ведьмы, феи и твоя фамилия

«А вороны должны так громко каркать?» — проносится в голове первой мыслью, как только Чонсон выходит из дома. Деревянные ступени порога скрипят, черные птицы заседают на ближайших деревьях — хотя бы не кружат над головой: как бы не хотелось того признавать, но Чонсон очень и очень суеверный. Нет желания получить плохую отметку из-за кучки противных птиц. На календаре поздний октябрь, на улице серая морось, в наушниках плейлисты, обязательным критерием к выбору которых является слово «хэллоуин» в названии, а на сердце приятное тепло. Мыски новеньких ботинок собирают всю влагу с еще не пожелтевшей травы, а вороны и правда голосят очень громко — будто проплаченные актеры, они добавляют последним денькам месяца загадочности. Будет упущением не сказать, что Чонсон сейчас чувствует себя героем фильма. На самом деле, для него этот праздник никогда не проходит, как в этих самых фильмах: когда ты надеваешь жутенький костюм и ходишь по чужим домам, производя мини-ограбления запасов сладостей, все эти «кошелек или жизнь», «сладость или гадость» — никогда не для него. Но как же приятно лежать в своей комнате, украшенной какой-нибудь бумажной гирляндой из летучих мышей и маленькими свечами-тыковками, пока за окном властвует холодная поздняя осень, а на экране старенького ноутбука — хэллоуинская классика жанра. Вот и сейчас Пак Чонсон поступает мудрее, чем остальные его друзья, и идет закупаться украшениями заблаговременно. Идет один. Не беда! Немного грустно, да, что друзья не поддержали его идею и не собрались по первому же его зову заранее, вместо намеченных двадцать-восьмого-двадцать-девятого-чисел-пожалуй-никто-же-не-против, но Чонсон не обижается. Всегда проводил Хэллоуин в одиночестве и подготовиться к празднику тоже может сам. Чем ближе к магазинчику, в который он направляется, тем чаще ему попадаются дома с привидениями или ведьмами на окнах, карикатурными могильными плитами у входа или пластиковыми тыквами разных размеров — видимо, для настоящих тыкв пока рановато, к самому празднику будут выглядеть несвежими. Погода продолжает поддерживать атмосферу "осенне-жутковатой", а вороны ближе к центру города, все-таки, каркают чуть тише. Показывается нужная вывеска, и Чонсон, кутаясь глубже в плюшевый капюшон, прибавляет шаг. Этот магазинчик стоит там с незапамятных времен — еще маленьким его сюда водила мама. Старый хозяин антикварного магазина, мистер Уоллес, был старым уже тогда, но любил обновлять свою такую же старенькую лавку к каждому празднику, потому что знал, что покупатели обязательно подтянутся. С детства Чонсон приходил сюда каждый год, и со временем здесь не менялось практически ничего, за исключением обновленных витрин, деревянных оконных рам, которые сменили на пластиковые, и углубляющихся из года в год морщин на мягком на вид лице хозяина, что продолжал стоять у кассы. И даже дверь спустя все это время скрипит так же — подыгрывает общей атмосфере или на ней какое-то заклинание? Чонсон здоровается практически машинально, но за кассой никого. Немного странно, учитывая, что магазинчик этот — фактически отгороженная пристройка на территории дома хозяйской семьи, а потому места, куда можно уйти на обеденный перерыв, у мистера Уоллеса нет — либо уходить домой и закрывать магазин, либо сидеть в уютном кресле у кассы. Скрип входной двери (что была открыта, а потому Чонсон уж точно не вломился сюда!) точно уведомил его, если хозяин в магазине, а потому долго парень не думает и проходит к заставленным рядкам. Они представляют из себя шкафы высотой с человеческий рост, и уж это-то Чонсон помнит с детства — их не меняли, и если приглядеться, то можно увидеть, что где-то наверняка остались "PJ", гордо выцарапанные на деревянной поверхности семилетним Пак Чонсоном, которому было ну уж очень скучно, пока мама выбирала домой подсвечники. Время прошло, и «небоскребные» в детстве, сейчас шкафчики Чонсону по нос, а потому если очень захотеть — можно оглядеть всю лавку целиком. Он останавливается у ряда с резными свечами и не приходится даже особо стараться, чтобы найти тематические — оранжевые в форме тыковок сразу цепляют глаз. Чонсон тянется к одной, подносит ближе, чтобы понюхать, и отшатывается. Слишком ванильно. Очень много ванили. Одна, другая, третья — свечи разных форм и размеров, от запахов уже свербит в носу, но всё не то. Бродить между рядами всегда успокаивает, даже если никак не можешь найти то, что тебе по душе. Когда Чонсон пытается вытащить одну в форме шляпы ведьмы из глубины полки, по ту сторону шкафа внезапно скрипит половица, а желанная свеча медленно, но верно оказывается вне зоны досягаемости. Человек напротив схватил ее первым. — Эй! Извините, но я... — что? Увидел ее первым? Серьезно, так и скажешь, Пак Чонсон? — я увидел ее первым, — Чонсон выпрямляется и пытается разглядеть человека, который нагло свистнул то, на что он уже успел положить глаз. И не то чтобы факт, что именно эта свеча понравилась бы ему больше всех, но уж извините — дело принципа. Он правда хотел взять ее первым. Человек напротив поднимает голову, но полка оказывается на уровне его глаз, поэтому оба чуть наклоняются, чтобы установить зрительный контакт. — У вас очень красивые глаза, — вырывается прежде, чем Чонсон успевает себя остановить, но раз сказал — жалеть не будет. Это правда: у парня, что смотрит на него сквозь полку, наполненную всякой всячиной, очень интересный разрез у внешнего уголка. Он смотрел поначалу немного лениво, но после слов Чонсона совсем уж изменился в лице — оно приобрело выражение приятного удивления. — Да, но это не дает вам права ничего у меня отбирать. Даже «за красивые глазки», — глупый каламбур или грубое замечание? — Я