Sanguis meus, anima mea

Вампиров не существует. Это мысль, которую Ацуши держал в своей светлой голове с самого детства: не может быть, чтобы бесовство, описанное в ветхих книгах приютской библиотеки, могло являться хоть чем-то кроме чьего-то злого вымысла. Богатая фантазия — нечто, чему Ацуши мог только позавидовать, восхищённо хлопая длинными ресницами над очередной прочитанной страницей текста. Вампиры в старых рассказах являлись существами величественными: их описывали, как созданий невиданной красоты с бледно-софитовой кожей, острыми чертами лица, зубами светлыми, как отблеск жемчужин, и глазами жёлтыми, словно янтарь. Быстрые и сильные создания ночной глади, покровители луны, уязвимые к лучам солнца, меняющие облик, словно сирены из морских покоев, завлекая жертву за жестокой расправой. Кровожадные. Не оставляющие за собой ничего, кроме запаха терпкой крови, развеянной по ветру, и ускользающей из-под кончиков пальцев смерти, следующей по пятам, словно тень. Вампиров не существует. Это то, о чём думал Ацуши, когда Расёмон окутывал его тёмными плотными нитями, начиная от тонкой голени, ведя выше вдоль ног и бёдер, сжимая поглощающей пустотой. Мысль посетила его лишь вскользь, как летний сквозной ветер, огибая угасающее сознание, когда чёрная материя оплетала талию и рёбра, сдавливая оставшийся воздух. Касания острых клыков вдоль шеи подпитывали желание повиноваться власти величественной силы: гортань напряглась от застрявшего кома в горле, и зубы, словно штырь, проникали глубоко под кожу, отдаваясь вдоль всего тела болезненной дрожью. И в этом Ацуши чувствовал что-то родное… Знакомое. Страшное, но до устали манящее, что-то, что можно было называть пристанищем своих старых ран. Он читал об этом в детстве. Читал о том, как обмякшее тело во власти ночного чудовища медленно сдаётся в сладкий плен; как по нежной глади бледной кожи раздаётся волна непрерывных мурашек; как сознание медленно угасает, ускользая, словно зыбучий песок, и постепенно вскруживает голову. Именно тогда Ацуши поверил. И захотел ещё.

***

Спустя некоторое время Ацуши заметил, что Акутагава стал вести себя странно. Он никогда не был искусным любителем излишней фамильярности: бросал в его сторону презренные взгляды, отбивал его руку холодной ладонью, брезгливо одёргивая запястье, смотрел свысока, гордо задирая длинный тонкий нос, но даже в этом Ацуши находил долю успокоения — это было изученной и привычной рутиной, которая доставляла ему некую забаву. В этот раз всё было иначе, и теперь взгляд привычно-безразличных чёрных глаз выражал эмоцию, от которой у Ацуши под толстым слоем кожи в немом восторге застывала кровь. Лицо Рюноcке выражало нечто, похожее на странный животный оскал, когда Ацуши подходил ближе дозволенного: чёрная лента Расемон спешила больно ударить, улечься ярко-алым шрамом на распоротой коже, и хотелось Акутагаву сдавить со всей силы, сломать его тонкие пальцы за вседозволенную наглость. Ацуши кусал губы, корчил болезненные гримасы, отбиваясь тигриными лапами от чужого напалма, но Акутагава пред напарником был непреклонен — и былое доверие угасало серой дымкой, устремляясь в небытие. Ацуши злился. После того, как Акутагава вернулся в прежнее состояние, пережив заклятый вампиризм, его состояние стало напрягать детектива больше обычного. Мафиози стал сдержанным в вещах, в которых никогда бы не позволял себе умолчать; он отказался открывать рот для лишней несвязной команды, которые раньше подавал на поле боя гневными рыками, выводя из себя. Он начал отдаляться — и это Ацуши хорошо прочувствовал на себе — без видимой на то причины. Отдаляться тогда, когда открыл всё самое сокровенное, обрушив это на Ацуши, как тяжёлый снежный ком, что не способны выдержать его хрупкие плечи. Это казалось ему незаслуженно жестоким даже для Акутагавы — и с этим он мириться не хотел. Лишь иногда Рюноске цеплялся взглядом на слегка оголённой шее Ацуши, где совсем недавно красовался ярко-красный след от его зубов, вылеченных способностью, и тогда детектив задумывался: может ли он помнить хоть что-то из того, что между ними было? Ацуши старался не подавать вид того, что его судорожное дыхание, вызванное нежными касаниями над плотью, до сих раздавалось эхом в его собственной голове. Акутагава просто не мог этого знать, — но его проклятые зрачки, наполненные манящим и неизвестным, кричали на него в немой мольбе. В этих всепоглощающих чёрных глазах Акутагавы он видел голод. И однажды Ацуши стало интересно.

