Зов пустоты

Мертвое к мёртвому, живое к живому — так вроде говорят. Малфой раньше эту фразу вообще не знал. А теперь не то, что знает — понимает её полностью. Он и сам не заметил, как стал её олицетворением. Всей её сутью. Мертвецом среди живых. Точнее — выживших. Выживших в войне, которая уже вроде и закончилась, а в чужих глазах — в те редкие моменты, когда Малфой в них решается посмотреть — отчётливо видны всё новые и новые бои, всё новые и новые жертвы. А ещё боль — настолько физически ощутимая — что собственные глаза решительно хочется выцарапать, только бы той болью самого не задело рикошетом. При условии, что внутри у него вообще осталось что задевать. Там события, которые если и можно скрыть с тела одеждой и парой заклинаний — то во взглядах они один хер отражаются тошнотворно живыми воспоминаниями. Теми, которые Малфой пытается игнорировать. Про забыть и речи не идёт — Малфой сам по себе живое их напоминание. Хотя, с живым тут спорно. Поэтому он и ломится каждую ночь туда, где ему самое место. Туда, где ни в чьих глазах он нихрена прочитать не сможет. Туда, где тихо-тихо и пахнет вымокшей землёй. Он и не думал, что станет частым гостем на кладбище, спрятанном недалеко от запретного леса. Что станет с маниакальной дотошностью присматривать за последним пристанищем того, кто при жизни дал непреложный обет присматривать за самим Драко. Снейп по своей ролью прекрасно справился. А вот Драко проёбывается даже сейчас, потому что практически каждую ночь обнаруживает на могильной плите свежий букет лилий. Небольшой и скромный, словно бы собранный вручную. И стоит лишь немного приглядеться, как становится совершенно ясно — каждый белый лепесток зачарован заклинанием, не дающим им завянуть. На каждом ни единого изъяна, ни малейшего несовершенства, ни одной даже мелкой крапинки. Малфой точно знает — Снейп цветов бы не потерпел. Не тот он человек. Не те у него принципы. Он бы сейчас на это глаза закатил и прошипел что-нибудь резкое, ядовитое, по-снейповски острое. А потом вышвырнул этот веник и скрылся в сырости подземелий. Что, собственно и собирается сделать сам Малфой. Что, собственно, он делает последние несколько месяцев пребывания в почти восстановленном Хогвартсе. Что, собственно, ему тут ещё делать? Он сам приложил руку к тому, чтобы всё к ебени матери разрушить. Не только Хогвартс, разумеется — чужие жизни, судьбы, себя в их глазах до основания. Он сам старательно вел себя к всеобщей ненависти. Которой, почему-то становится все меньше. Которой ему катастрофически не хватает, потому что оказывается — у нормальных людей, кроме ненависти к нему, есть свои дела. Свои заботы. Своя жизнь — у тех, кому повезло выжить, конечно же. Оказывается, нормальным людям до Малфоя дела нет вовсе. Оказывается, равнодушие куда страшнее самой зверской озлобленности. Малфой не знал этого раньше. Малфой знает об этом сейчас, как никто другой. У Малфоя не осталось ничерта. У Малфоя метка на левом предплечье и чудовищная пустота внутри. У Малфоя вся жизнь по пизде, когда у других после войны — она только начинается. А ещё букет этот сраный из лилий, который он сжимает пальцами до сочного хруста стеблей и уже закидывает руку, чтобы подбросить его в воздух, да прямо там и спалить инсендио. Чтобы пепел по ветру и темные пятна по осям глазниц от секундного яркого пламени. Но что-то вынуждает его остановиться, настороженно прислушаться, пока внутри всё покрывается льдом. Пока чьё-то присутствие не становится ощутимо-реальным. За год нахождения бок о бок с темным лордом, Драко обзавелся внутренним радаром — научился ощущать приближение людей спиной. Определять по шагам кто вот-вот вырулит из-за угла. Научился быть готовым к круцио сквозь искаженную безумием улыбку и нечеловеческий хохот. Научился замечать каждый чертов шорох, только бы сохранить призрачное ощущение контроля над ситуацией. Хотя контроля ему никто на деле не давал. Он напоминает себе, что лорда уже нет, что его смело с лица земли, рассеяло в воздухе, но тело и мозг помнят