не... — видно, что парень немного мнется, вероятно, сбитый внезапным комплиментом. То-то же, будет знать, как воровать из-под носа. — С чего вы взяли, что не я увидел ее первым? Теперь очередь Чонсона мяться. Резонно. Но даже если тяжело найти контраргумент, его нутро знает, что делать: стоять на своем до последнего. — А с чего не я? — Ну, если мы не можем узнать, кто первый свечу увидел, значит исходим из того, кто ее первый взял — решено, — незнакомец пожимает плечами и разворачивается в сторону кассы. — Стойте! Чонсон, в свою очередь, тоже вылетает к кассе, чтобы задержать соперника прям там — с поличным, отобрать «честно нажитое» и прийти к победе, как герой. Но к моменту, когда он выбегает из рядов, никого у кассы и близко нет. Пак заглядывает в соседний, туда, где стоял парень, и видит, что он... все еще стоит. И выжидающе смотрит, сложив руки на груди и мягко почесывая локоток через свитер. — Почему вы стоите? — Чонсон приближается осторожно, будто боясь спугнуть. — Вы сами сказали мне стоять. — Я не придумал, что делать дальше, — честно признается Пак. — Итак. Вы были бы не против отдать мне свечу? Юноша, что на вид его ровесник, снова ведет плечами и хмыкает. Чонсону нравится, что на его отчего-то кажущихся мужественными широких плечах повисает фиолетово-розовый свитер — это выглядит забавно, но Чонсон и сам обожает весь спектр оттенков розового (и широкие плечи), а потому не обратить внимание являлось задачей невозможной. — Не знаю... а что мне за это будет? — Чего? — Чонсон вдруг в недоумении косится на парня напротив. — Вы о чем? Что вам должно за это быть? — Ну, я уступлю вам эту свечу — а мне что? Оставлю свою комнату без украшений? Что, если я охочусь за этой свечкой год — или нет — два? За просто так отдать ее какому-то незнакомцу? Дудки, — парень вскидывает брови и смотрит с вызывом, но спокойно. Будто знает что-то, чего не знает Чонсон. Это подначивает его. — А что вы хотите тогда? В магазине полно всего! — Ну вы же мне не хотите уступать даже несмотря на этот факт. Но, — Чонсон, успевший чуть-чуть подрастерять в уверенности, после этих слов вскидывает голову, — я могу уступить свечу своему другу, например. Так же логичнее? — Возможно, доля правды есть, — Чонсон задумчиво стучит по подбородку пальцами. — Кто будет уступать незнакомцу? Другу уступить — фактически дело чести. Тогда... вы имеете в виду, нам нужно познакомиться? — Если хочешь. — Меня зовут Чонсон. Пак Чонсон. — О, у нас созвучные имена, Чонсон. Я Чонвон, — на протянутую ладонь Чонсон отвечает мгновенно, ведомый желанием скорее забрать эту несчастную измученную свечу, но внезапно останавливается, когда касается чужой кожи. Она — из блесток и хрусталя, слишком нежная и невесомая на ощупь. Человек с созвучным именем и кукольными ладонями пожимает руку в ответ нехарактерно крепко, и Пак теряется в ощущениях. Очень приятный контраст температур, заметный и нет — в цвете кожи. — Контраст чего? — Чонвон, все еще пожимающий руку, смотрит, как любопытная кошка, с каким-то пониманием в глазах. — Я сказал это вслух? — Ага, — и он улыбается. — Контраст между нами. Забудь, — Чонсон отмахивается, игнорируя горящие щеки, и внезапно вспоминает о до сих пор сцепленных ладонях. Больше не пробивает разрядами тока по всей ладони, зато до сих пор очень приятно держать его руку в своей. Но приходится отпустить, пока это не стало неловким. — А какая у тебя фамилия, Чонвон? Ты не назвал. — Могу взять твою. Устроит? Контраста меньше будет. Чонсон теряется. Молчит. Он привык, что последнее слово всегда за ним — его никто не переспорит и обычно никто не пытается дерзить, потому что бессмысленно. Не в плане, что Чонсон сам дерзкий, нет. Просто он привык много разговаривать и оказываться правым практически во всем и без лишней агрессии. Но что говорить в такой ситуации? Это флирт? Почему такой неприкрытый и фактически ва-банк? — Ну, чего ты? Буду Пак Чонвон. Ты не против? — Я? Я не против. Нет своей фамилии, а? Что за шутки шутишь? — безалаберное отношение вместе с очевидной усмешкой начинают порядком поднадоедать. — Чонвон, оставляешь свечу себе или я могу ее, наконец, купить? — Равноценный обмен: я тебе свечу, ты мне — фамилию. Идет? — Ты несерьезный. — Я серьезен как никогда, Пак Чонсон. Ну так? — Чонвон улыбается, и на щеках, словно на пшеничном свежеиспечённом хлебе, проявляются ямочки. Чонсон вздыхает. — Идет, — Пак (настоящий Пак), притопывающий нетерпеливо все это время ногой, выпрямляется и, аккуратно забирая из чужих рук свой заслуженный трофей, направляется на кассу. Чонвон сзади хмыкает. Что сейчас вообще произошло? Чонсон не уверен, отдали ли ему свечу без боя или наоборот хорошенько постарались получить как можно больше выгоды. Какой, к черту, выгоды? Шутливый предлог использовать чужую фамилию, как свою? Он даже паспорт себе поменять не сможет, они же не в брак вступили, в конце-то концов. Магазин пестрит украшениями не только в виде товара на прилавках, но и сам по себе, украшенный фиолетовой паутиной, паучками на витринах и прицепленными за нитки к потолку привидениями. Чонсон идет сквозь декорации, которых раньше здесь не наблюдал. В этом году все немного по-другому. Да, привычно, но все-таки... стиль украшений немного отличается: они кажутся более обновленными и яркими в контрасте с остальным интерьером. Молодёжно. Чонвон идет сбоку, волоча по деревянному полу вельветовые штаны ярко-оранжевого цвета — очевидно, немного для него длинноваты, в этом изюминка. Но как он ходит по улицам в дождь? Чонвон заходит за кассу, чуть поправляет рукава свитера, который ему тоже на пару размеров больше, и Чонсону уже пора составлять список тех маленьких деталей, которые он успел уловить меньше чем