***

Он заметил это не сразу — лишь спустя несколько таких же наполненных отречением встреч, которые подпитывал собственным скромным желанием забраться мафиози под кожу. Акутагава становился бледнее обычного, неприятно хмурил лоб, когда смотрел на палящее на небе солнце, и иногда Ацуши казалось, что его глаза мерцают ярко-алыми проблесками сквозь мелкие прорези его пальцев, закрывающих лицо. Глаза у Ацуши были большими, и наблюдать за окружением, когда ему было действительно интересно, он умел лучше, чем кто-либо ещё. Способность тигра одарила его прекрасным зрением, и от взора его ярко-жёлтых глаз не мог уйти никто. Даже Акутагава, скромно повернувший голову в сторону, отказываясь утолять жажду излюбленным зелёным чаем с жасмином. Это, подумал Ацуши, на мафиози совершенно не похоже: за качественный китайский чай он был готов продать душу, с презрением относясь ко всем чайным «любителям» и обывателям местных захолустных лавочек. Тогда же, когда перед ним находилось вкусное шоколадное суфле и горячий лиственный чай, он с подступающим к горлу отвращением воротил нос. А потом Акутагава прекратил появляться перед ним под покровом яркого полуденного солнца. Его лик представал перед Ацуши лишь в ночной глади, освещенный прекрасным полнолунием, и оставлял за собой невероятную горечь, тянущую язык. Акутагава не говорил, отказывался смотреть ему в глаза, не терпел ожиданий и даже не скалился на малейшую допущенную ошибку. Тогда, всего один раз, Ацуши показалось, что сквозь проблески лунного света он видел пару острых, как заточенное лезвие, белоснежных клыков, и его дыхание вмиг спёрло с глухим стуком сердца о рёбра. И Акутагава это слышал. Острой натянутой леской сквозь оглушающую тишину, в которой не слышно даже спёртого и тяжёлого дыхания, нити тёмного интереса впивались в бледную кожу, давя на едкий ком, подкативший вверх. Ацуши касается чужой руки, одёргивает на себя, и заглядывает прямиком в лицо поглощающего до костей голода: — Прекрати меня избегать. Его голос звучит совсем ненавязчиво, но твёрдо, разрушая бастионы тишины в какой-то тёмной нелюдимой подворотне, а пальцы ведут вверх по холодной неприкрытой ладони, вызывая заметную дрожь вдоль чужой спины. Дрожь тревожную и жестокую, такую же, как и выражение печально-одиноких глаз. Просьба раздаётся назойливым эхом среди таких же глупых и невысказанных слов, проваливаясь куда-то вглубь — туда, где ничего не выхватить, не удержать и не услышать вновь. Рюноске убирает ледяную руку, и Ацуши прошибает ответной дрожью: его острые черты лица режут без пощады глубоко под кожей, а глаза, теряющиеся в пустоте ночного неба, становятся холоднее, чем иней, покрытый белой зимней гладью. — Тигр. Рюноске не просит — предупреждает. Ацуши игнорирует уже неприкрытый хищный оскал, опуская брови. Покрытые перчатками ладони тянутся к чёрному, чуть рваному пальто, одергивают обратно, словно провоцируя на встречный удар, и подушечки пальцев сжимают одежду крепкой хваткой. — Я сказал, — Ацуши вздернул нос вверх — смотря свысока, как обычно смотрели на него, — и закрепил взгляд на глазах напротив. — Прекрати меня избегать. — Я оторву тебе руку, если ты сейчас же не отпустишь меня. — Мне плевать, — детектив пальцами впивается глубже в покров, выпуская легкие когти, проникающие внутрь чёрного одеяния. Акутагава не дрогнул и мышцей — лишь опустил редкие брови в ответ, не желая отводить глаз. — Если это заставит тебя задержаться, отрывай хоть обе. Рюноске выдерживает паузу. Ацуши и впрямь хотелось разорвать прямо перед собой — его уверенное лицо раздражало Акутагаву с невиданной