Благословенные земли

Вечер настал быстро. Мы решили не лезть в канализации под городом в самый заход солнца, и вернулись задолго до темноты. Сумерки, сгущаясь, подступали всё ближе к границам лагеря, и с ними увеличивалось ощущение того, что из тьмы деревьев на нас смотрят тысячи скрытых глаз. Я ворочался. Да и устали мы за этот день не так сильно, чтобы можно было сразу провалиться в сон. Я был абсолютно бодр: у меня получилось лишь слегка задремать. Я не успел проспать и получаса. В полудрёме я не сразу понял, что (или кто) меня разбудило. Это был… он? Астарион. Весь в поту. И, казалось, напуган. Его волосы были влажными и растрёпанными в разные стороны, а зрачки упёрлись в одну точку куда-то в пространстве. — Аст… что случилось? — сонно выдавил я. Или думал, что у меня получилось это произнести. — Ты видел кого-нибудь в лагере? — прорычал вампир. Его белые ресницы были широко распахнуты. Нижние веки подрагивали. Он оглянулся. Ворот его рубашки был мокрым от пота. Впервые я видел его таким… болезненным. На затылок прицепилась какая-то грязь, похоже, что он ворочался во сне, и выполз с лежанки на землю. Не успев ничего сообразить, я услышал: — Гал… Мне приснилось нечто ужасное, — тон его голоса прыгнул на этой фразе с низкого до плаксивого. Меня, однако, не обрадовало, что не я один мучился кошмарами. — Что тебе приснилось? — я быстро встал, опираясь на локти, и потянулся одной рукой за его руками. Я не был уверен, что он примет мои прикосновения: у меня до сих пор не было никаких причин полагать, что наши охладевшие отношения ещё в силе. Но его это успокоило. Ресницы дрогнули, и он перевёл взгляд на мою руку. Мне показалось, что он взял её своими обеими ладонями очень быстро. Даже как-то нетерпеливо. — Мне снилось, что я попал к гурцам. Мне снилось, что ты отдал меня Гандрелу. Что тебя не оказалось рядом, понимаешь? — его сухие белые губы бормотали несвязно, сбивчиво. И агрессивно. Но дальше он взял себя в руки и успокоился. — Это было так близко, так... близко. Я знаю, что глупо было прибегать к тебе, знаешь ли... и будить тебя из-за этого. Но я... не мог совладать с собой. Мне приснился мой труп. Точнее, то, что от меня осталось. Мой. Собственный. Труп. Я не понимаю, откуда на меня нашли такие мысли. Гал, он слышит меня? Касадор насылает на меня эти видения? Он тёр рукой мокрый шрам от зубов на своей шее. Снова не дав мне сказать, он негромко, но злобно вскрикнул: — Ублюдок! Я видел своё тело. Я был у него в склепе, и… Я воспользовался моментом и спросил: — Месяц мой, что ты видел? Моё ласковое обращение тронуло его. Он снова вздрогнул, но уже всем телом. — Я… я видел, как моя иссушенная туша висит в воздухе, и из неё до последней капли вытягивает соки Касадор. Вместо лица — череп, обтянутый кожей... И глаз у меня не было. — И ты просто понял во сне, что это ты? — Я понял, что это именно то, что бы со мной произошло, если бы я попал в лапы к тем гурцам. Ему больше нечего было сказать. Его трясло. Я впервые видел его таким. Впервые. Даже измученный голодом он был не так плох. Я дотронулся до его локтя: белая холодная кожа была ледяной. И влажной. — Не помню, чтобы ты так нервничал из-за плохих снов. Он цокнул и убрал руки: — Действительно. Ведь кроме снов, мне не о чем переживать! — он сгримасничал, но вновь тут же успокоился. — Честно говоря, я уже несколько ночей не могу охотиться. Ну, да ладно, я, пожалуй, оповестил тебя о содержании своих снов, и пойду. Было глупо тебя будить. Я рванулся вперёд всем телом, чтобы схватить его за руку. И без телепатии было видно, что он хотел уйти прежде, чем услышит ещё несколько колкостей и грубостей. Но я и не собирался над ним подшучивать... — Я понимаю, что учитывая всё, что ты знаешь обо мне, это прозвучит странно. Но тем не менее. Ты доверяешь мне? Он вздохнул. Устало и недовольно. Даже раздражённо, несмотря на весь контекст ситуации. Но он дал мне поймать себя: его пальцы перебирали мои, не