за десять минут знакомства, ей-богу, потому что оказывается, что Чонвон еще и очень мило прячет ладошки в рукава, натягивая их. Что ж ты будешь делать. — Это все? — Ты хочешь «спасибо» услышать? Чонвон молчит пару секунд, а потом внезапно смеется, поджимая губы: — Нет, милашка, — Чонвон ставит одну руку на стойку кассы и переносит на нее весь свой вес, немного придвигаясь ближе к Чонсону. — Я спрашиваю, ты будешь брать ещё что-то или только эту свечку? — Кто это милашка? Ты обо мне? — что за смущающие слова из ниоткуда? Чонсон взрослый парень, практически мужчина, и слышать такое из уст этого знакомого незнакомца убийственно. В любом другом случае Чонсон, возможно, и бровью бы не повел, но этот Чонвон действует на нервы своим видом, а от его взгляда горят щеки и путаются слова. Что происходит? Не сказать бы ничего лишнего. Чонвон моргает пару раз в подтверждение и снова поджимает губы, на этот открывая взору ямочки — и, внезапно обезоруженный, Чонсон не выдерживает: — А ты себя видел? Улыбаешься с этими своими ямочками, словно щеки из теста, прячешь руки в рукава, как котенок топаешь, а милый тут я? О боже, еще и флиртуешь! Чонвон в поражении отпускает стойку кассы и пристыженно встает прямо напротив. Оглядывает свои руки, что и правда по привычке в рукавах; переводит взгляд на ноги, тонущие в штанинах, и снова глядит на Чонсона. — Я, что ли, милый? — Господи, Пак Чонвон! — Чонсон психует — так проще игнорировать резко краснеющее лицо парня за кассой (из-за того ли, что сказал это вслух? Смутил?) — и достает из кармана куртки купюру. — Спасибо, сдачи не надо! Получается чуть-чуть грубо — вспылил. Смутился сам. Растерялся. Чонсон берет свечу со стола и, на эмоциях чересчур резко развернувшись, кидается прочь, к двери. То, что в ходе битвы за свечу он так и не понюхал ее, чтобы узнать, что она тоже противно-ванильная, он осознает только по пути домой. Как и тогда же понимает, что потенциальный покупатель — соперник в состязании за эту самую свечу — почему-то ему ее и продал.

***

Вечереет. Пасмурная погода держится почти весь конец октября. Чонсону очень нравится, но гулять удается редко — завалы по учебе. С инцидента в антикварном магазине прошло уже два дня, в течение которых его съедало невероятно сильное чувство несправедливости. Что-то не сходилось. Если этот прохвост просто нажился на имуществе мистера Уоллеса, будучи обычным прохожим, что запудрил ему мозги и просто так встал за кассу, значит, Пак Чонсон в тот день... украл свечу? Украл свечу в своем любимом магазине, хозяина которого знает с детства? Как можно было повестись!? Забыться, в буре эмоций и смущения от абсолютно тупого флирта не сложить дважды два! Во что этот Чонвон его втянул? Еще и взял его фамилию! Нет, это, конечно, ничего не значит, но... Чонсон любил символизм и придавать бессмысленным вещам значение. Утяжелять маленькие детали для того, чтобы было веселее жить. Как кто-то обременяет пустышки-даты в календаре великим и даже порой сакральным смыслом, устраивая помпезные праздники тогда, когда раньше день мог быть самым обычным; как красят бетонные стены в квартире в разные цвета — для уюта; как двигают мебель из угла в угол, чтобы ощутить что-нибудь новое в своей однообразной жизни; как любят некогда прозрачных незнакомцев, ныне готовые отдать свою (и забрать чужие) жизнь. Ведь вдумайтесь: вы любите того, кто какое-то время назад был вам никем. Удивительно, правда? Тогда вы не были готовы пойти ни на какие жертвы ради этого человека, вряд ли хотелось совершать подвиги или вообще что-либо во имя того, кто вам никто, а в какой-то момент вы просто... наделили его смыслом — и теперь для вас нет ничего, что встало бы прежде. Так работает все в мире. Поэтому Чонсон много думает о Пак Чонвоне — человеке, что бессовестно попросил одну важную вещь из его жизни. А Чонсон? Слишком легко согласился. Наверное, стоит вернуть свечу в магазин, мистеру Уоллесу — то, что украл, сам того не подозревая. А если тот бесчестный молодой человек всё-таки окажется там тоже (не то чтобы Чонсон надеется, но, может, вся ситуация куда проще... может, он там подрабатывал?), стоит также забрать у него свое и расставить, наконец, все точки над «е». Солнце, что и так весь день скрывается за тучами, судя по всему, сейчас уже зашло полностью за горизонт — темно. Чонсон, придя домой с учебы позже обычного, так же поздно расправился с делами и теперь, кажется, совершенно никуда не успевал. На часах — начало шестого, и, если он правильно помнит, антикварная лавка, что одна из немногих повидавших виды в этом тихом городке, закрывается совсем уж рано по меркам новомодных торговых центров и супермаркетов, где всего навалом (Чонсон все равно предпочтёт им этот старенький магазинчик). Остается молиться, что в честь пятницы и без того короткий рабочий день не сократят ещё на час. В любом случае, нужно торопиться. Начинает накрапывать, когда Чонсон приближается к знакомой вытоптанной тропке. — Чонвон! Приходится крикнуть относительно громко для улицы, по которой идет, но! Вот он — Чонвон! Стоит и возится с замком снаружи магазинчика. Хоть окна мистер Уоллес согласился заменить на пластиковые (подходящие по стилю, стоит отметить), дверь осталась деревянная, поэтому замок до сих пор плохо поддается — хозяин сам всегда жаловался. Чонвон дергается, замирает и медленно оборачивается, ища глазами источник шума. — Ты выглядишь, как вор. Мне стоит позвонить в полицию, заявить на Пак Чонвона? Или фамилию ты мне всё-таки вернешь, м? — уже тише произносит чуть запыхавшийся Чонсон, когда приближается к лавке. — Господи, Пак Чонсон! Ты меня напугал, — Чонвон облегченно вздыхает и хватается за свою плюшевую курточку в районе груди рукой с