прежде силой, а крепкая хватка вокруг запястья, которая с еле слышным хрустом сдавливала кость, казалась слишком наглой для его наивных огромных глаз. Мафиози брезгливо и сперто выдыхает, кончиками пальцев свободной руки проникая под чёрные перчатки, ведя вдоль чужой ладони, и на губах появляется едва заметная, призрачная ухмылка — у кого-то слишком острые зубки и на львиную долю больше свободной воли, чем должно быть дозволено. — С чего ты взял, — Рюноске шепчет, и Ацуши неуверенно ослабляет хватку, — что ты настолько много значишь, чтобы я избегал тебя? — Акутагава, ты отвратительный лжец. Детектив произносит это со вздохом изумления, будто услышанные слова повергли его в немыслимый шок. Рюноске Акутагава, эпитома чрезмерной самоуверенности, бьет его под дых монотонным отголоском своего невыносимого упрямства. Ему хватает наглости врать ему прямо в лицо, говорить с ним нежно-режущим шёпотом, словно он заслуживает и доли его внимания, трогать его голые ладони, будто он, бесконечно недоступный, жаждет его касаний. Ацуши закусывает губу, вытягивая руки вперед — навстречу неизвестности — в надежде, что чёрные ленты Расёмон, поглаживающие его голени, не дрогнут вверх в попытке оторвать ему руки. Не сейчас. — Твой вампиризм, — Ацуши шепчет, — прошёл не до конца, не так ли? Рюноске отказывается отвечать. Он ненавидит повторять очевидные вещи вслух — особенно, когда его голодный взгляд продолжает открыто скользить вдоль острых ключиц, что прячутся под воротником белой неглаженой рубашки. Он бы сказал это громко и чётко, если бы перед ним стоял кто-то другой. Если бы его голод не кричал единственно-верным желанием поглотить ненавистного тигра и опустошить его до последней капли. Если бы это был кто угодно, кроме Ацуши, который кладёт ладони на чужие плечи, ведя вниз вдоль напряженных рук. — Как долго? Рюноске сглатывает накативший от напряжения ком: — Что? — Как долго ты ещё будешь вампиром? — Не знаю, — он отвечает, — Эффект сходит постепенно. — Я думал, что способность была отменена. Голос Ацуши звучит тихо, ложится аккуратным ровным звуком на ночную гладь и проникает глубоко под кожу мафиози, из-за чего по его телу пробегает дрожь, что охватывает собой каждую клеточку. Пальцы Ацуши накрывают сверху наглую ладонь, что ведёт почти невесомо ниже, держит его крепче. — Так и есть, — подтверждает мафиози, — Но моё превращение потерпело некоторые тонкости. Ацуши вздыхает трепетно, вздымая гладкую ладонь к чужой шее — аккуратно, медленно, словно лаской окутывая дикого зверя, — и проводит подушечкой большого пальца по горячей шее, прямо вдоль выпуклой вены, где прежде красовался яркий уродливый шрам. — Было больно? — Меня не волнует прошлая боль. — Акутагава шепчет, сплетая пальцы с чужими до боли непривычно, словно дразнит недозволенным и сокровенным. — Я голоден. — Тогда, может… — Ацуши поднимает голову, покусывая пухлые губы. Его горло сжимает от судорожного вздоха, что вмиг слетает с уст, когда он чувствует дрожь чужой ладони. — Я могу помочь? Чёрные глаза Акутагавы, наполненные жадной нуждой, скользят вдоль бледной кожи, обводя каждую выступающую жилку. В воздухе пахнет неутолимой жаждой, и Ацуши нервно сглатывает, ступая чуть ближе. Тонкие стертые пальцы аккуратно расстегивают пуговицы белой рубашки; неопрятно висящий галстук с тихим шорохом падает к ногам, и оголенная шея открывается взору хищного зверя. От страха быть разорванным на тысячи мелких кусочков, словно жертва голодных стервятников, по спине бежит леденящая дрожь: Ацуши задерживает дыхание, когда мафиози делает шаг вперед, увеличивая допустимое