желая со мной расставаться. Он не хотел уходить. — Слушай, хм-м, как бы тебе это сказать? У меня раньше не было настроения на все эти миленькие успокаивающие разговоры, но, понимаешь, сейчас — я тем более на них не настроен. Конечно. Чего ещё от него можно было ожидать? — Ты боялся не миленьких разговоров. Ты думал, что я не приму твои слова всерьёз и начну издеваться над тобой. Но я спросил не об этом. Ты мне доверяешь? — О боги, да валяй уже. Давай, расскажи, что всё будет хорошо, или что ты там собираешься мне сказать из очевидного, — он почти отвернулся, но в последний момент смягчился и извинился за то, что сорвался. Но говорить я тоже ничего ему не хотел. Ему и правда не нужны были разговоры. Я встал и помог подняться ему. Мы вышли с другой стороны, где и открывался вид на тот же самый обрыв и реку внизу, только уже с низины. Мы направились как раз к этому обрыву: там нас никто не мог увидеть со стороны лагеря. Из города нас тоже никто не мог увидеть: насыпи здесь образовали приятное, укромное местечко словно специально для нас. Луна по-прежнему светила так ярко, что было видно, как блестят волны, прокатываясь по кромке берега. Под обрывом я бросил на песок одну шкуру, которую прихватил, когда мы выходили из лагеря. — Ты собрался меня трахнуть? Солнце, я польщён, но тебе не обязательно было выводить меня для этого из лагеря. Он, несмотря ни на что, немного отошёл от своего состояния, когда увидел, что мы на берегу. Нахмуренные брови расслабились, скривлённый рот поменялся в некое подобие улыбки. — Если ты не закончишь выделываться, я готов тебя прямо здесь похоронить собственными руками. За лопатой только вернусь — и поминай тебя хозяин, как звали. По какой-то причине мне стало грустно. И я добавил: — Я действительно скучал по тебе. Когда я хотел было повернуться к нему, он уже снимал рубашку совсем рядом с водой. И я, разумеется, засмотрелся: он снова поймал меня. — Дорогой мой, не облизывайся, — уже с хищной улыбкой произносил он. — Я всего лишь хочу окунуться. Сон заставил меня понервничать, признаюсь. Но мне нужно смыть пот. И адреналин. И он смеялся своим дурацким зловеще-издевающимися смехом. И мне снова стало неловко. Ну как мне надо было с ним обращаться? — Ты никуда не пойдешь. И трахать тебя сегодня я не намерен. Я решил, что если уж он смеётся, то сегодня повеселюсь и я. Я повалил его на землю. На его липкий от пота, мускулистый пресс тут же налип песок, какие-то ветки, мелкие камешки. — Ты что творишь, идиот?! — он злился. А мне было смешно: не надо было со всего отшучиваться, он за это поплатится. Астарион взбесился в мгновение ока. Да, он был силён как вампир, рельеф его мышц мог сравниться с моим. Но всё же — я был больше него и выше. Мы барахтались в песке, как дети, кидались им друг в друга. Плевались. Потом рванули в сторону воды — и продолжили уже там. Я даже не успел раздеться. Замочив ботинки, я выкинул их в сторону рубашки и обуви вампира, а он с полоумным гоготанием тащил меня вглубь реки. Мой план смыть с него грязь и тихонько посидеть с ним у воды пошёл по ветру. Но меня это не расстроило. Напротив — обрадовало. Мы несколько суток практически не общались друг с другом, а у реки дурачились так, будто ничего и не было. Мы оба вымочили штаны сначала по самое колено, потом — уже были в воде по пояс, а затем по самую шею. Я хоть и не так хорошо плавал, но мне удавалось обрызгать его водой по самую макушку. — Теперь ты похож на мокрую куропатку! — Заткнись, дроу, иначе я клянусь, что утоплю тебя! Мы злились друг на друга шутливо. Я знал, что это именно то, что ему сейчас нужно: он не любил излишне слащавые разговоры, но ценил невербальную заботу. Мы плескались в воде так самозабвенно, что он не заметил, как случайно с размаху вмазал мне локтём по носу. До крови. Он сбавил темп и спросил, в порядке ли я. Мне совсем не было больно, но просто ради издёвки я решил плюнуть ему в лицо речной водой. Я победно