ключом в ней же — значит, не вор. — Ничего я у тебя не забирал. Ты мне сам фамилию отдал. — А свеча? — Что свеча? — Чонвон непонимающе моргает. Сегодня на нем очень мягкая на вид куртка и не такие длинные штаны, — вопрос с погодными условиями для длинных штанин отпадает, видимо, готовился — но он выглядит не менее очаровательно. А мысли бредут не туда, когда поправляет кудрявые волосы рукой. — Ты продал мне её… легально? — Чонсон не придумал, как правильно поставить вопрос. Он вообще о таком разговоре не думал, и в голове его раз за разом не прокручивал и не представлял, как снова Чонвона встретит, и как тот оденется и будет ли с ним флиртовать, и стоило ли бы пофлиртовать с ним в ответ — тоже не думал. — Легально? Мы что, с дядей Уоллесом ценные бумаги перепродаем? — Чонвон искренне веселится из-за заданного вопроса. — Что не так со свечой, Пак Чонсон? — он замечает виновницу торжества в руке Чонсона и тянется к ней, но настоящий Пак не отпускает, поэтому Паку липовому приходится поднять её вместе с рукой и оглядывать в неудобном положении, смотря снизу вверх. — Срок годности истек? Нет акциза? Прокисла? Что не так? Предупреждаю, — он резко серьезнеет и выпрямляется, глядя в глаза. Поднимает палец в воздух. — Если вы употребили товар в пищу, наш магазин не несет ответственности за пищевые отравления. Пожалуйста, скажи, что съел. Дядя Уоллес упадет со смеху, если узнает, что здоровый лоб сожрал свечку, — Чонвон этим пальцем тыкает Чонсона в щеку и вдруг заливисто смеется. Во всем этом потоке речи и мельтешащих действий у Чонсона не было и момента, чтобы возразить. Пришлось принимать насмешки, уставившись, как баран на новые ворота. Но… кто угодно, кто Чонсона знает, вам скажет: это не в его стиле. Не в его стиле молча стоять и смотреть, как какой-то мальчишка, что вообще, кажется, младше него, стоит и искренне веселится над ним же, тыкает нежными пальцами в щеку и поправляет блестящие волосы (которые, кажется, и правда в глиттере). Вообще не в стиле Пак Чонсона бесстыдно любоваться кем-то и молчать, пока ему говорят и говорят. Он мог бы сказать что-нибудь в ответ, начать возражать, вставлять свои пять копеек и, в конце концов, оставить последнее слово за собой, как делает это обычно. Но он просто смотрит и смотрит, пока смех Чонвона постепенно затихает. Они стоят там, молча смотрят друг на друга с отголосками невыравненного дыхания: Чонсон от того, что бежал сюда, Чонвон — от смеха. Постепенно все эмоции увядают, но тишина не гнетет. Чонсон спрашивает первое, что маячит на границе понимания: — «Дядя» Уоллес? — Что? — Он тебе... — Дедушка. Двоюродный, — Чонвон подходит ближе, забывая про незапертую дверь. — А что? Ты не знал ничего? — То есть свечу я не крал. И ты не мошенник? — Что?.. Я ничего не понимаю, солнышко, — Чонвон аккуратно берет Чонсона за предплечья и заглядывает в лицо, видимо, в поисках здравого смысла в глазах. Нет причин отрицать, что внезапное «солнышко» не бьет обухом по голове, но на этом внимание все равно не акцентируется. — Почему я должен быть мошенником? Как ты украл свечу, если заплатил за нее? При мне же. Что случилось, Чонсон? Шестеренки снова медленно приходят в работу, и Чонсон не настолько поражен новой информацией, сколько облегчен и... смущен? Каким нежным взглядом на него смотрят, как одаривают теплом в голосе, заботой в жестах. Они ведь друг другу никто. Почему «солнышко»? Почему гладит пальцами по предплечью вверх-вниз, пытаясь успокоить, как ему кажется, надвигающуюся панику? — Я просто... подумал что, — Чонсон поворчивает их руки так, чтобы обхватить своими запястья Чонвона, и опускает взгляд на тонкие замерзшие пальцы. Парень подрагивает от холода, но все равно внимательно слушает. — Я подумал, что ты и правда обычный прохожий, каким пытался казаться в начале. Что попал в магазин, пока мистера Уоллеса не было, и решил развести такого простофилю пустым флиртом. На деньги. Их-то я отдал, но потом понял, что раз за кассой сидел не продавец, то... мы оба совершили бесчестный поступок. Я думал ты преступник, как и я после того что сделал. — «Бесчестный поступок»? Ты из какого века вылез, м? — Чонвон снова хихикает, но когда не встречает ответной реакции, в миг становится серьезным. — Пак Чонсон. Взгляни на меня? Чонсон не хочет. Упорно продолжает разглядывать аккуратные ладошки, бездумно перебирая в руках чужие пальцы, пока одна из них не выпутывается и не поднимает его за подбородок. Так аккуратно. Если бы была возможность подобрать костюм на Хэллоуин для Чонвона, Чонсон бы выбрал костюм феи. Потому что Чонвон весь такой яркий, с блестками в волосах, и от него, кажется, пахнет зефиром или конфетами с клубникой и сливками, может, жвачкой; потому что кудри у него снова падают на лоб, и Чонсон смахивает их сам освободившейся рукой, ведь у Чонвона обе заняты Чонсоном; потому что все его движения слишком мягкие и аккуратные, и касается он, кажется, чего угодно на свете так, будто боится сломать ненароком — может, боится сломаться? — Я — сын племянницы мистера Уоллеса, хозяина этого самого магазина. Мы родственники, я сейчас подрабатываю здесь, на время, пока мистеру Уоллесу не станет легче. — Что случилось с..? — Все в порядке, — рука, державшая все это время Чонсона за подбородок, взлетает еще выше, как только на его лице показывается беспокойство. Чонвон мягко гладит его щеку. Слишком мягко и ничего не боясь. — Не волнуйся. Дядя просто потянул спину. Кто угодно из семьи мог выйти вместо меня, но... Я думал, ты знаешь, кто я такой, — Чонвон опускает руку и вместе с ней неловко взгляд. — Я вижу тебя каждый год в конце октября. Ты нечасто сюда ходишь, но как штык перед Хэллоуином. — Ты видел меня? — Ага, я в это время каждый