напряжение. Его лопатки касаются холодной кирпичной стены, зубы впиваются глубже в красные губы — от взгляда Рюноске становится жарко. Душно. Акутагава очерчивает изгибы тонкой шеи, ведёт пальцем вдоль подбородка, кончиком подпирая его голову вверх — и Ацуши вновь дрожит, словно полностью раздетый, когда горячее дыхание раздаётся где-то поверх горячей плоти. — Будешь кричать? Тёплая ладонь гладит острые скулы Рюноске, и Ацуши довольно тянет уголок губ, когда чужой язык касается горячей кожи, очерчивая место для будущего укуса: — Проверь. Но Акутагава склоняется ниже, довольно тянет ухмылку, и… Целует. Осторожно, ласково — так, как, Ацуши казалось, он не умеет. Только не с ним. Поцелуи. Эти проклятые поцелуи в горячую шею, намертво точные, требовательные, нежные — заставляют дыхание Ацуши замирать с каждым касанием губ мафиози к его коже. Его сердце от страсти и чувственности раздаётся громким стуком в ушах, пока с его губ срывается измученный, грязный и нуждающийся стон. Ему стыдно, страшно, но Ацуши не может сопротивляться — не хочет, лишь позволяет себе тихонько поскуливать, руками скользить по широкой спине, коготками скрести по коже мафиози вдоль, оставляя на нём ярко-красные следы. Подумать только: Акутагава ещё не сделал ничего за гранью разумного, а он уже не может найти себе места. Дыхание даётся с трудом, взгляд плывёт прозрачной пеленой от наступающих слёз удовольствия. Ацуши растерян. Он делает резкие, судорожные вздохи, трясётся, вжатый в твердую холодную стену посреди улицы. Он не знает, как реагировать на поглощающую его тело и разум нежность: Акутагава с ним удивительно терпелив — настолько, словно это Ацуши голодный неуправляемый зверь в бреду, теряющий рассудок с каждым кратким вздохом. Ему этой незнакомой и чужой нежности мало. Ему от этой незнакомой искренности бьёт под рёбрами невыносимой болью и тягой получить ещё — всё то, что от Акутагавы невозможно вымолить даже на коленях перед смертью под осуждающим взором. Ацуши безумно мало, даже когда он ощущает, как спертый воздух окружающего их пространства тяжело давит на его разум, заставляет голову чуть отбрасывать назад, открывая для мафиози всё больше оголенной плоти для утех. Он упивается ощущением чужого внимания на себе, такого трепетного, что плакать хочется ещё сильнее: это немыслимо, такого Акутагавы просто не может быть. — Ты увлекаешься… — На выдохе произносит Ацуши, запуская ладонь в копну чёрных волос. Подушечки пальцев приятно вздрагивают от неожиданного ощущения шелковистости, зарываясь крепче у корней, когда Акутагава ведёт губами вверх по шее. — Акутагава… Его имя с искусанных губ звучит рвано, похожим на озлобленный рык, — тонкие нити терпения натягиваются вокруг нарастающего желания, готовясь оборваться в любой момент, о чём свидетельствуют острые когти, что впиваются в предплечье мафиози с левой стороны, пока вторая дрожащая ладонь, словно в противовес произнесенным словам, тянет Акутагаву ближе. Он лишь вжимает Ацуши в стену ещё больше, не оставляя расстояния между телами: рёбра касаются чужих, грудь вздымается с трудом, и истерзанная поцелуями шея распаляется сильнее. — Мне казалось, ты хотел мне помочь? — Подавишься. — У меня есть манеры, в отличие от тебя, Тигр. Ацуши не видел чужого лица, но очертание довольной ухмылки, которую он почувствовал на своей коже, заставляло его воспылать желанием замахнуться ногой и впиться когтями глубже, вызывая ответное рычание и недовольное шипение под собой. Его ноги задрожали сильнее, сгибаясь в коленях, когда он наконец ощутил долгожданное касание клыков на своей шее, стараясь в