засмеялся. Но вдруг он перестал кривляться, притормозил со своими дурачествами и прислонился ещё ближе, вода снова доходила нам до пояса; я замолчал. И он нащупал мою руку под водой, мягко зацепился своими тонкими пальцами за мои. Зачёсанные неаккуратными проборами мокрые волосы обнажали его лоб, и так он казался ещё моложе, чем выглядел обыкновенно. Его правильный профиль можно было чеканить на серебряных монетах. Я слышал, каким тяжёлым стало его дыхание... Провалившись в мысли о том, какой холодной и невероятной красотой он обладает, я услышал словно из глубокого сна его низкий шёпот: "Мне понравилось. Я хочу, чтобы ты плюнул мне в рот в следующий раз..." Я не сразу понял, что он сказал. Что? Он властно провёл пальцами другой руки по моему подбородку со стекающей с носа кровью: всё же ударил он меня сильно. "Только моё сокровище". Я всё ещё думал о предыдущей его фразе, и не успел ответить что-либо, как он в то же мгновение прильнул к моим губам. Соль моей крови, металлический привкус. Запах его пота. Я ответил ему, коснувшись руками его спины. Читая подушечками ладоней его шрамы, поднимаясь по ним вверх, к нежной шее. Пока он не стал сам спускаться вниз по моему торсу, под воду... Я двинул нас в сторону берега. И мы были слишком заняты друг другом, чтобы нормально пройти по воде: ноги путались, мы едва не упали обратно в воду. Он пошёл вперёд с моей рукой в своей. Но он шёл задом наперёд, голодными глазами смотря мне в лицо. В ментальное поле снова что-то стучалось: он телепатически ещё раз передал мне своё желание. Когда мы добрались до меховой шкуры под обрывом, я повалил его на землю и прижал его руки так, что он не мог от меня никуда уйти. Пока что я не собирался выполнять его желание: не заслужил. И я так же, телепатией, жестоко издеваясь предупредил его о том, что собираюсь сейчас с ним сделать... И белокурый эльф задёргался — только было уже поздно. Я попробовал пот на его шее, который не смогла смыть вода, облизал его от ключицы до самого уха. Он сдался и податливо расслабил мышцы рук: я поднял его запястья и вжал их в песок, прикусил его за шею, спустился поцелуями к его подмышке. Запах лаванды, лемонграсса и сладко-мускусных гормонов, и этот запах сводил меня с ума больше, чем любые мои сокровенные мечты о нём... Я вернулся к его лицу и слегка шлёпнул по острой скуле, приказывая ему открыть рот.

'Maybe in time When we're both better at life Daylight can open my eyes And you'll still be by my side But meanwhile I've got my contact high You've got your powdered lies We've got these summertime nights Night by night I let you eat me alive I want you to eat me alive I want you to eat me alive'

Мы долго целовались и кусались, словно выдирая друг у друга возможность доминировать каждому над другим. Он высосал в долгом поцелуе мой язык, игрался с ним своим и едва касался клыками, пугая порезать меня. Он целовал меня так долго и жадно, словно хотел выпить всё... Я выпал из реальности и ослабил хватку. И он это почувствовал. Сбросил меня одним движением и сел сверху. Я уже не хотел сопротивляться: обхватил его бёдра вместо этого ладонями. Он почувствовал под своими ягодицами мой стояк. Нас разделяла лишь мокрая от воды одежда, что осталась ниже пояса. Но он не торопился. Хотел отомстить за несогласованное проникновение в личное пространство: чтобы его застали потным, да ещё и наслаждались этим? "Ты позволил себе слишком много", — медленно произнёс в моё ухо низким, отчётливым шёпотом. Он обхватил тонкими кистями мою сильную шею и сжал мои артерии, нагнувшись к моему лицу. Наблюдая за моей реакцией. Увидев одобрение в моих глазах, он зажал мышцы под челюстью так аккуратно, но столь точно, что я едва мог дышать. Я блаженно улыбался, принимая в состоянии этого опьянения бесчисленные мокрые поцелуи... "Ты в порядке?" — спонтанно оторвался от поцелуев он, вдруг обеспокоенно и с упоительной заботой глядя мне в глаза. Я прошептал на остатках