год частенько в гостях у дяди, потому что перед праздниками ему нужна помощь с товарами. Я запомнил тебя несколько лет назад. Флирт не был «пустой», как ты выразился, ага. Чонвон отчего-то выглядит пристыженным. Себя отчего-то хочется стукнуть по лбу. Но Чонсон лишь молча наблюдает за тем, как парень отворачивается к двери и снова пытается справиться с настырным замком. — И что ты... ты так хотел со мной познакомиться? — В смысле «так»? Ну, ты мне понравился, но моей целью не была охота за красивыми мальчиками с увлечениями Хэллоуином, не надейся, — толчок бедром в дверь, — я правда просто помогал дяде, — еще один. — Дай теперь я помогу, красивый мальчик, — Чонсон легонько двигает Чонвона от двери в его же манере — так, будто тот хрупчайший из хрусталя. — Эй, не дразнись. Мне тут и так жутко неловко. — Это тебе за тот ужасный флирт в магазине. Не делай так больше ни с кем. Я правда очень испугался. — Прости. Ты классный. Я подумал, ты поддерживаешь общую атмосферу и прикидываешься, что меня не знаешь. А ты и правда глупыш. — Пак Чонвон, — с нажимом, сурово. Не надо с Чонсоном играть в игры, правда. Вся ситуация и так предельно непонятна. — Я просто слишком перенервничал. Чонсон налегает всем весом на непослушную дверь, подпирая плечом, и только тогда просовывает длинный фигурный ключ в замок, что наконец поддается. Он отстраняется с чувством удовлетворения. Получается, Чонвон испытывает к нему симпатию, что ли? Это вдохновляюще. На кончиках пальцев снова знакомый ток, когда Чонсон передает ключ (временному) владельцу, а внутри подогревается чувство собственной важности. Приятно помочь человеку, в котором... нет, который заинтересован в тебе. — Спасибо. А что сейчас? Когда больше не нервничаешь. Почему продолжаешь вести себя по-дурацки? — Чонвон принимает ключ и снова вскидывает брови. Он что, так пытается смахнуть неловкость от собственного признания? — Я не по-дурацки себя веду... — Все еще нервничаешь рядом со мной? Мне стоит узнать что-то, о чем я еще не осведомлен, м? — Чонвон подходит и легонько толкает его плечом, сразу отстраняясь. — Мечтай. Это не я тебя только что по щекам гладил. Чонвон тормозит. Смущенно отводит взгляд в сторону и вздыхает. Мини-победа. — Это не я перебирал твои пальцы в своих руках. Ладно, один один. В тишине они выходят на тротуар. Чонвон предупредил, что живет не с дядей, а просто приходит в рабочие часы, и что его дом находится минутах в тридцати отсюда. «Можно тебя проводить?» «Ага» Прямо так — без пререканий и уловок просто сказал, что не против, чтобы Чонсон его проводил? Это что-то новенькое, но об этом говорить не стоит, чтобы не смущать его сильнее. Дождь, что вот-вот собирался пойти, видимо, передумал. Славно, спасибо за возможность замедлить шаг и дать Чонвону рассказать о себе. Как выяснилось, под правильным углом он очень разговорчивый. Любит смотреть фильмы в жанре «антиутопия», не любит читать книги в жанре «антиутопия». Все вокруг сравнивают его с котом, но на котов у него аллергия. В школе у него самые широкие плечи среди одноклассников (чем он сильно гордится до сих пор, будучи в старшей школе). Обожает блестки. Считает, что тыквы к Хэллоуину — слишком муторно. Чонвон интересно рассказывает и так же прекрасно слушает. Когда он наклоняется, чтобы переспросить интересующую его деталь, не боится показать ребячество, а глаза блестят так, будто всю жизнь ждал, что именно Чонсон расскажет ему обо всём на свете. «Тебя называют Джей? Ты Пак Джей? Как тот певец, что ли?» Выясняется, что Чонвон и правда младше Чонсона — еще одна причина, по которой можно его дразнить. Ну, или Чонвон сделает это первым, обзывая его стариком — вполне в его стиле. Пак раньше встречал таких людей и знает, что их способ флирта не для него. Чонсон любит нежно и искренне, вкладывая душу в человека, ждет того же в ответ, и даже если речь идет просто о мимолетном флирте ради флирта — простите, «дерганье косичек» не для него. Но Пак Чонвон. Почему-то это цепляет. Впервые в жизни не отталкивает и не кажется способом сбежать, которым они обычно скрывают свои настоящие чувства. Потому что Чонвон и не пытается: прямо говорит о том, что думает, и показывает уязвимости, открыто смущается и об этом говорит. Кто-то бы сказал, что опрометчиво, но его понять можно. А Чонсон и не злодей, чтобы с ним боялись открывать нараспашку душу. А еще вдруг хочется дразниться в ответ. — Вот здесь я и живу, — Чонвон кивает в сторону дома, что украшен практически больше всех в этом районе. Не чересчур, но призраков, бус и конфетти, развешанных на окнах, явно больше, чем где угодно. Даже ведьмы в полный рост, висящие на метлах, подвешенных под потолок на крыльце. — Ага, работа родителей, — кивает Чонвон, когда видит удивленный взгляд Чонсона. — Я не особо фанат, но мама считает, раз дядя торгует такими штуками, то нужно на полную катушку. Каждый праздник у нас фактически рекламная кампания его товаров, типа. — Это очень круто! Чонвон, передай своим родителям, что... вау... Они так заморочились! — Чонсон неотрывно разглядывает украшения. — Рот закрой, милашка, а то муха залетит, — внезапно Чонвон подходит ближе и обнимает старшего, кладя голову между шеей и плечом. Обвивает руками сверху, чуть приподнимаясь на носочках, чтобы «ничтожную разницу в росте, отстань, не настолько уж ты и выше меня» стереть совсем. Чонсон практически не тормозит, когда прижимает младшего за талию к себе, и... вау. Нет, комментарии излишни. — Или я — вместо мухи. Береги губы. Чонвон отстраняется и, словно ужаленный, бежит прочь, к дому. — Спасибо, что проводил! — кидает напоследок младший и скрывается за дверью. Картонные ведьмы у входа покачиваются от поднявшегося ветра. Боже, какой же ребенок.