момент проглотить изумлённый всхлип. — Ты что, — детектив откидывает голову назад, — дразнишь меня? — Для глупого оборотня ты довольно догадливый. — Акутагава! Тигриные когти вмиг становятся больше, длиннее, распарывая под собой плоть, впиваясь в кожу мафиози и ложась шрамами вдоль бледной глади. Акутагава в ответ рычит низко, резко погружая острые клыки рядом с выпирающей от напряжения горячей жилкой, выбивая из Ацуши ответный вскрик: его плечи резко вздымаются вверх, затылок касается холодной стены, и ноги предательски расползаются от внезапно накатившей дрожи, что охватила всё тело безумной волной. Ацуши вгрызается в собственные пересохшие губы, его когти рвут чёрное пальто, съезжая ниже с плеч вдоль холодных рук, а большие удивлённые глаза застилает расплывчатая пелена из слёз. Он не может остановить свою дрожь: единственное, на что способно его тело, — это вцепиться в Акутагаву сильнее, разрываясь от желания раствориться у него глубоко под кожей. Горячий язык Акутагавы скользнул вдоль открытой раны, слизывая резко хлынувшую кровь, что тонкой изящной струйкой стекала вниз по шее, аккуратно пятная белоснежный воротник чужой рубашки. Губы приложились ближе, крепче, покрывая след от глубокого укуса целиком, принимаясь утолять бесконечную жажду крови: Ацуши покорно раскрыл шею, отвёл сжатые плечи в стороны, роняя громкий стон, когда зубы вновь впились куда-то глубоко, на сей раз уделяя внимание очертаниям ключиц. Непреодолимая волна дрожи снова одолела его тело: Акутагава действительно был безумно голоден, и его губы, измазанные багряной кровью, заставляли Ацуши с новой силой терять рассудок. Он вылизывал каждую маленькую ранку, заставляя Ацуши в блаженстве прикрывать влажные длинные ресницы, пробираясь мурашками от контраста с невыносимой болью: его колени сгибались, спина медленно съезжала вниз вдоль холодного кирпича, а голова кружилась от подступающей приятной тошноты. Детектив сдавленно простонал, подавился резко набранным в лёгкие воздухом: Акутагава держал его крепко, не давая двинуться с места, лишь изредка отрываясь от излюбленной окровавленной шеи, покусывая его красные от жара ушки, кончиком языка облизывая мочку. Внизу живота у него горячо, тяжело, безнадёжно. Ацуши качает головой, рычит, когда чужое колено осторожно разводит трясущиеся ноги, удерживая баланс его тела на себе: если бы не оно, Ацуши бы скоро рухнул без сил от всепоглощающей дрожи. Боль отдавалась приятным ощущением тепла внизу живота, и Ацуши хотелось всхлипнуть от стыда. Он всю жизнь ненавидел боль, боялся её, избегал, лишь бы не приходилось вновь терпеть бесконечные мучения, но сейчас его тело горит и ноет, а его голова опускается ниже, чуть ли не падая с плеч, заставляя обессиленно уткнуться в изгиб чужого растерзанного плеча. Ацуши старается найти успокоение в чужом запахе, когтями ведя ниже, разрывая длинные чёрные рукава пальто. Расёмон резким движением обвивается вокруг тонкого запястья, сжимает, словно недовольная способность посчитала движения детектива вопиющей наглостью, слегка покусывая кожу. Ацуши вдыхает шумно, резко и много, стараясь отвлечься хоть на секунду, но ощущение приятно сковывающей боли не даёт ему покоя, выводя на сдавленный гортанный стон, больше напоминающий грубый рык. — Что, уже всё? Ацуши в ответ лишь громко всхлипнул, качая головой и закусывая губу от переизбытка чувств. Ацуши ещё далеко от «всё». Сейчас он лишь чувствует, как холодные ладони Акутагавы проникают под его одежду, кончиками пальцев поглаживают его податливое тело, и понимает, что из-за контраста температур начинает дрожать