заработать, если бы начали работать вместе. Сан не стал вдаваться в подробности. Он сказал «да», даже если его тошнило от денег, даже если он поклялся не бороться за приз. Он сказал «да», потому что ему больше некуда было идти. Что-то в Уёне казалось странно правильным, что-то так сильно в нём манило. Возможно потому, что у них были одинаковые истории, одинаковые судьбы, у них не было ни цели, ни дома, хотя они, даже и не искали этот дом. Возможно, он сказал «да», потому что Уён был симпатичным. На самом деле, Уён был сногсшибателен, и было что-то вдохновляющее в том, как он променял душную маленькую жизнь в религиозном городке на распущенность, разврат на больших улицах и жажду денег. Возможно, Уён предлагал Сану шанс испробовать все ошибки, которые испробовал он сам в своей жизни. Шли месяцы, и Сан не мог сосчитать бесконечные дни и ночи, мили и города, которые они провели вместе. Они не могут усидеть на месте. Что-то из прошлого преследует их. Головорезы, грехи, их общая ложь. Они жаждут, потому что молоды. Они на вершине мира или, наоборот, уже раздавлены им. Они всегда в поисках следующей драки, следующего дерьмового хостела по дороге. Они жаждут всего, что может предложить им мир, или, скорее, того, что они могут из него выжать. Сан не пожалел об этом ни на секунду.

***

Тело Сана содрогается от смеси оставшейся боли и угасающего удовольствия. Он не жалуется, когда едва формирующийся синяк щиплет его плечо, или жар, исходящий от скулы, становится невозможно игнорировать. Сан не в силах сдержать тихое шипение, срывающееся с его губ, когда он стягивает рубашку через голову. Уён, который уже успел перебраться на водительское сидение и пересчитывал деньги, улыбнулся ему через зеркало заднего вида. Он выглядит таким безупречным — он всегда такой, даже после того, как они с Саном переспят. По всему телу Уёна распускаются бутоны засосов, которые он носит с беспечным тщеславием. Он не считает их чем-то большим, чем просто моментом страсти, как, например, считает Сан. Его спутанные чёрные локоны снова убраны в аккуратную причёску, что удерживают неизменные солнечные очки. Лёгкий отблеск на коже заставляет его выглядеть так, словно он светится изнутри, и когда Уён поворачивает голову, свет идеально падает на его высокие скулы. Сан снова чувствует, что жаждет его.       — Что? Что на этот раз? — спрашивает Уён, когда он, наконец, заканчивает перебирать купюры пальцами. Он уже должен был привыкнуть к страстным взглядам Сана, но всё равно каждый раз разыгрывает шоу, когда ловит его на себе. Он поворачивается. Их взгляды встречаются. Сан хочет наклониться вперёд и поцеловать его.       — Ничего, — лжёт Сан, но, чтобы почувствовать тепло Уёна, он опирается предплечьями на спинки сидений. Ночь душная, и он не должен желать большего тепла, и всё же он желает. Лишь тепло Уёна.       — Ммм, — Уён разглядывает черты чужого лица. Он задерживается на ужасном синяке, расцветшим на щеке. — В следующий раз тебе следует быть осторожнее. На лице Сана расплывается улыбка. Она мягкая. Своего рода маленькое признание победы. Возможно, Сан устал спрашивать этот вопрос из раза в раз, зная, что так и не получит на него ответ, но всё равно не может удержаться и спрашивает. У них у каждого своя роль. Так всегда было между ними.       — Почему? Ты беспокоишься обо мне, Ву?       — Нет, — как по сигналу отвечает Уён, корча гримасу. Слишком быстро. Сан перестарался. Но это не причиняет боли. Или, возможно, Сан слишком привык к боли, чтобы вообще чувствовать её. — Просто не хочется трахать твоё изуродованное лицо. Сан пришёл к выводу, что дело не в нём. Это то, что диктует их сценарий. Уён — пресыщенный любитель денег, а Сан — идеалистичный влюбленный дурак. Это их жизнь, их игра. Всё дело в том, кто они такие и что они делают. Если бы Уён признался, что его волнует что-то помимо материальных удовольствий, возможно, ему пришлось бы признать свою сильную привязанность к Сану, и тогда отправлять его на ринг каждые выходные было бы сложнее. Возможно, Сан рад этому, потому что ему не приходится успокаивать Уёна каждый вечер перед боем. Сан не думает, что смог бы выйти на ринг, если бы глаза напротив были затуманены беспокойством, а не желанием победить. Пока Сан осматривает синяки в маленьком зеркальце при ужасном освещении фургона, ему бесцеремонно тычут в лицо пачкой денег.       — Твоя доля. Это шестьдесят процентов, минус бак за эту неделю, еда и сбережения. Сан мгновение переводит на него взгляд и берёт деньги со сдержанным отвращением. Он никогда их не считал. Он доверяет Уёну так, как не смогли бы покрыть никакие деньги. Но даже так он замечает, что пачка гораздо меньше, чем обычно хвастался Уён, когда вёз их в очередной клуб. Не то, чтобы Сана это волновало. Пока у них есть еда и бензин, с ними все будет в порядке.       — А мне казалось недавно ты говорил, что мы проведём неделю в том шикарном отеле на окраине города, — бормочет Сан, засовывая деньги в свой рюкзак. В любом случае, они всё равно попадут в руки Уёна, либо как средства на еду, либо как какая-нибудь дорогая вещь, из-за которой Сан притворится, что купит для себя, только чтобы Уён её забрал себе. Уён не принял бы подарок по-другому. Любой подарок, исходящий из рук Сана, был бы расценен не иначе как издевательство, оскорбление или, в лучшем случае, безвкусный акт благотворительности.       — Ага, — Уён цыкает языком. — На этот раз нам придётся обойтись четырехзвёздочным дерьмом. В сторону Сана сверкает ослепительная улыбка. Это всё равно намного больше, чем они когда-либо могли себе позволить. Сан задается вопросом, знает ли Уён вообще, как выглядит приличный отель внутри.       — Не могу поверить, что две минуты назад ты нёс чушь о моих навыках, в то время как сам потерял контроль над деньгами, — высказался Сан, просто чтобы его позлить. И за свои усилия он получает неприятный взгляд, но, по крайней мере, Уён смотрит на него.       — Сколько раз тебе повторять? С тех пор, как у тебя появилось это, — он щиплет Сана за бицепс левой руки, на что тот шипит, — люди это вынюхивают и делают ставку на тебя. Было намного легче, когда у тебя были щенячьи глазки и ручонки-прутики. Теперь нам нужна новая стратегия. Сан оглядывает себя сверху вниз, потирая больную мышцу.       — А я думал, что они тебе нравятся.       — Мне нравится, что они могут крепко держать меня. Мне не нравится, что они приносят меньше денег. «По крайней мере, они заставляют тебя кончать», — хочет сказать Сан, но не решается.       — По крайней мере, они заставляют тебя кончать. Он идиот. Самый настоящий полный идиот. Прежде чем он успевает опомниться, Уён оборачивается и набрасывается на него. Сан ударяется спиной о пол фургона, и всё его тело содрогается от боли. Изнеможение наконец-то настигает его, и без помощи твёрдого члена или стремления к победе боль ощущается простой болью. Однако поцелуи Уёна действительно улучшают ситуацию, и Сан позволяет себе много страдать и немного любить.