***

Чонсон не думал, что в этом году все будет иначе. Не думал, что придется оставить свой диванный марафон страшилок, каждую из которых видел минимум десять раз; не думал, что будет собирать костюм из подручных материалов в последний вечер перед «днем икс», изгваздавшись в клее и бутафорской крови. Но вот он здесь: крепко сжимает в руках корзинку из пластика в виде жутко улыбающейся тыквы и морально готовится позориться, произнося заветные «кошелёк или жизнь!», стучась в чужие двери. Ну, как двери. В одну конкретную. А теперь выслушайте. Нет, Чонсон очень этот праздник любит, не считает его традиции детскими или просто глупыми, но это вообще не для него. Вот ни капли. Другие? Пожалуйста! Очень чудесно, когда люди сплачиваются для такой светлой цели, общаются друг с другом, смеются, чтят корни праздника и по сей день. Чонсону не нравится быть непосредственным участником, но можно наблюдать со стороны. А когда в картину вписывается парень по имени Пак Чонвон — Чонсон готов менять правила игры. Он зайдет всего лишь в одну дверь. Постучится, скажет, что проходил мимо и вспомнил о Чонвоне, они поболтают, а дальше... дальше Чонсон не придумал. Было бы уместно позвать его погулять или просто попросить номер? Что вообще происходит? Чонсон Чонвону нравится. Значит ли это, что он может хотеть общаться с ним ближе? Потому что Чонсон не против. Он тоже очень и очень хотел бы этого. Может, они сдружатся, будут ходить гулять холодными осенними вечерами, нарезая круги по парку. Разговаривать обо всем на свете, потому что Чонвона приятно слушать и Чонвону приятно рассказывать. И он смешно шутит. Иногда обидно, конечно, когда шутит над самим Чонсоном, но это не беда. Почему-то от его шуток пунцом покрываются щеки или уши и немного горячо в груди, чуть-чуть стыдно. Но Паку это нравится. Может, Чонсон и не захочет забирать у него свою фамилию. А может, позже они начнут ходить друг к другу в гости и... Чонсон никогда не целовался. Боже, мысли уносит не туда — пора брать себя в руки. Он разглядывает улицу: по обеим сторонам, наконец, все дома в украшениях. Тридцать первое октября встречает самой подходящей погодой — на улице не жарко, но и не холодно, как бывает порой. Для костюма Дракулы самое оно. Чонсон провожает взглядом детей и взрослых, снующих туда-сюда по парочкам и группами, разукрашенных вычурно и скромно. На самом Паке что нашёл — белая рубашка, измазанная в «крови», для которой пришлось гуглить и очень долго прикидывать, как именно должна разбрызгиваться кровь во время укусов. Поверх — купленный в последний момент «плащ графа Дракулы», что выглядит откровенно дешево и со статусом ну никак не сочетается. Чонсону в принципе плевать. Взглядом выцепляет нужный дом издалека — тот выглядит наряднее всех. И теперь встает другой вопрос: стоит надевать поддельные клыки? Боже, крови было более чем достаточно. Чонсон даже не уверен, что младший оценит, но стоило попытаться слиться с толпой, чтобы Чонвон не счёл сталкером или типа того. Зашел в гости потому что проходил мимо — и все в день, когда даже незнакомца можно пустить на порог без задней мысли. Как все хорошо складывается. Клыки забыты — лежат в кармане черных брюк, и бог с ними, на такое Чонсон не подписывался. Он набирается смелости и нажимает на звонок. — Здравствуйте! Когда дверь открывает женщина средних лет, Чонсон тушуется. Он же ведь не пришел сюда действительно давить на жалость и выпрашивать конфеты. Что говорить-то? А если это и не дом Чонвона вовсе? Заходил он точно сюда, значит... — Здравствуйте, миссис... Кто? Ну не миссис Пак ведь, боже мой. Он так и не спросил у Чонвона его настоящей фамилии, той, что от рождения. — Миссис Ян, — она мягко подсказывает, когда видит, как парень на ее пороге теряется. Она очень чуткая и нежная, как на первый взгляд. Чонсону кажется, что она точно могла бы быть мамой Чонвона, потому что иметь один лисий разрез глаз на двоих — преступление. Так значит, Ян? — Ты чего-то хотел? Или ты к Чонвону? — Я Пак Чонсон, приятно познакомиться, Миссис Ян. Я друг Чонвона... да! Я к Чонвону, вы не могли бы, пожалуйста, его позвать? Он дома? — Дома, дома. Погоди, я сейчас за ним поднимусь. Женщина тепло улыбается и поспешно уходит по крутой винтовой лестнице наверх, как и сказала, а через минуту оттуда же Чонсон слышит спешный топот. — Чонсон? Привет, — Чонвон чуть тяжело дышит и искренне удивляется. — Ты почему здесь? Все в порядке? — младший указывает на кровь на рубашке и внимательно смотрит в глаза. — Да, все хорошо, она ненастоящая. Я граф Дракула. Привет, — Чонсон расплывается в глупой улыбке и ничего с собой поделать не может. Черт, нельзя так скоро и так стремительно. — Привет, — улыбка Чонвона из обычной приветливой внезапно вырастает в довольную и однобокую — такое часто происходит когда младший... смущается? Будто не может себя остановить и продолжает улыбаться до сведенных щек. Такой довольный. Чонвон снова путает всех и всё, когда внезапно подходит и обнимает Чонсона вместо приветствия, становясь на носочки. — Чего пугаешься опять? Не обнимался никогда? — гудит