сильнее, чем прежде. Отвратительно, насколько сильно ему не хватает воздуха и кружит голову. — Закрой свой… Рот, — Ацуши делает резкий выдох, когда чужое колено плавно поднимается выше. — Сволочь. Опусти свою ногу вниз. — Подумай ещё раз, — Акутагава блеснул голодным взглядом, вылизывая окровавленную шею. Его нога осторожно поддерживала разведенные бёдра, холодные руки вели вверх по животу, поднимаясь и кончиками пальцев очерчивая рёбра. — Чего ты хочешь, Тигр? Ацуши мало рук Акутагавы на каждой клеточке своего тела: он хочет больше, он может больше. Он его мучает так, как ему нравится, так, как больше никто не может, — и эти муки хуже, чем скоротечная смерть от руки друг друга, к которой Акутагава тянется так долго, страстно. Ацуши чувствует себя особенным. Он чуть приоткрывает рот в изумлении в момент, когда мафиози коленкой его чуть дразнит, ведя ей вдоль ноющего возбуждения, заставляя детектива вновь вжать голову в плечи, чувствуя, как сердце отстукивает бешеный неуловимый ритм. Ацуши шипит, а его тигр рвет и мечет: где же все заявленные ублюдком манеры? — Назови… Ацуши вбирает побольше воздуха, а Акутагава ведёт губами вдоль оголенной груди, невесомо касаясь зубами поверхности его горячей кожи. Хочется кричать, разрывать животным рёвом ночную гладь: мафиози выводит из себя, заставляет голову кружиться в беспамятстве, терзает его тело, покрытое кровавыми пятнами, и Ацуши хочет больше. — Назови меня по имени. Акутагава ловит ртом чужой судорожный вздох, облизывает окровавленным языком измученные губы, чувствуя, как ноющая боль от царапин зверя, лицо которому Ацуши, вызывала приятную дрожь вдоль позвоночника с желанием впиться в него с новой силой. Такая нежная просьба — столь непривычное амплуа — и их бездумно окровавленные тела вызвали у мафиози кривую усмешку, нарисованную лишь уголком губ. — Вкусный, — он произносит сдержанно, приближаясь к измученным устам. — Вкусный, Ацуши. — Ещё. — Ацуши. — Ещё, — детектив плывёт вниз вдоль стенки, трясётся и прижимает чужое тело ближе. Взгляд горящих глаз закрепился на чёрных, всё таких же голодных, и Ацуши срывается на вымученный шёпот. — Рюноске, ещё. — Жадный, — Акутагава тихо произносит, cклоняясь ближе. — Жалобный и жадный, Ацуши. Переполняемый чувствами, он обхватил детектива за талию, притянул его ближе и резко впился в желанные губы. Ацуши расплавился в поцелуе: он был мокрым, страстным, жадным и небрежным, а руки мафиози беспорядочно бродили вдоль его тела, то грубо придерживая за бёдра, то поглаживая красиво изогнутую спину. Он задыхался от вкуса собственной крови на языке: губы Акутагавы блестели алым, горячий багряный поцелуй отдавал полусладким и вяжущим привкусом металла, а вдоль острого подбородка стекала окропленная алым слюна. Ацуши погружается в удовольствие, которое течет по его венам. Он ощущает себя пьяным, готовым на всё, открытым для растерзания Акутагавы, которого было слишком много в его легких, сердце, голове и даже во рту. Он целовался небрежно, грубо и требовательно — так, как Ацуши мог ожидать лишь от него одного; так, что Ацуши остаётся только терзать его тело багряными полосами в ответ на отчаянные укусы, обжигающие болью рот. Он глотает собственную кровь, давится слюной и воздухом, желая отдать всё без остатка: в нём ещё столько дикости, столько желания рвать пред собою бледную плоть, столько жажды утопать в мольбе вылизать каждую рану до последней капли крови. Акутагава разрывает пьяный поцелуй, прижимаясь горячим и мокрым лбом к чужому, носом ведя вдоль вздернутого кончика, выдыхает шумно, резко — и каждый следующий вздох отдавался