воздуха в лёгких тихое "да". И он налетел на меня с ещё большей страстью, но двигался уже намного медленнее. Кислород хлынул в голову сразу, как только он отпустил мою шею, но вся кровь ушла вниз. Пока я находился под кайфом после удушья, он стянул с меня штаны и разделся сам. "Сожри меня заживо..." — последнее, что я смог бросить ему уже силой мысли. Нам невероятно повезло, что этот обрыв находился далеко от лагеря. Иначе наши стоны и крики перебудили бы всех в округе... Говорят, что "ночь темней всего перед рассветом". И именно в этот час он встал, поднял меня и серьёзнейшим тоном произнёс те слова, от которых у меня едва не остановилось сердце. — Я понятия не имею, что и думать... Но я не хочу, чтобы нас связывал только секс. Я вижу, что ты ко мне так и не относишься. Ты... — он всё время делал паузы между словами, словно это было то, что он хотел сказать мне очень давно. — ты удивительный. Я тоже скучал. Как я должен был это понять, учитывая, что в последнее время он был со мной столь же нежен, как с грязью на сапоге? — Я заметил. То-то ты даже не разговариваешь со мной и всеми способами пытаешься мне показать, что я тебе абсолютно безразличен. Да, у меня забилось сердце от его тёплых слов, но я сдерживался. Игрался с ним так же, как и он со мной. Признаюсь, мне попросту хотелось услышать ещё больше нежностей с его уст. Немножечко повыкобениваться для порядка тоже не мешало. Как только я договорил, он повернулся и пустил холодную ладонь вниз по моему лобку... Но затем просто обнял меня, придвинув к себе за поясницу. — Я действительно это показывал, знаешь. Виновен! Всё, прямо как ты и предъявил. Но я смотрел. Это ужасно — но я не верил, что ты после этого не уйдёшь. После всех моих "не знаю" на вопрос о том, кто мы. Но, кажется, пора перестать тешить себя обманом, что ты хотя бы немного, но лучше меня. — Ты бесспорно больной. Он снова в голос захохотал дьявольским смехом. И виновато ухмыльнулся. Убью суку... — В следующий раз я прихвачу верёвку, — пригрозил я. Мы лежали без сна до самого рассвета не в состоянии отлипнуть друг от друга. Песок, мех впитали всё, что вытекло из нас той ночью — включая мою скупую слезинку, которая выбежала от ощущения безграничного счастья. Перед глазами не было ничего, кроме его белой, острой улыбки, рубиновых зрачков его прекрасных глаз. Меня пугали лишь мысли о том, что он ускользнёт снова до наступления утра, куда-то в лес или в другую сторону от лагеря. Я готов был отдать ему литр своей крови, только чтобы он никуда не ушёл. Но утро наступало быстро. Сколько ни умоляй я солнце, но с каждой минутой оно вставало всё выше. Мы решили возвращаться, чтобы поспать хотя бы полтора часа. Мы взяли одежду одной охапкой и так и забросили её сушиться на ещё горевший с вечера костёр. Он ушёл к себе в шатёр — но на этот раз хотя бы не за пределы лагеря. И я слышал, как он сразу упал всем телом в свою постель на полу. Спал ли я вообще этим утром? Мне казалось, что я не проспал и десяти минут, но очнулся уже от того, что кто-то назойливо долбил в деревянную балку сарая. Я хотел было выбежать, но вовремя вспомнил, что из одежды на мне лишь нижнее бельё. Когда я кое-как оделся и вышел, все давным-давно позавтракали. Я быстро закинул одним движением в себя содержимое тарелки, которую для меня заботливо оставили друиды. Как только все были готовы отправляться, я зацепился взглядом за своего вампира и застыл на месте. Во-первых (а это уже было удивительно), он был на месте и никуда не уходил из лагеря этой ночью. Во-вторых, на нём были мои штаны. Этого мог не заметить разве что слепой. Но при том, что не хотели никого смущать, мы не скрывали нашу связь ни от кого. Заметив вопросительные взгляды других, я выкинул дерзкое: "Да, и что?" и мы больше не возвращались к этой теме. Это было только между мной и ним. Как бы я ни был привязан к остальным, описывать кому-то третьему мои чувства к нему было лишним. Это было невозможно.