по-разному. Предплечье неконтролируемо печет четко по очертаниям проклятой метки, которую Драко не раз и не два пытался вывести. В башке гудит кровь, в башке мыслей рой, в башке снова всплывает его — слишком живой — образ. Палочка на готове и с языка почти срывается защитное заклинание, когда в паре метров от Драко слышится неожиданно спокойное: — Не думал, что тем, кто выкидывает мои цветы, окажешься ты. Неожиданно знакомое. Неожиданно на сотую долю секунды Драко испытывает облегчение, которое сразу же стекает холодным липким потом по виску. С которым он наконец понимает, что палочка в руке вот-вот переломится от того, как он в неё вцепился. Напряжение никуда не отступает, зато отступить приходится самому Драко, потому что кажется — под грузом навалившимся на его плечи, ноги вот вот затянет в землю, куда не так давно закапывали сотни трупов. И среди них Драко самое место, если бы только не: — Поттер. — собственный голос, кажется, изъела ржавчина. А может быть, Драко попросту отучился он ненавистного имени, которое слишком долго не позволял себе произносить. Он прочищает глотку, всё ещё пытаясь взять себя в руки и спасибо, блядь, Мерлину, что в темени Поттеру никак не удастся разглядеть, как остаточный тремор дрожью вгрызается в тело. — Какого хрена ты тут забыл? Драко ёжится зябко, кутается поплотнее в мантию, которая от ночного мороза если и спасает, то от людей, которые к Малфою с вечной мерзлотой ещё с первого курса относятся — нет. И когда он совершает очередную ошибку — на Поттера оборачивается — то отшатывается ещё на пару дюймов. Отшатывается, как от чего-то чужеродного, неестественного, неправильного. Тут же хочется проморгаться, а ещё лучше глаза протереть, потому что видит он совсем не то, чего ожидал. Если не приглядываться, то Поттер тот же. Тот же уродливый шрам, те же безобразно потрёпанные очки, изгвазданные полы мантии, словно он спецом нормальной дорогой не ходит, а выбирает исключительно слякотные окольные. Но Малфой зачем-то приглядывается. Малфой зачем-то замечает. Малфой зачем-то видит то, что для его глаз явно предназначено не было. Видит нечто на Поттера лишь отдаленно похожее. Видит нечто меланхолично-уставшее, что тот судорожно пытается от Малфоя скрыть, но не успевает. Видит, как тот забивает на это, морщится сам на себя и нелепо взмахивает точно таким же букетом, который до сих пор у Малфоя в руке: — Принес новые. — он кивает на могилу Снейпа, неожиданно более ухоженную, чем другие. На место, куда собрался новый букет водрузить. — Эти ты собирался выкинуть, не так ли? Снова. Собирался, да. И сделает. И будет делать до тех пор, пока чертов Поттер не перестанет таскаться сюда. Потому что одним своим присутствием он всё пространство занимает — вон от него даже луна за тучами скрылась. Даже она его напряжного вида не выдерживает. Даже ей захотелось спрятаться подальше от той тяжести, которая в глотку вместе с воздухом забивается и Малфою катастрофически не хватает кислорода. И он уверен — эту тяжесть Поттер с собой притащил. Этой тяжестью его всего пропитало. И название у этой тяжести есть, тут не нужно быть ёбаным гением, чтобы настолько знакомое чувство самому не узнать: — Ими ты вину не загладишь. Малфой снова смотрит. Снова ищет. Снова — с самого окончания войны и до сих пор — не находит в Поттере той ярости, что видел в нем всегда. Дурацкой и праведной. Правильной. Потому что если бы не не эта ярость, его бы ещё на первом курсе прикончили. Прикончили последний шанс на спасение магического мира, который уже успешно катился в ебеня. От слов Драко у него ни единой эмоции. Ни единого движения — Драко начинает сомневаться дышит ли тот вообще. На слова Драко он только лениво плечами пожимает — слишком сдержанно, слишком невыразимо. Слишком не по-поттеровски. И отвечает скорее, чтобы забить натянутую паузу. На автомате чеканит, ни единым оттенком свои слова не окрашивая: — Это не вина, Малфой. Кто и таскается сюда из-за вины, так это ты. Это должно было прозвучать как минимум обидно, с ярым желанием задеть, попасть