беспокойным хрипом, желанием впиться в алые губы вновь, разорвать их в клочья, пропуская сквозь острые клыки. Ноги Ацуши подкосились в немой тревоге, колени согнулись, прекращая поддерживать тело на кончиках пальцев, и детектив покорно съехал вниз вдоль чужого бедра, сдержанно простонав от внезапного трения. Руки Акутагавы подхватили его за талию, заставляя тело изящно выгнуться в спине, и Ацуши удивлённо воскликнул, хватаясь за шею Акутагавы с поразительной силой. Взгляд заплаканных глаз снова плывёт, когда руки мафиози скользят вниз от его талии к изгибам бёдер, и Ацуши вновь откидывает голову назад, открывая тому больше места для желанных поцелуев. Он не желает — он требует, ему жизненно необходимы касания ненавистного любовника, необходимы его горячие губы на каждой клеточке тела, необходима сладкая и манящая боль. Акутагава повинуется чужой требовательной манере: склоняется ниже к его шее, облизывает оставленные прежде метки, размазывая кровь вдоль кожи, и целует поверх уже сходящих с кожи красных пятен. — Дотронься, — Ацуши жадно открывает рот, опуская голову и утыкаясь в подставленное плечо. — Прошу, дотронься, пожалуйста, или я сойду с ума. — Сойдёшь с ума и тогда что? — Акутагава шепчет, медленно ведя ладонью вдоль внутренней стороны чужого бедра, кончиками пальцев улавливая каждую малейшую дрожь. — Убьём друг друга? — Да, — Ацуши плывёт от хриплого голоса, его ведёт от тугости внизу живота. Он полностью растворяется в своём безумии, слушает, как Акутагава тяжело дышит ему на ухо, одновременно пытаясь переждать победившую его тело дрожь. Бесполезно. — Убьём друг друга прямо сейчас, если ты не продолжишь. — Требовательный, как и всегда, — мафиози произносит с краткой долей недовольства, — Соответствуй, Тигр. — Бесстыжий, — Ацуши шепчет, — Называть меня так. Самоуверенный и недоступный, как и всегда. Акутагава сглотнул застрявший в горле ком, когда рука Ацуши осторожно провела вдоль его груди, спускаясь вниз к животу. Он действительно соответствует: его жадные касания требовательно очерчивают грань дозволенного, подушечки пальцев ведут вниз в контраст ладони мафиози, идущей вверх вдоль его бедра; и Ацуши закусывает губу в смятении. Дрожь не унималась, возбуждение продолжало ныть и бешено давить на голову, горячая кровь стекала вдоль тонкой шеи, впитываясь в белоснежную ткань и заставляя Ацуши сдавленно выдохнуть: — Можно? Акутагава задрожал в ответ. — Нужно. Ацуши продолжил без слов: тонкие пальцы скользнули под пряжку чужого ремня, пока руки Акутагавы медленно отстёгивали крепящиеся на брюках подтяжки. Ночной воздух казался спёртым, внутри штанов становилось невыносимо тесно — и Ацуши изумлённо выдохнул, когда его рука прошлась вдоль чужой горячей плоти, прикрытой тканью белья. Детектив закусил губу, чувствуя, как на собственном возбуждении смыкаются чужие длинные, холодные пальцы, и откинул голову назад, вновь вжимаясь в стену позади. Акутагава касаниями изводил, продолжая испытывать терпение: в контраст с ритмичными движениями чужих бёдер, поддающихся вперёд навстречу смыкающейся вокруг члена ладони, его рука плыла вдоль оголённой плоти медленно, растягивая размеренную дрожь. Ацуши тихо стонал, прижимался бедром ближе к мафиози, провоцируя больше необходимого трения, пока его собственные пальцы старались выдерживать ритмичный темп — Акутагава тяжело дышал, толкался в ответ, желая утолить зудящее возбуждение, требующее разрядки. Мафиози ловил глухие стоны губами, дарил такие же томные вздохи в ответ, когда туманные глаза расплывались от нестерпимого удовольствия, а чёрные ленты способности