куда-то в шею. — С парнями я обычно за руки здороваюсь. Чонсон окольцовывает его талию как в прошлый раз — и если в прошлый раз комментарии были излишни, то сейчас. Боже, он, кажется может соединить свои ладони на животе Чонвона, если очень постарается — настолько у этого мальчика тонкая талия, настолько ее приятно держать в руках и гладить, вычерчивать линии — наверняка — тоже очень приятно. Он всегда прячет ее за мешковатой одеждой, а для зашедшего чуть дальше Чонсона это — новый и приятный сюрприз. Он не думает ни о чем плохом, просто... это ощущается очень хорошо. — А ты против? — когда на пороге собственного дома к тебе котенком жмется парень, который уже признался тебе в симпатии, да еще и первым? — Я? Ни капли. Чонвон отстраняется и отходит чуть назад, воровато оглядываясь за плечо: на первом этаже никого, и это не может не радовать. Было бы неловко. — Ну так что? — он упирается головой в дверь и выжидающе смотрит. — Кошелек или жизнь? Типа... Чонвон две секунды молчит и после сразу грудно хохочет, хватаясь за ручку двери. — Не говори мне, что ходил и собирал сладости по домам. У тебя корзина пустая. Черт, об этом как-то не подумалось. Надо было для приличия насыпать туда что-нибудь из дома — казалось бы, что правда делом занимался. — Ты просто первый на пути. — Единственный? — Возможно. — Проходи. Чонсон предполагал, что Чонвон позовет его в гости (не надеялся, несколько дней отчаянно вырисовывая в голове сценарии того, как все пройдет, неа, а просто предполагал), а потому надел свои выходные носки. Они располагаются у Чонвона в комнате: берут немного сладостей из корзины для детей, которые будут заходить на протяжении всего вечера, запасы из полки над раковиной. Чонвон снова интересно рассказывает и превосходно слушает, подпирает щеку рукой и заглядывает снизу вверх, лежа рядом на кровати. На ноутбуке идет фильм, за окном темнеет. — Боишься страшилок? — спрашивает Чонвон. — Не очень, на самом деле, но атмосфера прикольная. Когда с кем-то, вообще не страшно. — А я всю жизнь боялся Песочного человека. Я боюсь, что меня украдут во сне, знаешь. — Сказок боишься? Серьезно? — Чонсон хихикает и, лежа рядом, переплетает их ступни в воздухе. — Песочный человек не трогает детей, которые спят, во сне ты ему не нужен. Вот если бы засиделся допоздна — другое дело. — Останешься на ночевку? Проследишь, чтобы я точно вовремя лег, — Чонвон приближается к лицу Чонсона, но вместо предполагаемого поцелуя в щеку или губы он целует его плечо и остается там, глядя на Чонсона снизу вверх. От внезапного действия в животе что-то трепещет и хочется обнять Чонвона очень и очень сильно. Смущение отдает в голову жгучим опьянением, а желание поцеловать его первым мерцает вспышками на горизонте сознания. Чонвон слишком милый и нежный для него — кажется особенно, когда наедине. — А если это я тебя украду во сне? Не боишься? — Я уже украл твою фамилию, мне не страшно, — Чонвон чмокает его плечо еще раз и, откатываясь от старшего, переворачивается на спину. — Ну когда же ты будешь действовать, м? — выдыхает в потолок. — Моя фамилия или жизнь? — Чего? Это ты так переделал «кошелёк или жизнь»? — Ага, — Чонсон смотрит на него с дальнего края дивана кровати в полтора и с улыбкой любуется, думая, что же в понимании Чонвона «действовать». — Значит, выбираю твою фамилию. Мальчик закрывает глаза и улыбается шире, когда чувствует чужое тело над своим. Решившись, Пак нависает, опираясь на руках по обе стороны от головы Чонвона, и смотрит сверху вниз. — Такой красивый. Чонвон отворачивается, видимо, из-за всё же присутствующего смущения. Черт, как же приятно смущать кого-то. Когда твои действия вызывают неизбежный трепет в чужом сердце, стоит только захотеть. Наверняка Чонвон чувствует приятное тепло, колющее волнение и узел в животе — все благодаря Чонсону, и от этого у самого Чонсона кружится голова. — Так ты больше не Ян Чонвон? — А ты мне предложение делаешь? — Чонвон поворачивается на звук собственного имени. В глазах сначала недоумение (не понял, откуда знает его фамилию, что ли?), потом — вызов. Чонсон опускается на руках и целует его в губы. Ни о чем не думая. В голове пустой лист и щелчок пальца, объявляющий команду, — всё. Целоваться, оказывается, куда приятнее, чем пишут в книжках или показывают в фильмах. Когда ощущаешь это на себе, то понимаешь, что никакие буквы и даже самые талантливые актеры не передадут сопутствующие чувства. Когда не только губами сминаешь губы, языком цепляешься за язык, а всё-всё: стучащее в ушах сердце, сбивающееся от простых касаний, еще до всего, дыхание и трясущиеся руки. Когда другой человек в твоих руках горит и одновременно млеет — непередаваемое чувство. А когда это тот, кто в твоей голове продолжительное количество времени и мысли не покидает ни на шаг, то... черт, как же волнительно сделать что-то не так. Но Чонвон отвечает активно, будто ждал этого слишком долго и рассчитывал именно на такой исход. Лежа под Чонсоном, он закидывает ногу на его талию, а рукой держит шею. И когда начинает дрожаще поскуливать в чужие губы — Чонсон понимает, что, кажется, делает все правильно, даже если действовать приходится фактически наугад. — Прости, — пыхтит Чонсон, отстраняясь. — Можно тебя поцеловать... было? — Нужно, — Чонвон смотрит блестящими глазами неотрывно, и в животе у Чонсона завязывается очередной щекочущий нутро узел, что приносит с собой головокружение и отчаянные мысли. Он не готов сегодня идти на что-то большее, но разгоряченное тело, очевидно, реагирует по-своему. Чонвон гладит его по щеке, большим пальцем по губе и рвано выдыхает. — Ты бы знал, как долго я этого ждал. Была бы моя воля — попросил бы поцеловать себя еще там, между полок в лавке. Под Чонсоном и с растрепанными волосами он будто в сцене из фильма. Грудь вздымается и опускается, губы в слюне (и Чонвона, и Чонсона), щеки раскраснелись. Младший улыбается, будто только что победил весь мир. Это он так рад тому что Чонсон его поцеловал? В старшем — внезапное желание зацеловать его лицо, трепетно касаясь губами каждого сантиметра, горячих покрасневших щек, невероятно красивого изгиба носа. В его руках Чонвон больше не хрусталь, а жвачка со вкусом бабл-гам: гнется и следует за каждым его движением, ластясь, ласковый, освежающий и сладкий одновременно. В мюзикле на фоне поют актеры в истинно жутких костюмах на сцене, но для Чонсона единственная музыка — сбившееся дыхание Чонвона. — Я не целуюсь со всеми подряд. Откуда мне тогда было знать, что я тебе нравлюсь? И долго ли? Чонвон хихикает и тянется вверх, к губам Чонсона, одновременно толкая его на бок. Они чудом не сносят стоящие прямо на кровати конфетницы и тарелку с чипсами. Младший закрывает ноутбук. — Мы можем полежать так? Я очень хочу, чтобы ты меня... трогал. Когда ты сверху, у тебя заняты руки. Чонсон кладет ладонь на бедро младшего, что скрыто под длинным свитером, и бездействует ровно до момента, пока Чонвон сам не берет его руку и... медленно заводит под одежду, кладя на талию. Там — табун ощутимых мурашек на коже, вставшие дыбом мягкие волоски и очень приятные на ощупь изгибы. Чонсон ведет рукой вверх-вниз, мягко оглаживая косточки, а Чонвон смотрит вниз, между ними, тяжело дыша, — туда, где под собственной одеждой скрывается крепкая и теплая рука. — Знаешь, я мог бы прямо сейчас кончить только от этого. Тебе бы даже не пришлось ничего делать, — Чонвон шумно выдыхает и шутит, переводя взгляд на лицо напротив. Они оба заметно возбуждены, гормоны и бушующее либидо вместе с пылкими и долгими поцелуями — смесь гремучая, но они выбирают разговаривать. — Не знаю, я заметил тебя лет пять назад, но намеренно обращал внимание — последние года два, наверное. Не считая этот, — наконец, отвечает на заданный вопрос Чонвон. — Ты все это время в меня влюблен? — неверяще охает Пак. — Ну, ты какой-то слишком самонадеянный. Быть влюбленным и обращать внимание — две разные вещи. Ты мне понравился, привлек, если хочешь. Но я даже не уверен, что влюблен в тебя сейчас. Пока рано говорить, — лежа на боку он умудряется пожать плечами, смущенно отводя взгляд в потолок. — А я да. — Что ты да? — Чонвон округляет глаза и перестает дышать. — Я в тебя уже влюблен. — Думаешь? — Мне так кажется. Ты смешной и очень милый, даже когда не пытаешься. И очень красивый, еще тебя безумно хочется поцеловать. Вот это для меня странно, — Чонсон серьезно вглядывается в лицо напротив. — Правда, Чонвон, я еще никого не хотел так внезапно, никто не занимал мои мысли на постоянной основе... я всю неделю о тебе думал. Не переставая. — Боже, какой ты ванильный, — Чонвон накрывает его рот рукой, — не говори больше в жанре мелодрамы, умоляю, — он хихикает и чмокает Чонсона в губы сквозь собственную ладонь. — Кажется, мне повезло носить твою фамилию. Они целуются лежа на боку, впервые исследуя друг друга руками. Позже — на кровати у стены по инициативе Чонсона, который спустя всего десять минут расхрабрел достаточно, чтобы вырывать из Чонвона тяжелые вздохи и тихие стоны. Пак, вдавливая за широкие плечи младшего в стену, переплетает их ноги, складывая свои сверху, чтобы оказаться как можно ближе. В какой-то момент кажется, что и за слоем одежды Чонвон поймет, что возбуждению из-за простых поцелуев предела уже нет, но. Пока ничего делать они с этим не будут. Слишком рано. Слишком неловко, и неизвестно, что делать дальше. Пока достаточно только разомлевшего Ян Пак Чонвона в его руках, который смешно клюёт носом (в буквальном смысле: тычется носом в его щеку, на большее неспособный) и заваливается в сон после сессии поцелуев, сменяемой двадцатиминутной сессией марафона фильмов (на дольшее без губ друг друга их не хватает) — и так по кругу. В ночь Хэллоуина Чонвон засыпает как маленькая ложечка, а просыпается в ноябре — большой ложкой, с опухшими губами и трепетом в сердце.

***

кошечка 1 ноября

ты оставил у меня свои клыки на тумбе вампиреныш

оставь пригодятся нам в следующий раз

ты и без них кусался что надо что же будет с ними а утром, когда ты убегал, не был таким смелым

я не убегал ты меня смущал специально!

а я после вчерашнего подумал что ты не милашка, а секси совмещаешь?