по самой болевой, по самой незаживающей месяцами ране. Как максимум — ментальным плевком в лицо, оплеухой наотмашь, после которой челюсть ноет и гул в ушах. Это звучит настолько сухо, что Драко даже размышляет пару секунд, а стоит ли вообще что-то ему в ответ говорить. Стоит ли тратить своё время на это. Блёклое, едва отличающееся от полого манекена в магазине мадам Малкин. Люди под империусом и то поживее будут. Малфой видел. Малфой знает. На мгновение кажется, что все свои силы Поттер тратит лишь на то, чтобы удержать в себе ту всепоглощающую тяжесть, которая из него один хер сочится. Но Драко отмахивается от этой мысли — слишком уж она нереалистичная. Слишком уж ему не хочется травиться проблемами Поттера, которых наверняка и нет вовсе. А вот по старой памяти отравить его самого — кажется идеей не настолько хреновой: — О, ну да, а герой войны приходит на кладбище каждый сраный день, потому что ему нехуй делать. — Драко в открытую щерится одной из тех улыбок, которые и сам ненавидит. За которые сам бы себе с удовольствием въебал до кровавых соплей. На которую Поттер смотрит совершенно отсутствующе и навряд ли вообще её замечает. И Драко пробует снова. — Ты и цветы эти дрянные собираешь по той же причине. — слова почему-то горячат на языке, почему-то сплевывать их всё труднее, почему-то хочется заткнуться и прополоскать рот чем-нибудь отвратительно крепким. Почему-то у Поттера даже хмурой складки меж бровей не появляется. А Драко почему-то от этого только хуже. И он цепляется за последнее, что этого дебила со шрамом сможет расшевелить. — Лучше бы тащил эти веники девчонке Уизли, или после пары трахов с ней уже не так интересно? Где-то рядом отчётливо слышится хруст суставов, как если бы руку сжали до яростной дрожи и Драко с ёбаным восторгом ожидает вспышки боли куда-нибудь в лицо. А может быть гневного толчка в плечо, и следом сразу же кулака в самое солнышко, чтобы не вдохнуть, не выдохнуть. Чтобы лёгкие схлопнулись и лихорадочный кашель кровью. А потом из-за деревьев выходит блядский фестрал. А потом Драко понимает — хрустят не суставы вовсе, а ветки под черными копытами. А потом Драко смотрит на Поттера и ужасается его ненормальному спокойствию. Его ненормальному отсутствию. А потом Драко действительно прилетает охренительно болезненным ударом, разве что не физически. Драко прилетает его тотальным равнодушием. Навылет. Почему-то это больно. Почему-то, когда Поттер начинает говорить, хочется его поганый рот зажать. Наложить силенцио. Уши себе совершенно по-детски зажать, чтобы только не слышать это чудовищно отстранённое: — Я сам разберусь что мне делать. И всё. И тишина. И взгляд сквозь Драко, словно его и не существовало никогда. Словно их этой семилетней вражды и не было. Словно Драко не был одним из худших людей в жизни Поттера и одной из причин эту жизнь ненавидеть. Только вена лбу возле шрама подозрительно вздутая, как если бы сердце — или что там у героев сопротивления вместо сердец за рёбрами — наконец начало качать мазутную кровь. Только ветер пронизывающий в спину хлещет, словно подсказывает Драко отсюда поскорее валить. Валить, а перед этим бросить ядовитое: — В таком случае, разберитесь с тем, чтобы я тебя тут больше не встречал. — и уже шаг в сторону замка делая, впечатать в чужой грудак букет с такой силой, чтобы с того сорвало лепестки. Чтобы с Поттера сорвало эту приставшую к роже восковую маску. — И херню эту забери, он не любил цветы. И срывать там походу нечего. Разве что, собственные ожидания в клочья — ведь Поттер невозмутимо глядит на помятые цветы и хладнокровно смахивает с мантии почти невидимую пыльцу. Словно его личность зелёным огнем авады подчистую стёрло, оставив лишь способность непонятные фразы выдавать: — Цветы нет, а лилии — да. Голос его слегка изламывает полынной горечью, но Драко об этом уже не думает. Драко вообще в душе не ебёт о чём Поттер говорит. Драко убеждается, что от Поттера держаться надо дальше, чем от Годриковой впадины в ночь 31 октября, давно ушедшего 1981 года.