окутывали чужие бёдра, поддерживая дрожащие ноги. Ацуши стонет громче, когда ладонь Акутагавы резко опускается вниз, опускаясь на возбужденном члене вплоть до основания, и его крик заглушается очередным кровавым поцелуем, который детектив принимает жадно, глубоко, неумело сплетая языки. Ацуши судорожно глотает воздух, когда Акутагава низко рычит, вновь толкаясь в его ладонь, вжимая его спину в поверхность холодной стены весом своего тела: ему остаётся грубо хвататься за плечи, вновь впиваясь острыми когтями, стонать на ухо в блаженстве, чувствуя, как тугой узел внизу живота начинает подступать всё ближе, постепенно предшествуя долгожданной разрядке. Ацуши ведёт свободной ладонью вдоль острых скул мафиози, разрывая отчаянный поцелуй, горячим дыханием слабо проговаривая на ухо: — Это мой первый раз, — он жмется ближе, — С кем-то. С тобой. — Отвратительно, — Акутагава не отталкивает, прижимаясь вспотевшим лбом. — Делаешь меня особенным в грязной подворотне? — Соответствую, — Ацуши довольно мурлычет. Акутагава криво ухмыляется уголком окровавленных губ, толкается сильнее в тёплую ладонь и сжимает собственные холодные пальцы на основании чужого члена. Плавными движениями руки мафиози выпытывает из любовника очередной горячий и нуждающийся стон, продолжая блуждать по возбужденной плоти, отдаваясь навстречу ответному удовольствию. Сквозь рваные учащенные вздохи Ацуши продолжал вздрагивать, повторяя ускоренные действия, преследуя сбивчивый ритм и ответно подмахивая бёдрами. Акутагава чувствовал каждый слабый толчок, слышал по обрывистым стонам, что Ацуши уже близко — и поэтому прижимался ближе, вновь зализывая окровавленные раны на шее. Ацуши чувствует себя странно. Чувствует себя так, как не чувствовал себя ни с кем и никогда: сейчас он любим, и настолько, что от одной мысли спирает дыхание без возможности вновь открыть рот, чтобы набрать в лёгкие воздух. — Поцелуешь меня снова? Ацуши просит о близости, заглядывая в тёмные туманные глаза, и Акутагаве кружит голову от вида блестящих искусанных губ, ненавистно жаждущих внимания: он поддаётся вперёд практически сразу, не выжидая повторной просьбы, впиваясь глубоким поцелуем настолько сильно, насколько могла позволить его зудящая под рёбрами гордость и желание терзать любимое. Ловкие движения рук постепенно становились невыносимыми для них обоих: прежде размеренный темп превратился в учащенный, нарастающий с каждой секундой; тонкие пальцы отчаянно сжимали возбуждение, ведя вдоль члена в ожидании желаемой разрядки, и Ацуши вновь замурчал от удовольствия, когда чужой охрипший голос тихо простонал его имя на ухо. Его столь нелюбимого имени, звучащего одновременно так нежно и так грязно с чужих уст, было достаточно для того, чтобы Ацуши, откидывая голову назад, не в силах сдерживать своей разрядки, дал оргазму захлестнуть себя полностью, чувствуя, как Акутагава заканчивает следом, толкаясь в его податливую горячую ладонь с низким гортанным стоном. Ацуши тяжело дышит, проводит свободной ладонью вдоль чужой щеки и ловит на себе всё такой же голодный, податливый и знакомый взгляд Акутагавы — на сей раз без ярко-алых горящих кровожадных зрачков. Подушечкой большого пальца детектив медленно подводит к багряным губам, чуть надавливая вниз, и мафиози покорно раскрывает рот, обнажая свои совершенно обычные — прежние — зубы. Ацуши обессиленно смеётся, все ещё пытаясь унять их общую дрожь сквозь нежные движения рук. — Вампир утолил свой голод? — Тигр. — Ацуши. Акутагава низко рыкнул, утыкаясь лбом в выпирающее плечо. Уставшая улыбка озаряла его сильнее, чем бледный лунный свет.